Читать книгу "Как рушатся замки"

Глава 6. Двое

Обочины окутывал туман – сизый, плотный, как занавесь, от земли и полупрозрачный у изломанных ветвей. Словно трусливый зверь, он не заступал за низенькую ограду из камней, не дотрагивался до насыпи. Тропинка как бы разделяла его пополам: даже небо над ней – сплошь чернильное полотно – не пачкали грязные клубы. Через марево не пробивалось ни звука: чудовища, чьи глаза вспыхивали то там, то здесь красными точками, подходили вплотную – протягивай руку и ощупывай плоть, – но не нападали. Они молчаливо взирали из укрывающей всё хмари – свет фонарика влёк их, они зачарованно следовали за ним. Манил их и безошибочно узнаваемый запах человека: сладкая кровь текла по венам, в груди билось сердце, под кожей напрягались мышцы… Они б рвали их зубами, раздирали когтями, а кости, что тонкие палочки, с хрустом ломали да обсасывали.

Собственные шаги на сей раз не отдавались глухими ударами – Эйвилин не слышала их. До неё не доносилось дыхание, хотя казалось, что в этой тишине оно будет раздаваться громким боем набата.

Бесшумно покачивался бумажный фонарик. Девушка подобрала его у тропинки, когда тяжёлое сновидение отступило: он стоял рядом с левой ладонью. Внутри мерцал огонёк – весёлое пламя, – и среди мрачного безмолвия от него единственного веяло жизнью. Теплом. Его реальность подтверждал ожог, пульсировавший на пальце; в первые мгновенья после пробуждения Эйвилин не поверила, что вернулась в кошмар без начала и конца, и коснулась оранжевого язычка. Боль не выдернула обратно – в настоящий мир. Однако привела в чувства: если её снова забросило сюда, на месте оставаться не стоило. Вряд ли у чудовищ длинная память: они не вспомнят, как собратьев разметало по деревьям.

И на спасителя надеяться бессмысленно: девушка не представляла, где очутилась. Помог бы он ей дважды – вопрос ещё более сложный. Дал ведь понять: ей не рады. Благородство незнакомца явно не обременяло.

Холод терзал. Эйвилин куталась в насквозь мокрое платье. С него стекала вода, но принцесса никак не могла вспомнить, откуда та взялась. От дрожи стучали зубы. Боль в босых стопах свелась к монотонной пульсации – камешки, устилавшие тропу, стёрли подошву в кровь. Чем дальше девушка ступала в темноту, тем отчётливее ей представлялась дорожка из кровавых следов, которая тянулась за ней. В предыдущий её визит хватило капли, чтобы голодные твари – обитатели этого искажённого мира – набросились на неё. Теперь они не лезли. Выжидали в мутной пелене тумана, когда она свернёт не туда, сойдёт с насыпи. Или всё-таки боялись: в черноте, за искорёженными силуэтами деревьев, водились монстры пострашнее. С ними мелким сошкам не потягаться, не договориться. И объясниться они не дадут – обратят алой пылью ленивым движением запястья. Может, ей посчастливилось набрести на самого лояльного из них: её-то не развеяли по округе. Всего-то обозвали полукровкой и выпроводили из астрального кошмара в реальный.

Пейзаж не менялся. Марево не рассеивалось, и всегда беспокойные тени боязливо скребли под грудной клеткой. Они не высовывались и тогда – кругом шептала иная тьма. Не часть неё – бесконтрольное естество, не на шутку пугавшее Эзру и стиравшее грани между допустимым и одержимостью. Из этой чужой тьмы будто сплеталось пространство; она ощущалась тяжёлой древней вязью, которую не способны расплести ни потрясения, ни беспощадное время. Только теперь она не взывала к девушке, не подговаривала её остаться. Кроме десятков огоньков, взиравших из мглы, Эйвилин сопровождала могильная тишина. Она давила на барабанные перепонки. От напряжения в затылке скапливалась боль, и одиночество – самая угнетающая часть её бесконечного блуждания – крепче сжимало хватку.

Страх никуда не делся. Напротив, минута за минутой он рос, множился, науживал нервы на иголки. От него тряслись руки – фонарик ходил ходуном, – дрожали губы, и слёзы – позорный показатель слабости – подступали к глазам. Девушка всё чаще озиралась, оглядывалась назад. За ней не гнались. Тропа за спиной утопала во мраке – таком пустом и кромешном, что напрашивалось сравнение со зрачками мертвеца. Свет не разгонял его – он будто сомкнулся стеной, отрезая обратный путь. Эйвилин бы и не осмелилась вернуться. Там её не ждало ничего – всё те же холод и тьма. Только вот настойчивый голосок, прорывавшийся из глубины сознания, велел бежать, и девушка беспричинно ускоряла шаг.

Как в издёвку над её отчаянием, нога за что-то зацепилась. Не удержав равновесие, принцесса со вскриком упала. Колени и локти стукнулись о землю. Бумажные стенки фонарика вспыхнули. Огонь ярко осветил пространство перед ней – и через миг погас. Темнота схлопнулась – девушка сжала хвостик фитилька неверными пальцами: зажгись, зажгись… не бросай, не предавай. Остатки тепла угасали в ладони. Упрямство больше не удерживало слёзы – они потекли по щекам, но не от рези в ссадинах – от беспомощности.

Не в силах совладать с дрожью, Эйвилин судорожно обняла плечи и зарыдала. Чувство обречённости захлестнуло её. Перемешалось с измождением: сколько времени она не позволяла себе заплакать? Спину не гнула, словно палку проглотила, смотрела твёрдо, пока во внутренностях трупными червями шевелились сомнения. Не жаловалась, не горевала – что заведённая кукла, не помнившая себя вне круговерти противостояния. За кого она боролась? За остывшие тела родителей? За презиравший её народ? За прошлое, которого не возродить ни войной, ни магией? За этим всем терялась настоящая она… будто пожирала себя: сначала глазные яблоки – чтобы не видеть пролитой крови, потом сердце – чтобы не испытывать агонии, за ними мозг – чтобы не размышлял, не задумывался, не просил остановиться. Прокалывала барабанные перепонки – лишь бы криков не слышать. До ран раздирала предплечья – под одеждой не заметят, но нервы расплетутся из узелка… на время. И после снова ногтями по струпьям – алые ручейки по чёрным венам. Тени ехидничали: слабая, ничтожная, слишком человек. Нечто важное в Эйвилин ломалось под их напором, и собственное отражение начинало кривить губы в чужой ухмылке.

Её с головой окунали в омут помешательства, а волю сопротивляться она почти исчерпала. По ночам, спрятавшись от забот в тревожных снах, она захлёбывалась смоляной жижей – чьи-то пальцы смыкались на шее и придавливали ко дну. Жидкость глушила крик, после него мутнеющее сознание заполнял истерический задыхающийся смех. Из тела ускользала жизнь, однако хватка не разжималась – она усиливалась до тех пор, пока барахтанье не прекращалось, пока зрение не застилало кромешное ничего и девушку не выбрасывало обратно в окутанную сумраком комнату. Первым она всегда видела лицо Эзры. Он склонялся над ней, хмурый от беспокойства, и она, едва совладав с собой от страха, тянулась к нему – к тёплой, живой груди, к бьющемуся сердцу. Возле мужчины спокойнее не становилось. Тени корчились позади. Насмехались.

– Прости, что не могу избавить тебя от кошмаров.

«Не кошмары», – одними губами бормотала Эйвилин, ощущая, как на горле наливались синяки.

Наутро, рассматривая кровоподтёки, которым не нашлось бы трезвого объяснения, она в оторопи думала: однажды ей не позволят вынырнуть.

Неужто это с ней и произошло?

Жуткая мысль отрезвила её. Она разогнулась, ощупала землю и, утерев слёзы, поднялась. Перед ней разверзалась чёрная пасть: ни тропы, ни деревьев, ни чудовищ. Она не представляла, куда ей идти, но смерть больше не казалась привлекательной. Сражаться ей, может, и не за что, зато есть с кем. Не для того она из кожи вон лезла, чтобы уступить кому-то шанс загнать Элерта на дно и отреза́ть от него по кусочку: Вильм Берг, Лессия, Илхами Осгюр, Азеф Росс… И напоследок, финальным штрихом, – маленькая, удивительно живучая Лис. На неё планы отдельные. В самом конце – когда от него только сила воли останется.

– Не ходи!

Крик раздался поразительно громко, едва ли не над ухом, и Эйвилин испуганно шарахнулась в сторону. Обстановка менялась. Прямо на её глазах окружение обретало призрачные очертания: сначала вырисовывались силуэты деревьев – видимо, она упала, споткнувшись о корень одного из них, – затем между ними, петляя, проступала дорога, а на ней – двое. Они не замечали её.

Внутри неуверенно шевельнулась надежда. Девушка подступила к краю тропы и, махнув рукой, прохрипела:

– Эй! Вы слышите меня? Вы знаете, как отсюда выбраться?

Незнакомцы не обратили на неё внимания. Они отдалялись: женщина уже пропала из вида, окликавший её мужчина через миг тоже скрылся за поворотом. Принцесса в нерешительности стиснула ткань юбки. Пойдёт за ними – и непременно угодит на пиршество притаившихся тварей. В тот раз её лихо сцапали: она и понять толком не успела. Впрочем… Эйвилин покосилась на расстилавшуюся впереди тьму. Выбор у неё невелик. Нет особой разницы: брести наугад или догнать странных людей… На монстров они не похожи, хотя не исключено, что её заманивали специально.

Тени оживились, заворочались. Их суета отдавала предупреждением, но девушка уже переступила через ограду из камней. Неуверенность стиснула её пуще прежнего. Шаги давались с трудом, от внезапно схватившей паники конечности наливались свинцом; тело как бы деревенело, не слушалось. Ей пришлось опереться на ствол для поддержки – затряслись колени. Прикосновение к твёрдой, холодной коре напомнило о скалах, заслонявших Тэмпль с моря и с суши. О Парящем Дворе, взиравшем на город и горизонт с высоты полёта птицы; о каменной лестнице, ведущей от сада к изрезанному волнами берегу. Откуда-то издалека – из прошлого – донеслись рокот прибоя, ворчание чаек. И за ними, чуть уловимо, – мелодичное пение мамы. В горле запершило. Девушка зло утёрла глаза и почти бегом кинулась за незнакомцами. Этот мир играл с ней. Измывался.

– Постой, говорю!

Эйвилин опешила. Она узнала его – демона-лиса, искусно прикидывавшегося арканистом среди смертных. Теперь иллюзия не прятала ни хвосты, ни уши, и от обычного облика сохранился лишь пёстрый костюм-тройка. Его пальцы с длинными когтями сомкнулись на запястье женщины. Она обернулась. Бумажный фонарик качнулся. Блик упал на лицо со сведёнными бровями.

Её тоже невозможно было не узнать.

– Не ходи, Лис, – мучительно повторил Сонхи.

Девушка не улыбнулась на его унизительно-трогательный тон, не отшутилась и не вырвалась. Губы задрожали. Она мотнула головой, словно скрывая в темноте слёзы. Её не смущала собственная нагота. Бледная кожа казалась почти прозрачной – тонкой и хрупкой, как пузырь. Под ней паутинками мерцали вены, сходясь в сферу света внизу живота.

– Я не могу, – через силу выдавила она. – Мне…

Он крепче сжал её руку.

– Я не отпущу. Тебе рано здесь быть.

Надтреснуто засмеявшись, она потрусила перед собой фонариком. Язычок пламени вспыхнул ярче.

– Меня нет, Сонхи. Я мертва.

– Пока что поправимо, – отрезал он.

– Мёртвые не возвращаются.

– А я тебя верну, – не отступал он. – В Немире ценят сделки.

Плечи девушки опустились. Вся её поза, вялость кричали о смирении с безысходностью.

– Ты не спросил, хочу ли я назад. Соглашусь ли с ценой.

– И не подумаю спрашивать. Я всё-таки демон: желания людей меня не волнуют.

Его взгляд задержался на пульсировавшей внутри неё сфере. Не до конца сознавая, что делает, Эйвилин потянулась к ним. Силуэты растворились – что миражи в пустыне.

– Эхо Немира, – поделился равнодушный голос. – Память о минувшем.

Принцесса вскрикнула, интуитивно отмахнувшись от неизвестной опасности. Напрасная предосторожность: ей не угрожали. На поваленном дереве, справа от дороги, сидел мужчина с вороньими крыльями. За его спиной ореолом выстроились огоньки. От них блестели перья и переливалось изящное одеяние, расшитое серебристыми нитями. Он держал овальный веер с красивым узором; из-за иллюзии освещения ей привиделось, что изображение двигалось: ветер шевелил деревья, с них срывалась листва и неслась к верхушкам гор. Однако затем падал снег, укрывая пейзаж белым покрывалом, из-за горизонта выплывало розовое солнце – не иллюзия, картинка правда изменялась.

– Ты за мной следил, – выдохнула девушка и, не справившись с порывом, посмотрела на место, где недавно разговаривали Лис и Сонхи.

– Приходится приглядывать за неприкаянными душами, – откликнулся он. – Обязанности Хранителя.

– Раньше ты со мной общаться не хотел. Что изменилось?

– Ты вторглась в мои владения без разрешения. Полукровкам закрыты пути в Немир, – с прежним безразличием проговорил он, – но в смерти равны все.

Он встал и не торопясь подошёл к застывшей принцессе. Разум словно отдалился, задвинул её поглубже, лишив возможности трезво оценить сказанное. Она уставилась на мужчину. До неприличия красивые черты не выражали эмоций. В чёрных зрачках царила бесстрастность. Он ничуть не походил на жуликоватого повесу Сонхи.

Она впилась ногтями в ладони. Это не принесло облегчения. В смерти? Что он хотел сказать? Зачем?..

Не откликались и тени.

Не успокаивали.

– Я умерла?

– Ещё нет.

– Что значит «ещё»? Почему я…

«Должна быть мертва», – затрепетало в мыслях. Она не сумела завершить фразу.

Крыло задело босую стопу, когда он встал рядом с ней. На кончиках цвет перьев плавно переходил в серый; их было много, очень много, и ей представилось, как он взмывает вверх, а они – редкие выпавшие перья – кружатся в воздухе единственным напоминанием о нём.

– Смертные недолговечны. Сколько отмерено, столько живут.

Он скучающе прикрылся веером. Беседа явно не вдохновляла его. Поманив её, как собачонку, он направился туда, откуда она пришла.

Рассердившись, Эйвилин дёрнула его за рукав. Он ничуть не переменился в настроении: захват разжал молча, но кости хрустнули, боль пронзила насквозь. Девушка ахнула. Он привлёк её к себе за локоть.

– Отправь меня обратно, – яростно выпалила она дёрнувшись.

– Из посмертия выхода нет.

– Если его нет, то каким чудом Лис до сих пор дышит? – прошипела она, не прекращая вырываться. – Сонхи спас её!

В черноте, заполнявшей радужку, отразился отблеск колдовского пламени.

– Вот оно что. Ты встречалась со старым хитрецом? Сладко ему живётся среди таких же ничтожеств?

Память услужливо нарисовала ночь в квартире: его руки на бёдрах, требовательные прикосновения губ к горячей коже, сладкий запах… Она на миг зажмурилась, прогоняя морок. Демон презрительно ухмыльнулся. Во рту сверкнули ряды острых зубов.

– До чего убогое зрелище.

К лицу Эйвилин прилил жар стыда. Она рванулась резче. С хрустом порвалось кружево.

– Не смей лезть в мою голову!

– Думай тише, полукровка. Не то услышу не один я.

– У вас каждый второй мысли читает?!

– Я вижу отражения желаний. Это вы, смертные, сочинили «чтение мыслей». Вам нравится обманываться, что кто-нибудь способен понимать вас без слов.

Он продолжал тянуть её к тропе, спрятавшейся где-то за мёртвой рощей.

– Мне наплевать на твои проблемы с нетерпимостью, – процедила девушка. – Я задала тебе вопрос: как выбралась Лис? Считай предсмертной прихотью, если угодно!

Он меланхолично вздохнул, всем видом демонстрируя неудовольствие. «Какой же мерзкий тип!» – негодовала она.

– Вы слишком много времени расходуете на ненависть и месть. У вас его нет.

– Я не обращалась к тебе за советом!

– Я их не раздаю. К чему полудохлой полукровке советы? – Она скрипнула зубами, а он договорил: – Старый прохвост выторговал её жизнь за цену, которую она сама бы ни за что не заплатила. За тебя, полукровка, никто ничего не предлагает. Ты пуста.

Она со злостью стукнула его кулаком по плечу. Раз, другой – пока он не перехватил, не отпихнул её с такой лёгкостью, с какой запустил бы детский мяч, и принцесса, кувыркнувшись, не столкнулась затылком с корнем.

«Жалкая».

«Слабая».

«Смертная».

«Поднимайся!».

«Переруби ему костяшки! Выдерни крылышки!».

«Он нас обидел?.. Он над нами смеётся…»

«Убей его… Сожги».

«Пусть дрожит…»

«Ты и мы – целое…»

Сердце ухнуло, потяжелело. Его пронзила ужасная, оглушающая боль, и Эйвилин с содроганием свернулась калачиком. Из груди вырвался то ли стон, то ли хрип. В ушах зазвенело от знакомого визга.

Девушка с трудом приподняла веки. Возле неё на боку лежало треснувшее надвое зеркало. Половина отражения улыбнулась ей.

«Ты и я – одно и то же».

Издалека зазвучала мамина колыбельная.

Эйвилин открыла глаза. Над ней возвышался демон.

– Люди вечно усложняют.

Мужчина дотронулся до неё, намереваясь поднять, но сразу отпрянул. Тень рассекла пространство перед ним. Из пореза на подбородке выступила кровь. Непроницаемое выражение разбилось об удивление. Он дотронулся до раны. Сломанный веер, которым он прикрылся, валялся у подола. Изображения на нём замерли и растворились, как брошенный в воду рисунок.

Заулыбавшись, девушка медленно встала. Тени любовно льнули к ней, и чужеродная неприязненная тьма Немира не трогала их, не прогоняла. Она трусливо спряталась за спиной Хранителя.

Он не спешил нападать, будто в размышления погрузился.

– Надо же… Полукровка с душой Демона Лиса. Любопытно.

Эйвилин приложила палец к губам. Захихикала.

– Не рассказывай ей. Пусть будет нашим с тобой секретом. До смерти.

Подхватив веер, он взмахнул им, разгоняя набросившуюся на него темноту.

Девушка исчезла. Меж корней валялся осколок зеркала.

арбор, 20, 1906 год

 
Тихо плачет вечер,
И грустит луна.
Гаснут в замке свечи —
Комната темна.
 
 
Спи, моя малютка,
Снов не наблюдай,
Каждую минутку
Рушься… исчезай.
 
 
Смерть – твоё рожденье.
Ты её прими.
Станешь излеченьем
Мира от чумы…
 

Сквозь сон Эйвилин ощутила ласковое поглаживание по волосам. Она всхлипнула. Неподъёмное тело не подчинялось. Откуда-то – наверное, через окно – в помещение лился свет.

– Мама… – голос сорвался. Во рту было сухо.

На лоб лёг нежный поцелуй.

– Я с тобой, моя девочка. Я больше тебя не покину.

***

арбор, 21, 1906 год

Красная комната редко принимала гостей. Она пряталась на нижнем этаже за чередой поворотов и переходов; дверь практически сливалась со стеной – от любопытных её загораживала занавесь из флюменов, осенних роз. Проститутки её сторонились: их пугало восточное крыло, наряженное в бордовое, коралловое, алое, с развешенными в коридорах портретами, которые, по слухам, выли по ночам, с дурманящим ароматом магии, пропитавшем лестницы, обои, мебель. Притом среди них бродила другая байка: девушки, приглашённые в Красную комнату, зарабатывали огромные деньги, хотя и не помнили, с кем провели вечер.

Сегодня в ней собрались трое. Они говорили негромко – не из опасения быть разоблачёнными. Их вынуждала привычка, приобретённая за годы тайных собраний.

В камине затрещало. Из него вырвался сноп искр.

Мужчина хмыкнул. Старая имперская монетка, которую он прокатывал между пальцами на протяжении разговора, оказалась прижата к столу.

– Не стоит забывать, что рассуждения в сослагательном наклонении мы отбрасываем. Ближе к жизни, господа!

В ответ донёсся короткий смех. Женщина стряхнула пепел с мундштука и элегантно поднялась. Второй присутствующий лениво потянулся в кресле, а затем последовал ее примеру.

– Мистер Росс всегда прав, – изогнулись тонкие губы. – С нашей стороны неправильно дожидаться угрозы. Лучше устранить её заранее. Так сказать… предупредить последствия.

– Вы меня поняли, – кивнул мужчина. Он подложил купюры под бутылку вина и, расстегнув пуговицы на кителе, бросил его на спинку дивана.

– Я поняла, – благодушно отозвалась она. – Но, с вашего позволения, побуду зрителем. Моя помощь не слишком нужна, верно? Скорее, поддержка.

– Да, ваше вмешательство пока ни к чему.

Второй открыл перед ней дверь, дождался, когда она скроется за лестницей и, громко крикнув: «Ани!» – осклабился.

– Я бы ей не доверял.

Вино наполнило бокал. Мужчина отстранённо всмотрелся в его рубиновые переливы.

– Сто лет не брал в рот алкоголь. А с прошлого года начал. – Договорив, он проглотил залпом и налил ещё. – С доверием у нас сложно. Тебе я тоже не доверяю. Но тебе выгодно быть здесь. И ей.

– Я люблю деньги.

– А она – власть.

– Как будто тебе власть безразлична!

Мужчина в задумчивости забарабанил по подлокотнику.

– Нет. Я хочу закрепиться на моём месте. Хотя и за страну я радею, в отличие от вас. Не зря же в революцию лез на верхние трибуны. У меня есть планы, есть цели. Я собираюсь превратить Сорнию в силу, с которой придётся считаться этому поганому лицемерному миру. Но пока Элерт мешается под ногами, мы никуда не сдвинемся.

– Обратно к монархии, как вариант, – прыснул второй и, прежде чем его собеседник это прокомментировал, плеснул себе вина. – Выпьем за то, чтобы Его Светлость Элерт Катлер сгинул на виселице, и верёвка не оборвалась!

Мужчина поджал губы и молча выпил.

Конец первой книги