Читать книгу "Как рушатся замки"

Глава 4. Падение

арбор, 12, 1906 год

О ноги тёрся серый кот по кличке Мистер Несчастье. Его подобрали месяцев пять назад: бедняга, едва шевеля перебитыми лапами, приплёлся к ним под дверь. На его утробные крики выбежала Сесиль – дочь лорда Фильдмера, помогавшего им с продовольствием, – а за ней вышла Эйвилин. Зрелище было жалкое, бедняга будто под трамвай угодил: половина хвоста отсутствовала, шёрстку заливала кровь, заднюю лапку он подживал под себя, дышал тяжело, с хрипами. Сесиль тут же разревелась от жалости и принялась подзывать кота настойчивым «кис-кис-кис». Через минуту он ткнулся носом ей в ладонь – и девушка заревела громче. Эйвилин, игнорируя вопрошающие взгляды обитателей дома, вынесла полотенце, куда они завернули израненное животное. После этого его долго отмывали в душе, натирая шерсть вонючим дегтярным мылом. Кот не сопротивлялся – тихое «мяу» прозвучало в начале банных процедур больше для соблюдения формальностей.

– Не выживет, – с сомнением констатировала принцесса, глядя на слабо вздымающуюся грудку.

Под слоями крови, грязи и Всевышний знает чего ещё обнаружились следы укусов на боку: видимо, малышу досталось от собак. Эйвилин налила на раны антисептик, заработав в процессе несколько царапин, после чего перевязала. Расстроенная Сесиль унесла его на кухню – покормить.

– Кошки живучие, – поделился Эзра. Он заявился в середине операции по спасению и помогал убирать со стола бинты. – Через пару дней он будет носиться по коридорам, вот увидишь.

Она только головой покачала: не верилось, что умирающий кот придёт в себя. Однако предсказание мужчины сбылось, и через считанные дни мохнатый превратился в любимца дома. Он отлавливал мышей, с удовольствием валялся на коленях и по нужде просился на улицу. По неизвестным кошачьим соображениям для сна он облюбовал комнату Эйвилин. Сворачивался клубком у неё в ногах, урчал от поглаживаний, но почему-то сразу возненавидел Эзру: шипел, выгибая спину, стоило тому возникнуть на пороге. Мужчина отвечал ему взаимностью, то есть выпроваживал из помещения за шкирку. Их собственническая война веселила девушку, но до утра она позволяла оставаться лишь коту – лорд Партлан растворялся в рассветных сумерках, мазнув по щеке поцелуем на прощанье. После его ухода она, бывало, смотрела в окно на дым из труб стекольного завода, а мысли уносились в далёкий, старый Тэмпль с его шпилями. Ей вспоминались узкие улочки, широкие проспекты, дома с облупившейся от сырости краской, величественный порт и мамин сад, в котором обитал маленький вредный эльф. Уцелел ли он после революции? Эзра сказал, что часть лабиринта выгорела от попадания зажигательной бомбы. Может, и его дуб тоже сожрал пожар? Мистер Несчастье безукоризненно угадывал её настроение и спешил по-хозяйски улечься к ней под бок. Она чесала его за ухом, чтобы вскоре проскользнуть обратно в сон. От утомления ей даже кошмары не снились.

Эйвилин досчитала до пяти, сверилась с часами и спустилась в подвал, где за широким столом уже собралась половина «диссидентов», как окрестили их в газетах. В нарушение запрета некоторые курили. Другие обсуждали что-то на повышенных тонах – в ход шла активная жестикуляция, выкрики и нервные попытки схватить оппонента за грудки. Их удерживали за плечи женщины, которые, очевидно, не скандалили из гордости: положение преступников не вырвало из старшего поколения благородных манер.

Сопровождавший принцессу кот прыгнул на незанятое кресло. Из-за спин вынырнула тоненькая, светленькая Сесиль в платье с цветочным узором. Она подняла Мистера Несчастье на руки, принявшись ласкать под мягкой мордочкой.

– Олли задерживается, – сообщила девушка с нотками паники в голосе.

– Пока рано волноваться, – отрезала Эйвилин и постучала костяшками по поверхности стола.

Шум утих. Все повернулись к ней. Взвинченные, взмыленные от духоты и спора. На мужчинах простые наряды. На женщинах безвкусные платья. Никто не заморачивался по поводу высокопарных речей или маломальского формулирования мнений в сдержанной форме. С каждой неделей она всё отчётливее видела в них не аристократов, а людей из новостных сводок – тех самых «диссидентов», обездоленных «выкормышей старого режима».

– Нам надо убираться из Шарно, – без предисловий выступил бывший чиновник по фамилии Норкост. – Кто-то сдал диверсионную группу. Их зажали, как сельдь в бочке, и перестреляли! Я уверен, что их подставили!

Люди одобрительно загудели. Эйвилин опустилась на стул.

– Или они допустили ошибку. Нас там не было, – вставила она, – к чему эти пустые истерики?

Группа, возглавляемая Пирсом, попала в засаду минувшей ночью. Судя по информации от источника Эзры, их поджидали: вигили засели на крыше комиссариата с винтовками, часть из них заблокировала подходы, когда Пирс с командой зашли внутрь сквера. По неясным причинам живых «законники» не брали – перебили всех до единого и не пожалели пуль на контрольный в лоб. Эйвилин, услышав об устроенной кровавой бане – семь человек, они потеряли семь человек! – не могла найти себе места. В голову навязчиво лезло одно: им мстили за Кея, из-за него усилили посты, из-за него вигили с большим рвением взялись выбивать двери «подозрительных соседей».

Прошло уже два дня, как они встретились с ним в баре. Девушка закрывала глаза и видела кровавую лужу под его телом. Ей снова казалось, что это происходило не с ней, что если ущипнуть себя за запястье, то она очнётся в мягкой, тёплой кровати в Парящем Дворе. Кей не предавал, Лессия не бежала в Сутен, революции не происходило, а родители обсуждают какую-нибудь дипломатическую поездку за чаем в обеденной зале. И Элерт – проклятый, невыносимый Элерт – гоняет гвардейцев на стрельбище, повторяя непреложное: «Выносливость – половина от вашего успеха!».

Она продала бы душу за такую реальность, потому что от её реальности воняло смертью, порохом и гарью.

О подозрениях насчёт Кея она не рассказала ни Эзре, ни кому-либо другому. Нервы и так натягивались струной. Рубить по ним ножом было бы слишком опасно. Она боялась предположить, каких дел могут наворотить в панике её последователи.

– Пирс всегда был предусмотрителен, – нахмурился Норкост. – Мы проработали его маршрут неделю назад, никто не допустил бы просчёта. Сколько мы готовились к подрыву комиссариата? Месяц? О каких ошибках вы говорите? Им засаду устроили!

– По-твоему, среди нас завёлся засланец вигилей?

Она сцепила пальцы и положила на них подбородок. Не в последнюю очередь её интересовала реакция. Люди шокировано умолкли, будто до настоящего момента подобная возможность ими не рассматривалась.

Им будто в голову не приходило, что тот, с кем они в обед делили хлеб, мог вечером пить чай с каким-нибудь лейтенантом «законников». После всего, что свалилось на Эйвилин за прошедший год, она бы не удивилась шпиону в их рядах. В смуту каждый выживал, как умел – это она уяснила раз и навсегда. Голубая кровь не кормила.

– Молчишь, Норкост? Ты не к тому вёл?

Под её цепким взглядом мужчина отшатнулся от стола. На его щеках и лбу проступили красные пятна. Он посмотрел на окружавших его людей, в их испуганные глаза, сжал кулаки и с пущим напором надвинулся на принцессу:

– Что, если и к тому? Что вы предпримете? Пирс и его ребята мертвы, от Олли нет вестей, а дрэговы «власти», – последнее он чуть ли не выплюнул, – дышат нам в затылок. У вас есть план? Есть хотя бы идеи, как нам поступить? К этому нельзя относиться легкомысленно! Нельзя никак не отреагировать! Хотите знать моё мнение? Мы по уши в дерьме – вот что я скажу!

Он с шумом набрал воздух. С небольшого расстояния, которое их разделяло, Эйвилин заметила лопнувшие в его глазах сосуды.

– Я…

Горло сжалось. Она умолкла и опустила руки. Слова не шли. Она понятия не имела, что ему отвечать. Их долгосрочный план – самоубийственная рабочая схема, но бессистемная, построенная на везении. Они заморачивались над продумыванием той или иной диверсии, однако в основном цели выбирали пальцем в небо. Для них не существовало «первоочередного», «наиболее важного»: чем сильнее ущерб, тем успешнее миссия. Довести дело до конца – такая установка давалась группам. Потери были незначительными и не особо заботили девушку: на вакантное место до сих пор быстро находилась замена, люди присоединялись к ним, потому что не находилось альтернатив. Точнее, альтернативы существовали – целых три: покончить с собой, просочиться через границу или попытаться поелозить на коленях перед революционерами – вдруг в них взыграет человечность и они позволят обратиться в паспортное бюро за документами. Обычно с аристократией не церемонились. Страна отторгала их на подсознательном уровне.

Не во всех взыграла гордость. Кто-то и правда предпочитал пойти на сделку с совестью, проглотить унижения и склониться перед новым режимом. Другие подбирали верёвку покрепче: через балку, в петлю – и готов. Большинство отваживалось на борьбу, но воевать терактами их не учили, им не показывали, как выживать в стане врага, а ведь таковым являлось громадное государство. Им не выдавали пособий по контрреволюционной деятельности, когда революция уже отгремела, флаги поменялись, народ их возненавидел, и союзники – жалкие трусы – огрызнулись хиленькой блокадой на убийство монарха-соседа. По мере роста государственных учреждений, притока в армию, восстановления производств вера в победу таяла. Республика Сорния жила несмотря ни на что и вопреки. От их маленького вредительства почти не было толку. Умные головы начинали задумываться, голоса всё громче шептали о бесперспективности их подпольного предприятия. И до настоящего момента никто не решался высказаться лично перед Эйвилин.

Ощущение переменившихся настроений застало её врасплох.

Люди ждали комментария. Ей виделось нечто отвратительное в их бледных, истощённых фигурах, в несуразной одежде, в страхе, который проникал под самую кожу. Их показное величие захирело, и на его замену пришла слабость. Теперь они напоминали дикое, перепуганное стадо. Ничто не отличало их от челяди, когда-то погоняемой ими кнутами. Только что народ, за столетия привыкший гнуть спины под ударами, умел выкарабкиваться из трудных ситуаций. Эти же, благородные, ныли и ругались. Они всё хватались за титулы, чины, за потерянное богатство, фамилии – много чего, обратившееся хламом. Вот и сейчас они таращились на неё в надежде, что единственный выживший член императорской семьи придумает верный выход – избавит их от проблемы. Бесполезные идиоты.

Они в одинаково плачевном положении. Она смотрела в будущее не дальше них.

Тени мягко обвились вокруг запястий, защекотали у уха.

«Люди жалкие».

«Слабые…»

«Не бойся…»

«Послушай…»

«Мы лучше них. Мы уничтожим наших врагов».

«Мы опустим мир на колени».

«Отпусти».

«Отпусти… мы – одно целое».

Шёпот срывался, перерастал в гул. По стенам текла чёрная жижа. Эйвилин приказала себе не смотреть. Она резко поднялась. Стул упал. Грохот разрушил хрупкую тишину.

– Мы не закончили в Шарно. Они и раньше за нами гонялись. Пусть ищут. Я никуда не уйду, пока от этого города угольки не останутся. Я вас не держу, господа! Дверь вон там – сбоку от лестницы. Струсили – выметайтесь.

Она дошла до ступеней, ведущих наверх. У стеллажей под покрывалом проступали очертания ящиков со взрывчаткой. Сто пятьдесят шесть штук. В воспоминаниях всплыла прекрасная вечерняя набережная, наводнённая жителями и туристами. За ней – древний, великолепный центр с его мощёной площадью, фонтанами, ресторанами и храмами. Под ним пролегали туннели – бесконечный лабиринт коридоров, расположенный непростительно близко к поверхности.

– А вообще-то, Норкост, идея у меня есть. Как много взрывчатки нам понадобится, чтобы разнести в щепки Площадь Восстания?

***

арбор, 13, 1906 год

Наутро Олли не объявилась. Смутная тревога одолевала Эйвилин весь день, и после бессонной ночи она передала записку кое-каким друзьям из местной еженедельной газеты. Если кто и мог откопать сведения, помимо информаторов Эзры, то только они, причём не вызвать подозрений или не привлечь ненужного внимания. Искать материалы для статей – их работа, и вряд ли кого-нибудь удивляли журналисты, цеплявшиеся к госслужащим с каверзными вопросами. В несомненное преимущество выделялось и то, что они обладали всевозможными связями в аппарате, умели подмазаться к коллегам и в кратчайшие сроки вывалить в тезисах раздобытую информацию. Поэтому к пятнадцати часам девушка держала вафельную салфетку из закусочной, на которой мелким почерком написали три предложения: «В полдень посетила ресторан „La creem“ с не известным персоналу молодым человеком, не из военных. В XIV с четвертью вошла в Бюро информации, покинула его в начале XV часа. В участках её нет, в полицейский и военный комиссариаты арестованные не поступали четверо суток».

Она сожгла записку. Чувство тревоги лишь возросло. Олли же не сквозь землю провалилась, значит, попала в беду и замела следы. Она и прежде пропадала на несколько дней, хотя всегда находила способ послать им пару строк с банальным «Я в порядке».

Следующая дурная новость поступила к вечеру: в подпольную типографию, занимавшуюся печатью контрреволюционных листовок, нагрянули вигили. Из десяти человек улизнуть получилось у двоих, и по их клятвенным заверениям «законники» отработали прежний сценарий – перестреляли штаб прямо у подвала. Ни с кого не потребовали ни показаний, ни признаний, ни сотрудничества – выстроили у стены да дали команду «Огонь!». Кара попала на камеру фотографа. Редакторы подсуетились, и журналы побогаче втиснули в вечерний выпуск короткие язвительные статейки с «ура-патриотическим» посылом. Взвинченный Эзра завалился к Эйвилин в комнату с номером «Ежедневника», пахнущего свежей краской: на обложке в беспорядке лежали тела, а на корточках перед ними сидел мужчина в офицерской фуражке. От вида его сосредоточенной физиономии девушку передёрнуло.

Добычей любовался.

– Они действовали по наводке, – сказал Эзра, после чего скомкал выпуск и зашвырнул его в камин, который не разжигали минимум год.

Эйвилин обхватила плечи и отвернулась к окну. С запада заходил дождь: грязно-серая туча, набухая, медленно подползала к городу. На горизонте сверкало. Ветер трепал деревья.

– С чего ты взял? Может, они давно следили за типографией.

– Нет. За ней приглядывали парни из конторы Леймара, их владельцы – старые друзья. Наёмники бы заметили слежку, – опроверг он. – Слишком гладко и внезапно типографию накрыли. Никто пискнуть не успел.

– Наёмники продаются за деньги. – Принцесса взглянула на него через плечо, затем вновь уставилась на мрачнеющий Шарно. Скоро на него опустится ливень. – В какую сумму, напомни, обошлась тебе Лис?

– Незначительную, – обрубил он. – Ты для меня ценнее.

Она усмехнулась.

– Потому что ты меня любишь?

– Потому что за тобой люди идут охотнее, чем за мной.

Она повернулась к нему, насмешливо приподняв брови. После их разговора о свадьбе притворство сгинуло. Они стали до безобразия откровенными друг с другом. Между ними что-то окончательно треснуло, и вместо ласки в чёрных зрачках Эйвилин раз за разом натыкалась на колючий холод. Эзра от чувств не отказывался: по ночам, в кромешной тьме, он как мантру повторял, что готов любить за них двоих, что не уйдёт, даже если она погонит его прочь. От его ненасытных поцелуев на коже оставались следы, губы припухали, ей приходилось смывать с них кровь, тело изнемогало, но он не давал покоя вплоть до минуты, когда рассвет высветлял небо. Его обида сжигала их, выливаясь в отнюдь не метафорическую боль, и девушка, пряча следы ночи за воротником и длинными рукавами, признавала: ей это нравилось. Её привлекал разозлённый, властный Эзра, его темнеющие от возбуждения глаза, требовательные поцелуи и исступлённый шёпот: «Ты моя, моя, моя…». Он не просил взаимности, не затевал невыносимых бесед об их отношениях, не копался ни в себе, ни в ней, силясь обнаружить причины их… «неправильности». Напряжение натягивалось между ними тонкой нитью, и они не боялись обрывать её, чтобы затем завязать концы в узелок. Вновь и вновь, и вновь…

Партлан прав. В действительности их соединила выгода, а никакая не любовь. И не после революции – много, много раньше. Ради общей цели Эзра задвинул уязвлённое достоинство поглубже, скрыл в клетке из рёбер, – туда, куда позволял проникать лишь ей. Эйвилин же не отталкивала его, какие бы смешанные чувства ни донимали её. До боли, слёз, крика, до перехватывающего дыхания и дрожи от касания тёплых пальцев – она нуждалась в нём и терпела.

Он нуждался в ней и терпел.

– Мы слабые, Эзра. Люди не идут за мной, а еле-еле тащатся.

– Пока что страх пересиливает, – подтвердил мужчина.

Он подошёл к ней и погладил скулу подушечкой пальца. Она перехватила его руку.

– Всё и сразу заполучить невозможно, – продолжал он. – Процесс небыстрый, но я верну тебя на трон. Обещаю.

Тьма позади него зашевелилась, глумливо загудели неслышные никому, кроме принцессы, голоса. В них она разобрала насмешку. В их рокоте уловила истину, о которой прежде не отваживалась говорить вслух.

– Мне не нужен трон, – проронила она и, прочтя в его нахмуренных бровях неодобрение, пояснила: – Мне не нужен трон Сорнии, которая пожелала от меня избавиться. Можно на время подчинить тело, но разум – нет. Люди неисправимы. Ни ты, ни я не переделаем их, как ни старайся. Однажды это ещё раз обернётся революцией. На месте одного Азефа Росса объявится другой.

– Тогда чего ты добиваешься, Эйвилин? – спросил он и оглянулся на корчившиеся за спиной тени, что безнаказанно тянулись к нему.

Девушка обхватила его лицо, повернув к себе.

– Я построю собственный мир, – поделилась она.

Эзра скептически хмыкнул, и она поцеловала эти кривившиеся губы, прикусила до крови. Через миг поцелуй стал глубже, металлический привкус усилился; она вытащила его рубашку из брюк и провела ладонями по напряжённому торсу. Мужчина подхватил её, чтобы усадить на подоконник. От его неаккуратной манипуляции юбка поднялась, обнажая голени; по чулкам, зацепленным креплением наручных часов, пошла стрелка. Эзра развёл её колени и встал между ног, вновь накрыв её губы своими. Не отрываясь, потянул за ленту на лифе. Медленно спустил блузу с правого плеча, сопроводив это неторопливыми, дразнящими поцелуями от шеи до ключицы; повторил то же самое с левым – до мурашек – и очертил языком твёрдый сосок. Эйвилин застонала, привалившись к стеклу, сжала волосы мужчины – судорожно, болезненно, – ногтями впилась в спину. Он сдавленно ругнулся; взгляд скользнул по её закушенной щеке, приподнятому подбородку, по слегка изогнутой шее, с которой пока не исчезли следы вчерашней ночи. К ним добавятся новые – россыпью по светлой коже.

– Если ты хочешь, Эйвилин…

Рука легла на грудь, сминая. Пальцы обхватили сосок, сдавили, оттянули, и горячие губы снова сомкнулись на нём. Он рисовал круги языком, целовал ключицы, плечи, живот, сводя с ума от недостатка большего. Девушка стонала, выгибаясь под его ласками. Треклятые пуговицы путались в петельках, пока она их расстёгивала. Пряжка ремня поддалась не с первой попытки, но мужчина всё равно тянул, то ли издеваясь над ней, то ли желая проучить.

– Так чего ты хочешь?

Она прильнула к нему – тесно, тело к телу, и он, оскалившись, резко вошёл в неё, отобрав всякую возможность ответить. Он двигался быстро, затем замедлялся, вырывая из её груди хруп, и снова ускорял темп. «Так чего ты хочешь?» – вопрос пульсировал в мыслях, пока комнату заполняли вскрики и жар.

«Хаоса», – ластилась тьма.

«Уничтожить его обожаемую страну».

«Отобрать всё, что ему дорого».

«Стереть их улыбки».

«Утопить слабых людей в их крови».

«Я хочу мести, – повторяла она под безумный бой сердца. – Я похороню моих врагов, пусть с ними и сгинет весь старый мир».

Её разбудило настырное мяуканье кота. Она приподнялась на локте, огляделась. Было темно, за окном шелестел дождь. На краю, подмяв под себя подушку, спал Эзра. Из-за двери раздавались звук царапанья и такой заунывный кошачий крик, от которого вставали волосы на затылке. Удивительно, что он не поставил на уши дом.

Эйвилин поднялась, на цыпочках добрела до двери и, повернув ключ, впустила Мистера Несчастье внутрь. К её изумлению, он не метнулся на кровать, чтобы докучать Партлану когтями; он, не прекращая мяукать, вился у её ног. В сумраке ярко сверкали зелёные глазища.

– Ты чего? – озадачилась Эйвилин.

Наклонившись, она погладила его по мягкой шёрстке. Попыталась схватить, но юркое животное улизнуло от неё. Крик не стихал. Кот будто звал её куда-то.

Тени беспокойно завозились.

– Его на улицу выставить? – сонно пробормотал мужчина.

– Он какой-то нервный, – нахмурилась девушка и для порядка высунулась в коридор. Тихо и пусто.

– Я заметил, – проворчал Эзра.

Он откинул одеяло, со вздохом сел. Мистер Несчастье принялся царапать откос. Эйвилин всё-таки подняла его и, несмотря на ожесточённое сопротивление, принесла на кровать.

– Ох!

Кот вырвался и встал на проходе, таращась в пустоту. На запястье заалели царапины. Раньше он не выпускал при ней когти.

– Сильно? – Эзра, успевший натянуть брюки, опустился перед ней на колено и мягко разжал её хватку на повреждённой руке. – Надо обработать.

– Нет, постой! – воскликнула она, удержав его за локоть, и добавила на тон тише: – Мне неспокойно. Давай проверим первый этаж?

Мужчина целую минуту смотрел в стену, прежде чем сдаться:

– Хорошо. Побудь здесь, я схожу.

– Ни за что. Я с тобой.

Кот прытко сбежал по ступеням, они поплелись за ним. Из-за открытой форточки в гостиной гулял сквозняк. Под окном натекла лужа, куда Эйвилин имела неосторожность наступить. Носки мигом пропитались водой. Она брезгливо стянула их. На старом диване храпел паренёк, имя которого принцесса не помнила. Эзра толкнул его в бок.

– Поднимайся. Какого беса окна нараспашку?

Мальчишка потянулся, зевнул и осоловело хлопнул ресницами. Увидев перед собой недовольного Партлана, он подорвался с импровизированного ложа и подтянул штаны.

– Душно же.

– Переживёшь. Иди закрывай.

Мистер Несчастье крутился у лестницы в подвал.

– Ты и в подвале открыл? Идиот, порох намокнет!

– Не открывал я ничего!

Эзра, подскочивший к входу в их импровизированный штаб, с подозрением покосился на темнеющий внизу проход.

– Вы чувствуете?

– Да, – нервно сглотнув, подтвердила Эйвилин.

В воздухе витал едва различимый неприятный запах. Он самую малость напоминал керосин, хотя ни с чем конкретным не ассоциировался. От него почему-то начинали выступать слёзы.

– Что это?

– Я не знаю. Не зажигайте огонь. Лампы тоже не включайте.

Кот стоически зазывал в подвал мяуканьем. Не тратя время на болтовню и догадки, мужчина на ощупь спустился. Под его поступью скрипели ветхие ступени. Велев пареньку будить остальных, девушка поманила Мистера Несчастье. В груди сжималась неясная тревога.

– Скажи Норкосту, чтобы взял зажигательные и летел на площадь.

– Сейчас? – наморщил лоб мальчишка.

– Да. Сейчас.

Он скрылся из вида в тот самый момент, когда выбежал Эзра. Эйвилин и рта не раскрыла: схватив за руку, он потащил её наверх.

– Облава! Вигили! Не включайте фонари! Не зажигайте огонь! – закричал он.

Сердце подскочило к горлу. Она вырвалась из его хватки и с остервенением забарабанила в ближайшую дверь.

– Лесси, Мирта, поднимайтесь! Вставайте! Надо уходить!

Эзра сжал её в крепких объятиях, с усилием оторвав от ручки.

– Прекрати, Эйвилин! Какая польза от нашего сопротивления без тебя? Иди к чёрному выходу!

– А ты? – дёрнула она его за воротник.

– И я.

Дом очнулся, зашумел. Они были у потайного прохода, замаскированного под шкаф, когда с улицы донёсся первый выстрел. Всё на мгновение замерло. Принцесса с ужасом вперилась в силуэт дерева, скребущего по зданию ветвями.

– Кто стрелял? – шёпотом спросила Сесиль, от неожиданности выпустив Мистера Несчастье. Кот юркнул под кровать.

Где-то на этаж ниже разбилось стекло.

– Господа хорошие, вы окружены! – зычно оповестил некто, находившийся снаружи. – По Приказу интерина Республики мы имеем полномочия открывать стрельбу на поражение! Настоятельно рекомендуем сдаваться, коли жизнь дорога! У вас минута на раздумья, после чего здание и все его население будут уничтожены!

Сесиль заплакала. Дюжий высокий мужчина со светлой бородой, из бывших гвардейцев, навалился на шкаф, отодвинув его. Затем толкнул проржавевшую дверь и выскочил наружу. Не прошло и нескольких секунд, как его сразил выстрел. Из пробитой шеи ручьём лилась кровь. Он захлёбывался, судорожно хватался за смертельную рану; изо рта его тоже текла кровь.

– В комнату!

Люди выскакивали на крыши соседних домов, прятались за мебелью. Вигиль не соврал: палили по каждому, кто показывался на открытом участке.

Отовсюду звучали крики. В суматохе Эйвилин потеряла Сесиль. Тела, лица, молитвы и мольбы перемешались в единый хаос.

Эзра вытащил задвижку, распахнув створки окна.

– Я спрыгну. Ты – за мной. Я поймаю, только не медли!

Он свесился вниз и пропал. Девушка, содрогаясь, высунулась следом.

– Эйви, давай!

Она не прыгнула – не успела. Ударила волна горячего воздуха, пламя облизало спину и волосы – и девушка, влекомая этой непреодолимой силой, вывалилась наружу. Мужчина прижал её к груди.

– Поднимайся, Эйви! Уходим!

– Что это было?

Оглушённая, она подняла размытый взгляд на дом. Он пылал и рушился, как разорвавшаяся изнутри печка. Крики превратились в вой агонии.

Эзра поставил её на ноги. Рядом просвистела пуля. С верхних этажей падали горящие фигуры. На фоне мрачных, серых зданий вокруг их объятые огнём силуэты казались болезненно яркими.

– Бежим, ну!

Она опёрлась на него для поддержки и без сопротивления позволила вести себя прочь. Её трясло. От вони палёной плоти, не перебиваемой ничем, во рту стоял кислый вкус рвоты.

Следующая пуля зацепила бок мужчины. Он выругался, Эйвилин запнулась и упала. Встать уже не получилось.

– Эзра…

Он поднял её и рванулся в проулок. Девушка ощущала, как по пояснице расползается тепло. Он не останавливался.

– Ничего, Эйви, ничего, – повторяли бледные от холода губы.

За теплом пришла боль – настолько нестерпимая, что вырвался всхлип. Она вцепилась в его рубашку немеющими пальцами. Её ранили? Она умирала? Агония нарастала, и с ней отдалялось сознание, пока не свернулось до крохотной белой точки. Но и она погасла.