Читать книгу "Как рушатся замки"

Почему-то, заготавливая для шпионки ловушку, принцесса и представить не могла подобный вариант их отношений. У Элерта случались интрижки – он их не скрывал, но и надолго не задерживался. Крепкие чувства не для него – человека, вечно пропадавшего в политических интригах, войнах, народных волнениях; пропитавшегося запахом крови и смерти; того, чьё имя при дворе обратилось эвфемизмом к «государевой каре». Исключением стала прекрасная Лессия, которая не побоялась ни его образа, ни слухов: их роман вспыхнул уже после объявления о помолвке девушки – так уверяли словоохотливые аристократы. Для Эйвилин, бывшей подруги обоих, история выглядела иначе и началась гораздо раньше появления на сцене генерала Партлана, будущего мужа Лессии. Отец девушки на дух не переносил капитана, и та действовала назло, утопая в ухаживаниях: скомканные поцелуи в саду, быстротечные встречи, цветы на подоконнике – и ещё предостаточно всего, о чём принцессе не рассказывали. Их подстёгивала юность, скрепляла пылкость и вдохновляло всеобщее неодобрение, и такие чувства, как правило, хорошим не заканчивались. Она отлично помнила вечер объявления о помолвке: мрачная зала, скорбная мелодия, вытекавшая из-под тонких пальцев, молчание Элерта, красные от непролитых слёз глаза Лессии. Потом – слухи, негодование высокородного общества, свадьба, рождение очаровательного Винна… и снова шёпот за спиной: «Не похож на отца».

Эйвилин не осуждала подругу, однако, размышляя об этом теперь, всё мучительнее ненавидела Катлера. Он позволил любовнице с сыном сгореть в их поместье, и притом смел злиться на принцессу из-за смерти какой-то потаскухи!

Что бы с ней ни сделали по приказу Первого министра, она страдала недостаточно для компенсации агонии Лессии.

Девчонка полностью заслужила. Предатель – подавно.

– У тебя выражение лица жуткое. У рэку личины и то симпатичнее.

Сонхи смотрел на неё поверх газеты, которая чудесным образом материализовалась у него в руках. На развороте крупными буквами напечатали заглавие «О ДЕНЕЖНЫХ ЗНАКАХ», и, прочитав, Эйвилин вновь ощутила беспомощность. Новая власть, новые законы, новые порядки – всё, оставшееся от монархии – от привычного ей мира, – выкорчёвывали начисто. С их рьяностью они скоро отсекут головы памятникам правителей или разломают атрибуты власти, по сотне лет пролежавшие в хранилище. «Продадут, – поправил внутренний голос, – эти бандиты за бесценок продадут их за границу».

Она сжала кулаки. Затем заставила себя расслабиться и улыбнуться.

– Я тебя пугаю, волшебник?

– Моментами, – с ходу отозвался он.

– Какой-то ты из тебя неправильный демон, раз ты опасаешься человека.

Облизнув подушечку пальца, он перевернул страницу.

– Человека не опасаюсь. У меня вопросы к половине, доставшейся тебе от бесноватой матери, уж прошу прощенья за каламбур.

Эйвилин раздражённо выдохнула.

– Судя по твоему отношению, ты бы с удовольствием раскопал её могилу и сгрыз кости.

– Благородные лисы падалью не балуются, – поморщился Сонхи. – Так недолго обзавестись несварением.

– Мы сегодня получим ответ на загадку «Сколько желчи помещается в престарелом демоне-обманщике»? – оскалилась принцесса.

– Такого измерительного прибора не придумали, поэтому вряд ли, – беззаботно возразил он. – Но, если придумаешь, я разрешу протестировать его на мне за символическую плату.

– Денежную, надеюсь.

– Мы договоримся. Порой я ужасно уступчивый, а у тебя маленькая госпожа, ни румиля в лифе5151
  Ни гроша за душой (выражение появилось из-за того, что женщины прятали купюры в лиф платья или бельё, чтобы сберечь накопления от воров).


[Закрыть].

– Ну так я не завтра в изобретатели собралась.

– Тогда тем более договоримся.

Она отмахнулась от него и, выпутавшись из одеял, перебралась в кресло возле печи. После заточения она постоянно мёрзла, точно холод навеки проник в кости.

– Почему ты не в Немире? Мама рассказывала, что демоны не любят находиться среди смертных.

– Не соврала. Большинство не любит.

Отложив газету, волшебник похлопал по карманам и, вытащив коробок со спичками, принялся раскуривать трубку – единственный неизменный элемент его образа. Он менял одежду по три раза на дню, выбирал цвет волос под настроение, умело пользовался косметикой, придавая коже то неестественно много блеска, то чрезмерную бледность. Только с кисэру́ – произведением искусства в виде бескрылого восточного дракона – он не расставался.

И этим отвратительно-приторным табаком. От его вони пересыхало во рту и щекотало в носу. Возникала потребность выпить ведро воды.

– А у тебя какие мысли, маленькая госпожа?

Эйвилин постучала ногтями по подлокотнику.

– Возможно, причина в душе. Без неё у тебя не получается вернуться домой.

Сонхи покосился на неё. Дым закручивался в красивые розоватые спирали.

– Люди обожают романтизировать: дом, любовь, родня, вражда, привязанность. У демонов проще: мы занимаемся сексом ради удовольствия, заводим ни к чему не обязывающие интрижки ради веселья, избавляемся от родственников, если они мешают, живём там, где нам нравится. Когда ты думаешь о доме, то испытываешь тоску, ведь он недосягаем. У меня по-другому: дом – это место, которое мне приглянется в тот или иной момент. И, уж конечно, я бы не назвал Немир домом. Обиталищем разной опасной дряни, обителью разврата, мрачной локацией – пожалуй.

– Какое-то непривлекательное описание.

Волшебник фыркнул. Звёзды-огоньки чуть померкли, дым побелел и сложился в аллею скрюченных деревьев.

– Красивого в нём мало. Представь себе: кромешная темнота, голая земля, мёртвый лес и тысячи тысяч голодных духов, которые норовят проскользнуть в мир смертных или сцапать неосторожного покойника, который идёт к Богине Снов.

– Я не слышала о ней.

– Ещё бы. О ней никто не слышал, потому что вы не молитесь настоящим богам.

– По-твоему, Всевышнего не существует? – скептически осведомилась девушка.

– Не «по-моему». Его не существует, – хмыкнул он. За время, проведённое вместе, Эйвилин заметила за ним привычку покусывать загубник. – Религия – сильнейшая мера воздействия на сознание. Кому, как ни принцессе, знать об этом. Кто-то нафантазировал, кто-то подхватил – и всё, толпа фанатиков бьётся лбом о камни при поклонах, попутно отсыпая деньги в качестве пожертвований. Скажи им возвести храм из вулканического золота, они возведут, сняв с себя последние трусы. Прикажи разорвать условного «неверного», они разорвут. Реальные боги жертв не требуют. Они следят, но не вмешиваются. Как правило.

– Есть исключения?

Он долго не отвечал. В золотых немигающих глазах промелькнуло нечто необъяснимое, безрадостное.

– Да. В редких-редких случаях. Я бы предположил, что им больно наблюдать за судьбами отдельных личностей, – будто нехотя признал он. – Всякому страданию есть предел.

– Говорят, человеку не дают больше испытаний, чем он способен вынести, – произнесла она.

«Ложь», – откликнулось мигом.

– Понимаешь ли, маленькая госпожа, судьба не зависит от высших сил. На неё оказывают влияние люди: их действия, алчность, ненависть, сочувствие. Взять твоего отца. Он был мнительным, внушаемым и консервативным. Собственно…

– Он был отличным отцом! – пылко перебила его Эйвилин. – Прекрати оскорблять моих родителей!

– Смотря для кого, – безжалостно парировал он. – Для тебя – да. По твоему мнению. Однако, милая принцесса, я не ошибусь, если уличу его в боязни собственной дочери. Иначе бы он не запечатал часть тебя рунами.

– Моя магия мне вредила, – возразила она.

«Снова мимо», – захихикали тени. Принцесса покосилась на них, сгрудившихся у ножек кресла. Впервые Сонхи не удалось их прогнать.

– Она вредит всему, кроме тебя, – расплылся в улыбке волшебник.

– И что с того?

– Ничего, – пожал плечами он. – Я лишь растолковываю на знакомых тебе примерах. Судьба – штука нехитрая, изменить её несложно. Смотри. Император повстречал Амелис, когда его жена ждала ребёнка. Забавный факт: все считают демонов коварными тварями, но мы не способны превзойти коварством смертных и бестий. Нам оно неинтересно, мы по природе незлые. Так о чём я… Ах да. – Он указал трубкой на Эйвилин. – Повстречал он, значит. Кажется, стояло лето. Она уже несколько столетий притворялась человеком, и тем вечером гадала на ярмарке. Разве мог молодой порывистый мужчина пройти мимо великолепной женщины? Она собирала толпы поклонников, и император превратился в её главную драгоценность. Между ними, во что я мало верю, возникли взаимные чувства.

– Во что ты тогда веришь?

– Она им пользовалась, – изрёк Сонхи, подавшись к принцессе. – Прохвостки из и́но не умеют любить. Они упиваются чужими чувствами, пока им не надоедает или они не добиваются цели.

– Глупости. Мама…

– Твоя мама – воровка и лгунья, – отрезал он. – Она не рассказывала тебе сказку о Белой принцессе и Чёрном принце?

– Иногда я просила её. Она читала её нам с…

Элертом.

Сотканные из дыма полупрозрачные фигуры задвигались.

Маленькая девочка. Напротив неё – зеркальное отражение. Они касаются друг друга – и сливаются в целое.

Маленький мальчик. На его шею набрасывают верёвку и перекидывают её через высокую ветку. Тянут, пока ноги не повисают в воздухе.

Эйвилин вздрогнула.

Девушка в короне играет в шахматы. Фигуры противника пропадают с шахматной доски. Протянута записка. Девушка встаёт. На зеркальном отражении – улыбка.

Мужчина в фуражке припадает на колено. Винтовка наведена на противника. Выстрел. Мужчина не поднимается. Руками упирается в землю – головной убор слетает.

– Что это?

Он издевался над ней? Не просто же продемонстрировал партию, в которую она сыграла с Первым министром и на которой передала информацию о любовнице Катлера. Она не стыдилась обмана, не сожалела о последствиях. Сонхи зря старался – совесть её не загрызёт.

– Что? Две извращённые жизни – подтверждение, что на судьбу влияют чужие поступки. Твоя матушка выдумала для императора предсказание: мол, их с Иве́тт дети приведут империю к краху, а самого императора казнят. Выдумала – вообрази! И к чему привели её слова! Иветт Лотэр убили, её третий ребёнок был вынужден скрываться, чтобы не повторить участь братьев, император разругался с церковью из-за жены-бестии и дочери-полукровки. В итоге империя стёрта с лица земли, монарх казнён. Из-за фальшивого предсказания!

У Эйвилин разболелась голова. Она помассировала виски, надавила пальцами на веки. Услышанное не соответствовало здравому смыслу. Матушка обманула отца? Иветт родила от императора ребёнка? От нервного смешка сжалось горло.

– Предсказание сбылось. Почему же оно фальшивое?

– Потому что, милая принцесса, невозможно предугадать чью-либо судьбу. Она похожа на мозаику из бесчисленного количества кусочков. Даже Богине Снов неизвестно, как повернётся жизнь. Пусть она приняла на себя заботу о душах до их перерождения и дорожит смертными, она безучастна. Продолжишь оправдывать Амелис?

– Да, – хрипло подтвердила она. – Я тебе не доверяю. Ты к ней предвзят. Что бы помешало насочинять? Тебя развлекают сомнения, смущение, неуверенность. Тебе нравится выводить людей. Как ты говорил? У демонов проще? Может, демонам чужды эмоции и ты специально их ищешь? Если ты не соврал, то где моего брата носило двадцать два года?

– Тридцать четыре.

Принцесса нахмурилась.

– Я имею в виду, – пояснил Сонхи, – что твоему брату тридцать четыре. Он старше тебя на двенадцать лет.

– Какая, к бесам, разница?! Почему он не заявлял о себе?

Вдруг рассмеявшись, Сонхи поперхнулся и закашлялся. После вскочил и приоткрыл форточку, впуская ледяной ветер. В печи засвистело.

– Он не самоубийца, чтобы качать права перед людьми, желавшими ему смерти. Самоубийства по твоей части, маленькая госпожа.

Эйвилин тоже поднялась. Сжав кулаки, она на полшага подступила к волшебнику.

– Прекрати. Это не смешно. Зачем ты вообще…

– Низачем. – Ошеломляющая честность. – Сложные события – моё увлечение, а Сорния на стыке эпох – кладезь неоднозначности и парадоксов. Ты и твой брат превратитесь в самую интересную историю, произошедшую за минувшие четыре столетия, я готов ручаться.

– Как бы тебя не разочаровать, – процедила девушка.

Тени прильнули к ней, зашептали ласково, наперебой. Сонхи их копошение не пропустил – колдовские звёзды вспыхнули ярче, ослепляюще, темнота рассеялась, и в комнате остались только двое.

***

нивес, 11, 1905 год

Эйвилин проснулась от скрежета. Заворочалась под покрывалом и, не разлепляя глаз, приглушённо проворчала:

– Сонхи, перестань. Раздражает.

– Курю в комнате – ты возмущаешься. Курю вне квартиры – тоже. Мне что же – бросать?

Она приподнялась, пригладив волосы. Волшебник и правда торчал на лестничной площадке, прислонившись плечом к косяку. С трубкой в длинных пальцах он смотрелся так, словно рисовал художник, – до тошноты идеально.

– Кроме тебя здесь некому скрестись.

– Как насчёт мышей?

– Мышей? – побледнела принцесса.

За всё время в квартире она не видела грызунов. Почему-то ей с трудом представлялось, что вредители могут обитать в жилых помещениях. Разве им не полагается сторониться людей?

– Или тебе приснилось, – благодушно предположил волшебник. – Я ничего не слышал.

– Тебе бы слух проверить, – надулась она, но свесить ноги на пол не отважилась. – Немолодой ведь.

Он осклабился, после чего вернулся к прерванному занятию. Скрежет не повторялся, и Эйвилин начала склоняться ко второму варианту. Сны у неё тревожные, спутанные – вот и мерещится всякое.

Она попыталась задремать, однако минут через десять бросила это бесполезное дело. Пришлось набираться смелости и под лукавым взглядом Сонхи пробираться в уборную, чтобы умыться студёной водой. Мыши не вылезали, но девушка обнаружила небольшую дырку у раковины, наполовину прикрытую обоями. Почудилось, что оттуда на неё таращатся красные огоньки; какое-то шевеление, тихий писк, стук маленьких лапок по дереву. Содрогнувшись, принцесса запрыгнула в ванну. Даже в камере ей не попадались грызуны: на нижнем этаже жил упитанный кот, который не приближался к заключённым, гадил где вздумается, и шипел на любого, кто тянул к нему руки. У Лис, к несчастью, питомцев не водилось. Да и откуда им взяться: подохли бы с голоду, пока девчонка месяцами пропадала в неизвестных глубинках.

От логичного заключения не полегчало. Эйвилин съехала по стене и уткнулась лбом в колени. После революции напряжение скручивало внутренности без перерывов и выходных. Её били, таскали по грязи, унижали, запирали, над ней насмехались, ей помыкали, пользовались. Вынудили сидеть под ключом в стылой, наполненной вредителями квартирке без права выйти. Отобрали шанс умереть с пользой для страны – унести с собой главных преступников, переметнувшихся под крыло Росса.

Потом эта небылица о предсказании и брате… Сколько девушка ни гнала её из мыслей, избавиться не получалось. Сонхи добился своего – посеял зерно сомнения, которое быстро росло и крепло. Из его россказней выходило, что родители постоянно врали, что Вильм Берг не из-за помешательства искал виновных в гибели императрицы – её умертвили нарочно, болезнь и сумасшествие ни при чём. В действительности её печальный удел не удивлял. При дворе догадывались… И молчали, ведь в каждом роду не без греха. Правители часто устраняли супругов, к которым угас интерес: ссылали в монастыри, казнили по фальсифицированным обвинениям, травили, прибегали к разводам, коль допускало положение. С Иветт бы возникли трудности: она не принадлежала к малой сорнийской аристократии, а носила громкую фамилию Лотэ́р. Премьер-министр Сутена, её отец, не имея никаких доказательств убийства дочери, руководствуясь лишь предположениями и общественным резонансом в своей стране, на долгий срок оборвал тесные контакты с империей. Да, на политической карте изолироваться друг от друга полностью – особенно соседям – практически нереально, но взаимодействие урезали до минимума. Будь у старика Ками́ля улики, он бы убедил Парламент развернуть военную кампанию против Сорнии. Да ему бы и не понадобилось стараться: педантичные сутенцы к родственникам своей королевы относились как к священным животным или небожителям. Добавьте сюда мифического ребёнка Иветт – и зажигательный коктейль народного негодования готов.

Вот от неё и избавились без шума. «Причина – болезненное расстройство психики», – гласила официальная резолюция магистратов5252
  Следственные судьи, проводившие расследование и исполнявшие функции судей по административным и уголовным делам; должность упразднена Декретом Высокой Палаты.


[Закрыть], участвовавших в расследовании. Справедливости ради, после потери новорождённых детей она страдала невыдуманным умопомрачением. По утверждениям придворных. Отцу, безусловно, было тягостно терпеть при себе неадекватную женщину. Что за стыд – императрица, вечно пропадавшая в истериках, бросавшаяся вещами в советников и порой совершенно не осознававшая обстановку, в которой находилась! Убрать её прочь – естественное желание. Осуждать ли отца за него, Эйвилин не знала.

Корона – бремя тяжкое. Может быть, поэтому принцесса с ранних лет интуитивно отстранялась от разговоров о своём будущем венчании на царствование. Мечтал ли её брат об обратном – о троне? Получать ответ почему-то не хотелось.

Она устала.

Лампочка мигнула и погасла. Снова раздался скрежет. Девушка испуганно вскинула голову. Судя по звуку, вели гвоздями по металлу. Вряд ли мыши обокрали какого-нибудь плотника.

– Сонхи? – шёпотом позвала она.

Тень прильнула к ней со спины и зажала рот.

«Тише».

«Ти-и-ише».

Она почувствовала ласковый поцелуй на щеке, прохладную хватку на запястьях. С потолка закапала тёмная вязкая жидкость; она же хлынула из слива, полилась из раковины. Эйвилин попыталась встать, но поскользнулась, ударившись локтями об эмалированное дно. Тень навалилась сверху, придавив затылком к ванне. Девушка забарахталась – чёрная жидкая дрянь достигала подбородка.

«Отпусти…»

«Позволь…»

«Не противься».

«Мы – одно и то же».

Сознание мутнело. Она захлёбывалась.

– Нормальные девочки принимают душ без одежды, маленькая госпожа.

Волшебник встал в проходе. Эйвилин стряхнула оцепенение и поняла, что находилась на прежнем месте. Горел свет. Никаких царапанья и чёрной жидкости.

– Ты забеспокоился, что я одета, и ворвался без стука, чтобы напомнить раздеться?

Отсутствие пиджака и закатанные рукава не придавали ему «домашний» вид: он напоминал неприлично богатого коммерсанта, заскочившего в бар пропустить стаканчик. Ему подходила атмосфера борделя, который они в спешке покинули: подобных клиентов в нём, наверное, обслуживали пачками.

– Было незакрыто.

Хихикнув, принцесса протянула к нему руки.

– Помоги. Тут скользко.

Сонхи не противился её странной, неожиданной просьбе. Походка у него мягкая, плывущая – он будто ходил по облакам, не боясь оступиться или запнуться. Эйвилин сама подалась ему навстречу и, ощутив на коже горячее касание, вскинула голову. Лисьи зрачки сузились. Он высматривал в ней нечто – невидимую перемену.

– Я тебе нравлюсь? – спросила она вполголоса.

Тени торжествующе скреблись под рёбрами.

Волшебник наклонился ближе. Ладони скользнули по обнажённым плечам, одна из них легла на затылок. Его губы почти прижимались к её. Дыхание замерло – и девушка, улыбнувшись, сжала его рубашку в кулаке.

Он пропустил её волосы сквозь пальцы.

– Мне известна история, которая начиналась точно так же, – безмятежно проговорил он и, подхватив её, поставил на пол.

В дверях он обернулся.

– За месяц до падения империи я вытаскивал девушку из этой же ванны. Она голой сидела под струёй ржавой воды – вся избитая, изрезанная, как тренировочный манекен. И не плакала, не ругалась. Совсем ничего. А взгляд пустой. У покойника в нём и то больше блеска, уж поверь.

Он подтянул галстук. Поправил воротник.

– Тебе знакома эта девушка, маленькая госпожа?

«Квартира принадлежит Лис», – крутилось на языке. Сонхи не дал ей раскрыть рот.

– Ты в курсе, что с ней сотворили?

– Нет. Откуда мне знать? – Тень хохотала: она сразу догадалась, куда он клонил.

Волшебник хмыкнул.

– Разумеется – откуда? Тебе же не докладывали в подробностях о том, что случилось с девочкой, которую твоими стараниями объявили преступницей и арестовали.

– Ах вот ты о чём, – прищурилась она: – Всё ждала, когда ты упрекнёшь. Оказывается, старый демон умеет сочувствовать?

– Ещё как, – подтвердил он. – Куда ни плюнь, я везде исключительный случай.

– А мне всё равно, что с ней случилось, – бросила принцесса. – Она и была преступницей. Это весело, не находишь? Я как будто не соврала о ней.

– Не сомневаюсь. У смертных талант вредить себе подобным. К твоему сведению, вы худшее зло в мирозданье.

– Мне рыдать от раскаяния? – с язвительной интонацией осведомилась она. – На совесть давишь?

Он поднял руки в примирительном жесте. Или манипуляция должна была так восприниматься, но ни его выражение, ни дальнейшие слова не подтверждали миролюбивый настрой:

– Увольте. Вопросы совести меня не касаются. Тебе с ней жить. Я всего лишь предаюсь воспоминаниям… своего рода развлечение. С возрастом возникает склонность к сентиментальности.

Принцесса поняла его. Поняла с первой попытки, едва он заикнулся о девушке. Её пробивало на смех. Над самой собой. Над положением, в которое они, ничегошеньки не подозревая, вляпались. Неприятным его не назвать. Абсурдным – да, пожалуй. Это как если бы паук запутался в собственной паутине, а после, не разобравшись, принялся лакомиться своими же внутренностями.

Она прыснула и прикрыла рот ладонью. Вот оно что! Ей не померещилось! Там, в беседке… Однозначно Элерт не мог не заметить. Скорее всего, он убедился ещё в тюрьме.

Злости не возникало. Хотелось даже пожалеть – ненадолго в ней пробудился человек, – но необъятная, расползавшаяся до кончиков пальцев радость заглушала другие чувства.

– С каких пор мертвецы по земле расхаживают?

Она склонила голову набок. Скрежет приближался: его звучание усиливалось, нарастало, множилось. Теперь он не принадлежал единственному источнику.

Сонхи коротко и напряжённо оглянулся на окно, за которым чернела глухая ночь. Услышал?

– Труп на бумаге не всегда труп по факту. Кто тебе сказал, что она умерла? – нарочно растягивая гласные, изрёк он. – Министр? Извини, королева, твой охотник принёс тебе лёгкое и печень молодого оленя.

– Не только меня провели, – прошептала Эйвилин.

На её вызывающий тон волшебник с упоением втянул воздух. Его глаза потемнели.

– Тебя обманули. Ему не раскрыли правду. Разница огромная.

– Хорошо. Прекрасно! Пусть так! – выпалила принцесса. – Я поверила на слово – мой просчёт. В моём случае проверить затруднительно. Почему же наш доблестный рыцарь свято убеждён, что она мертва? У Элерта есть дурная привычка: он ни за что не поверит, если нет неопровержимых доказательств. Непроработанные проблемы из детства, знаешь ли. С доверием.

За полмесяца, быстро пролетевшего с их знакомства, она наблюдала разного Сонхи: весёлого, растерянного, кокетливого, раздражённого, – но выражение, живо отразившееся на его красивом лице, не поддавалось описанию. То ли злость, то ли скорбь – нечто похожее она увидела, когда он заговорил о вмешательстве богов в людские судьбы.

– Ему доказательства без надобности: её показательно пытали перед ним. Не ради признания. Не из-за позиции, которую он обозначил перед арестом. – Покосившись на неё, волшебник прищёлкнул пальцами: – Да-да-да. Тебе не сообщали об аресте. Спешу запоздало обрадовать. Гордись, милая принцесса, с твоей подачи – до того, как вскрылась связь мальчика с революционерами, – его упрятали в застенки. Угадаешь почему?

Эйвилин смолчала. На площади, случайно подслушав беседу двоих товарищей, она осознала, насколько её отгородили от правды накануне падения империи. В Летнем дворце, спрятавшемся от кипящей Сорнии за горными хребтами и стеной леса, не слышали ни о приближении к столице Азефа Росса, ни о заключении Элерта Катлера, ни о беспорядках, переросших в кровавые бои народа с легальной властью. До них не успели донести известие о предательстве целых батальонов регулярной армии. В тюрьме потом узнала: солдаты отказывались стрелять по толпе и, наплевав на присягу, обращали оружие против командиров. Отдельные части дезертировали прямо с полей сражений, чтобы затем перейти на сторону антимонархистов. В стране царил хаос, а знать присыпала его пудрой: скоро всё наладится, мятежников вот-вот разгонят, у Росса нет сил противостоять мощной государственной машине с её военно-карательным аппаратом. День за днём принцесса, стоя на развалинах империи, задавалась одним и тем же вопросом: в какой момент они минули точку невозврата? Ответа никто не давал.

Медленно сглотнув ком, она выдавила:

– Он заслужил. Жаль, что его не повесили. Почему, кстати?

– Верёвка оборвалась.

Она бы посмеялась, но никто не шутил. Волшебник провёл по воздуху указательным пальцем: свет лампы потускнел, и от неё отделилась золотистая нить, похожая на ту, что тянулась за колдовской бабочкой в повозке. Повторяя движения Сонхи, она сплеталась в петлю, чтобы затем быть накинутой на шею девушки. Подыгрывать его комедии она не собиралась, потому развеяла волшебство небрежным взмахом.

– На второй раз верёвки не хватило?

– И второй раз оборвалась, – просиял фальшивой улыбкой он.

– О третьем спрашивать не буду.

– Правильно. Толпа уже после первого едва не затоптала оцепление, а на второй кинулась с кулаками на вооружённую стражу.

Эйвилин прикрыла лицо ладонью в драматическом жесте.

– Какой же он везунчик, я не перестаю поражаться!

Сонхи протянул к ней руку. Кончики острых ногтей приподняли подбородок.

– Вы оба, маленькая госпожа.

Она перехватила за запястье; не выпуская, подшагнула почти вплотную. Уже дважды за вечер он смотрел на неё будто бы в предвкушении смыкания капкана.

– Ты сегодня разоткровенничался, – проговорила она, прижав его ладонь к своей щеке. Он не опустил. Не прикрылся издёвкой вновь. – Чтобы не упускать случая, я спрошу…

И сама же безжалостно скомкала единственный случай. От встречи под Сатгротом они дразнили друг друга наперегонки, однако в их соревновании не предусматривалось победителя. Они проиграли на старте, и до сих пор делали вид, что так задумано.

– Обо мне и Амелис?

Эйвилин потянула мужчину на себя с внезапным, отчётливым осознанием, что он устал от их бессмысленного состязания. Она всё ещё не представляла, как к нему относиться и что заставляло её жаждать этой никчёмной близости, но не отгоняла навязчивое желание. Ей надоело отворачиваться.

Перемены от Сонхи всё-таки не укрылись. Он провёл по чёрным вздувшимся венам, открывшимся под соскользнувшими к локтям рукавами, заметил кровь под ноздрями и, обхватив девушку за талию, поцеловал. Она прильнула к нему, коснулась мягких волос – где-то по центру грудной клетки сходило с ума сердце. Не разрывая поцелуй, мужчина прижал её к двери. Он гладил, ласкал, целовал каждый обнажённый участок кожи, а Эйвилин без стыда разрешала ему вести.

Помещение заполняло тяжёлое дыхание. Сонхи сжал её бёдра, слегка оттянул зубами мочку и дотронулся губами до чувствительной точки под ухом.

– Я объясню, – проронил он, несильно сдавив её горло. – Твоя драгоценная матушка, милая принцесса, украла мою душу.

Без угрозы. Мягким полушёпотом.

Эйвилин оттолкнула его, и он без сопротивления отпустил.

– Вот зачем тебе я. Надеешься с моей помощью душу вернуть.

– Не без твоего участия, – поправил он.

Мигнул свет. Лампочка затрещала и взорвалась. То же произошло на кухне и в комнате. В мгновение ока квартира погрузилась в темноту. Сонхи ударил каблуком ботинка по полу, и из-под него брызнули сверкающие искры. Тьма с отвратительным визгом отпрянула, чтобы затем снова навалиться на волшебника.

Вспыхнула кармина. Буквы обозначились золотом, визг повторился. Эйвилин услышала, как кто-то с остервенением задёргал ручку входной двери, но этот звук заглушил совершенно иной – бьющееся стекло. Она выбежала в коридор и застыла на месте. Через окно в комнату один за одним влезали безымянные существа, увиденные ей в тюрьме. Продолговатые морды, отдалённо напоминавшие по строению смесь человеческого черепа с животным, длинные, жилистые конечности, костистые крылья – они являли собой жуткое зрелище. Девушка попятилась.

Тени загудели наперебой.

«Не бойся».

«Ти-и-ише».

«Они не тронут…»

«Не тронут…»

– Эйвилин, в сторону! – крикнул Сонхи и, когда она не пошевелилась, грубо отпихнул её к кровати.

Она упала, не ощутив боли. Существа издали странное клокотание, их тела напряглись, когти зацарапали по доскам. Похожий шум разбудил её. Девушке вдруг пришло в голову, что они находились тут давно – просто выжидали.

Стоило первому чудовищу припасть к полу, Сонхи молниеносно извлёк кисэру́. Трубка увеличилась в размерах, превратившись в трость; волшебник с размаха ударил ей по клацнувшей перед ним челюсти. Раздался хруст кости, существо то ли завыло, то ли застонало. Не давая ему оправиться, мужчина вынул спрятанный в рукояти длинный клинок и плавным движением рассёк череп на две половины. Хлынула кровь. Тварь завалилась под ноги собратьям.

Те не торопясь обступали противника по бокам. Наученные опытом, они не лезли вперёд – тихо наблюдали за ним. Эйвилин отползла к стене; опираясь на неё, кое-как поднялась. Её трясло.

«Попроси».

«Прикажи».

«Он обманщик. ОБМАНЩИК».

«Пусть убьют его…»

«Разорвут…»

«Прикажи».

Сонхи снова взмахнул клинком – и существо, проделав невероятный манёвр, прикусило лезвие. То, что заходило слева, накинулось на волшебника. Он с нечеловеческой силой дёрнул оружие на себя, отрезав верхнюю часть челюсти твари, пихнул вторую ногой. Когтистая лапа всё же дотянулась до него: в темноте девушка различила разорванную одежду. Живот заливала кровь – раны были глубокими. Он даже не покачнулся.

– Сонхи!

Она узнала голос Лис: ключ, вставленный в замок, мешал ей попасть внутрь. Петли заскрипели от удара. Тени прильнули к ней. Волшебник развернулся, рывком выдернув клинок из поверженного чудовища. Словно догадавшись, что замыслила Эйвилин, он встал между ней и дверью.

– Приди в себя, – прорычал он.

Рассудок застилал туман: она, точно в бреду, указала на мужчину – существо замерло, а тьма, повинуясь немому указу, хлынула с потолка и из-под досок.

– Как же ты не поймёшь, – процедила она: – он забрал мою жизнь. Я заберу у него всякого, кем он хоть сколько-то дорожит, будь то страна, друзья или Лис. Я ничем никому не обязана. И ей тоже.

– Тебе бы слезливые романы о мести писать. Лет через сто на них спрос подскочит.

Кармина загорелась, не успев подействовать. Его запястье, вывернутое под неестественным углом, оплетал чёрный дым; он же сковывал лодыжки.

– Зря расходуешь энергию, Эйвилин. Я бессмертный.

– Без души ты обычный фокусник.

Невообразимым усилием – за сущую долю секунды до столкновения со смертоносными клыками – он выставил перед собой клинок. Лезвие насквозь прошило тело существа – когти вонзились в грудь волшебника. Мощи прыжка хватило, чтобы выбить дверь, и оба – и мужчина, и чудовище – вылетели на лестничную клетку, пробили ограждение и упали. Лис, по-видимому, вовремя убравшаяся из зоны поражения, на коленях подползла к краю площадки. Откуда-то с нижнего этажа донёсся женский крик. Из квартир высовывались разбуженные жильцы. «Что произошло?», «Что за шум?», «О боже, боже!» – причитания сливались в гул, гул перерастал в панику. Лис подскочила, нащупывая рукоять пистоля; пихнула к лестнице нерасторопного соседа: