Читать книгу "Как рушатся замки"

Шум города исчез; сменилась и приевшаяся за две недели обстановка: вместо серой тесной квартирки девушка очутилась в просторной комнате с расписанными на старинный манер стенами. Никаких костей или опасных тварей, жаждущих полакомиться человеческой плотью.

Обычный кошмар.

Эйвилин кое-как села на кровати, преодолевая ужасную слабость, и в полумраке разглядела исцарапанные колени, бинты на запястьях и бежевое ночное платье. На ребре ладони обнаружился ожог. От внезапного приступа паники воздух застрял в горле: она вспомнила о пожаре, о выстреле, ранившем Лис, о призраках родителей, зовущих её к себе… А ещё о человеке, которого она тоже похоронила вместе с империей.

В ноздри ударила фантомная вонь дыма – с ней проник лёгкий, едва улавливаемый аромат конфет. Девушку затошнило.

Тот, кто померещился ей в огне, сгинул в беспощадной революции. Его разорвали на части антимонархисты – ни почестей, ни могилы.

Принцесса шатко добралась до зеркала. Вцепилась в деревянную раму. Собственное отражение состроило ей кривую улыбку.

«Почему же ты жива? А? Почему?».

– Чтобы отомстить, – проронила она. – Я выживу всем назло, лишь бы разнести по кирпичикам твой мир, Элерт.

Сыщет она поддержку или нет, с Лис или без неё – ничто не играло роли, ничто не помешало бы. Понадобится сжечь Сорнию – она сожжёт, заставит его увидеть этот конец и возведёт на руинах новую империю. Ей даже люди не нужны… Откликаясь на её мысли, в зеркале, прямо за спиной, мелькнуло долговязое чудовище. Оно уставилось на неё пустыми глазницами, повело мордой – и пропало, стоило девушке развернуться к нему.

Эйвилин привалилась к комоду. Задетая локтем расчёска упала на пол, приводя в чувства.

Нет, нет, нет, нет… Неправильно. Так нельзя. Принцесса не превратится в погибель своего народа, как бы он к ней ни относился. Ложные пропаганды пробудили ложные устремления. Люди ведомы; откуда им понимать, что им запудрили мозги ради неблагой цели. Много ли хорошего сделало для них правительство Росса? Презрение мира да раздор в стране.

Сорнийцы повинны в глупости, но остальное – заслуга канцлеров.

Осторожно приоткрыв дверь, девушка вышла в коридор. Лампы не горели: электричество отключали после двадцати часов и давали не ранее шести утра. График она заучила наизусть.

Безмолвие создавало впечатление, что неизвестный спаситель покинул её, скрыв любые следы своего присутствия. Однако, добредя до лестницы, Эйвилин заметила в гостиной на первом этаже тлеющие угли в камине, пиджак на кресле, одеяло и сгоревшую наполовину толстую свечу в стакане. Тусклое освещение мешало разглядеть интерьер, и, тем не менее, дом почему-то выглядел знакомым. Оконные рамы неаккуратно заколотили досками, сломанную мебель составили в кучу, люстра болталась на последнем уцелевшем тросе – до падения монархии жилище явно принадлежало кому-то состоятельному.

– Эйвилин? Зачем ты встала?

Она задрожала, впившись ногтями в парапет. У основания лестницы ей мерещился Эзра. Он постарел с их давней-давней встречи: отрастил бороду, обзавёлся глубокими морщинами, которые не прятало скудное освещение, его плечи чуть опустились, а дорогой костюм сменился на простую рубашку и брюки на подтяжках. И всё-таки это был он тот самый мужчина из прошлого. Как в давешнем сне, девушка ошарашенно, неверяще осмотрела гостиную. Тело ослабло. Ей почудилось, что она вот-вот упадёт.

Наконец-то она узнала его – особняк Партланов. Здесь сгорела вся семья Эзры, в нём убили Лессию с сыном. И его… тоже. Тени заскребли по рёбрам.

Могло ли ей привидеться? Призраки не отставали ни в грёзах, ни наяву.

Он уже поднимался к ней, сдвинув светлые брови. Прежде, после объявления о помолвке, он частенько хмурился из-за неё. Принцесса не мечтала о замужестве: ей больше нравилось планировать путешествия или носиться по саду в окружении фрейлин и друзей. Выйти замуж, особенно за властного влиятельного магната, означало пожертвовать свободой – и она отчаянно сопротивлялась идее родителей. Как бы Эзра ни старался, сколько бы ни дарил подарков, Эйвилин бежала от него прочь, а Элерт потакал её ребячеству, помогая держать Партлана на расстоянии. Тогда она не предполагала, что суть его помощи – обычная издёвка над младшим братом генерала Равеля, мужа Лессии. Её веселила эта игра в кошки-мышки, Катлера тешило чужое раздражение, пока однажды в их отработанную схему не вмешался случай, смешанный с вином и наполненный гневом.

Тем вечером из ниоткуда возникла Джен.

Тем вечером Эйвилин впервые целовала лорда Эзру Партлана.

Принцесса сползла по колонне, и через миг ощутила на щеке тёплое прикосновение.

– Эйви, у тебя был жар. Ты ещё не окрепла для прогулок.

– Ты мне кажешься, – проговорила она.

– Что?

На его лице возникло выражение озадаченности. Он убрал пряди ей за уши, потрогал лоб. Улыбнулся.

– Мороки не проверяют температуру. Или тебе попадались заботливые?

– Я на всяких насмотрелась за пять месяцев, – глухо откликнулась девушка. – Ещё видела перевёртышей, которые прикидывались моими друзьями, познакомилась с рыжим демоном и выяснила, что мертвецы научились восставать из могил. Я сбежала от революционеров, пожила с проститутками, устроила теракт. Ничего не пропустила? Ах да, точно: недавно мне рассказали, что у меня есть старший брат и что казнённая любовница Элерта – это девчонка, вытащившая меня из тюрьмы. Вполне живая. Или уже нет?.. Без разницы. Так вот, Эзра… С чего бы мне верить, что ты не плод моего воображения? Или не очередное чудовище, прикидывающееся знакомым человеком?

Он не перебивал. Покорно выслушал тихую, сбивчивую речь, обхватил ладонь Эйвилин и прижался к ней губами.

Девушка сморгнула слёзы.

– Я устала, Эзра. Я хочу домой.

Заплакать она не посмела – укусила себя за язык, проглотила навязчивый ком. Мужчина пододвинулся к ней вплотную и обнял. Под тонкой тканью рубашки устойчиво билось сердце.

– Ты в безопасности – это главное, – произнёс он, перебирая спутанные локоны. – Прости меня. Я обязан был догадаться…

– Ты заключил с агентством Лис контракт? – спросила она, с настороженностью вслушиваясь в мерный ритм.

Сердце – непростой механизм. Чуть что – обратно не починишь.

– Да.

– Зачем? Мог бы уехать, раз удалось спастись… – Принцесса усмехнулась. – Мог бы примкнуть к Россу. Говорят, сделка выгодная: сразу грехи отпускают, забывают, кем ты звался в империи, и одаривают государственными должностями.

Мужчина отстранил её от себя, прожигая потрясённым взглядом. Для него – аристократа до мозга костей, любимца леди Амелис и человека, лишившегося всего в безжалостной революции, – обвинения Эйвилин наверняка приравнивались к худшему из возможных оскорблений. Однако она не собиралась забирать их: сколько ей уже повстречалось таких «убеждённых», успешно перескочивших на другую сторону баррикад? Разве она не любила их? Разве они не притворялись святыми до поры до времени? Ото дня ко дню ей труднее верилось в чью-либо лояльность короне.

– Я спасся только потому, что мой корабль из Пари задержался из-за шторма, – выпалил он. – С трапа не сошёл, как мою команду к бесам перестреляли из винтовок. Через сутки пряток по подвалам мне сообщили, что моих брата и мать прикончили, а невестка с племянником скрылись в неизвестном направлении. Скажи, Эйвилин: с чего бы мне желать присоединиться к торжеству анархии?

– Тебе соврали. Лессия тоже сгорела.

Он рассмеялся.

– Нет, Эйви. Не соврали. «Призраки» Катлера вытащили эту суку из пожара, который она и организовала. Равеля убила она.

От его яростного тона делалось не по себе.

– Она бы не…

– Факт есть факт, – отрезал мужчина. – Аплодирую ей стоя. Долго же наша «белая и пушистая» скрывала зубки. И момент подобрала какой удачный. Я не арканист, чтобы гадать, но что-то мне подсказывает, что о планах антимонархистов её предупредили заранее.

«В наших с императором отношениях никогда не предполагалось верности», – всплыла в сознании реплика Элерта, брошенная им в Сатгроте. Принцесса уткнулась в колени, прикусив щёку. Горло щекотал непрошеный смех.

– Если так поразмыслить, – пробормотала она, – нам же лучше: не придётся придумывать, куда надавить побольнее. Лис, Лессия, генерал Берг, «Призраки» – у нас огромный выбор его маленьких слабостей. Остаётся отыскать их ещё у четырёх канцлеров.

– Я из них жилы вытяну, – отозвался Эзра. – Поверь: нам есть что им противопоставить. Ты не одна. Далеко не все сбежали. Мы вернём тебе страну, – с жаром добавил он и подхватил её на руки.

В комнату они не вошли, а ввалились: она всё ещё слишком рассеяна, чтобы вырываться, сохраняя лицо перед ним; он взвинчен и погружён в себя – толкнул тяжёлую дверь ногой, у самого порога отпустил Эйвилин и, не дав опомниться, увлёк в полутьму, сминая губы требовательным поцелуем.

Через секунду она прижималась спиной к стене. Во рту стоял проклятый конфетный вкус табака.

– Эзра, подожди… мы…

Мужчина не оставил шанса продолжить: он провёл кончиками пальцев по её щеке, очертил контур подбородка, заставляя невольно податься навстречу приятной ласке. Всё происходящее вдруг показалось ей правильным и естественным: вот он перед ней – человек, который не пожалел ничего, чтобы найти её, который снова вытащил из пасти смерти и собирался положить к ногам мир. Она устала от недоверия, от подвохов – хотелось просто раствориться в нежности и не сомневаться ни в чём. Хотя бы здесь и сейчас.

Глаза защипало от предательски навернувшихся слёз. Эйвилин отстранилась в бесполезной попытке не дать ему стать свидетелем своей слабости, но мужчина бережно обхватил её лицо ладонями. Легко, почти неощутимо коснулся поцелуем уголка глаза, затем скулы, мочки уха.

– Прости меня, прости, что не пришёл раньше, – шептал он, стирая солёные дорожки с её щёк. – Больше никто не сможет тебя обидеть. Я убью их всех. Обещаю. Клянусь.

Он осыпал её поцелуями, а сердце наливалось тяжестью, то и дело сбивалось дыхание. Уже без стеснения, без робости Эйвилин запрокинула голову, позволяя ему впиться губами ей в шею, дотронуться ими до чувствительных ключиц и спуститься ниже – к груди. Когда Эзра развязал ленту и ночное платье соскользнуло с плеч, колени дрогнули, и он, точно предугадав, подхватил её на руки. Через несколько томительных мгновений она ощутила под собой мягкое покрывало кровати и его губы – на своих. Тело мучительно ныло.

Не больно – скорее, приятно до дрожи, до неровного вдоха – Эзра прикусил зубами кожу на шее, оставил дорожки обжигающих поцелуев на плечах. Ненасытный, будто изголодавшийся демон, он не позволял ей перехватить инициативу и, навалившись сверху, безнаказанно сводил её с ума.

Говорили, у Эзры Партлана была лишь одна слабость. И теперь она, исступлённо сжимая его волосы, смотрела на него затуманенным взглядом.

Он никому бы её не отдал. Он никогда бы не допустил её страданий. Если бы он не уехал… Если бы он знал…

Язык провёл по ложбинке между грудей и очертил круг твёрдого соска – коротко, дразняще, обидно мало. И тут же следом – другого. Сжал губами. Эйвилин тихо застонала и выгнулась в пояснице, задевая его напряжённый живот: лёгкие, быстрые движения заставляли хотеть большего, но мужчина нарочно тянул, в то время как она изнывала от недостаточной близости.

Его руки мягко огладили изгиб её ягодиц, а поцелуи опускались всё ниже и ниже, пока он с жадностью не приник к внутренней части её бедра. Повёл языком по влажной от пота коже, по нежным складкам влагалища, кончиком надавил на чувствительную точку. Она задрожала, всхлипнула и, наверное, в каком-то безумном полубеспамятстве позвала его по имени.

Мужчина потёрся щекой о её колено. Улыбнулся – точь-в-точь дикий кот, очаровательный и опасный.

– Я хочу, чтобы ты стонала громче. Для меня.

Когда-то – в их лучшую жизнь – он сказал, что она – его персональный дурман, от которого он не мог отказаться. С ней не так, как с другими до неё. Стискивай крепче запястья, грязно проникай в горячий стонущий рот. И целуй, целуй, целуй – до набухающих красных следов, до выступившей крови, до грязной хриплой мольбы.

Он не дожидался ответа – устроив её ногу на своём плече, вернулся к напористым ласкам: то кружа языком, то проникая им внутрь. Эйвилин тянула его за волосы и металась, словно в лихорадке. Горела.

Кто для кого – наркотик?

Без предупреждения Эзра погрузил в неё два пальца, чувствуя, как пульсируют плотные мышцы. Девушка заёрзала, однако он снова пресёк её попытки перейти к активным действиям: навис, до хрипа прикусил сосок и быстро задвигал в ней пальцами, неприкрыто наслаждаясь звуком её тяжёлого хриплого дыхания.

По костяшкам стекала смазка. Теряясь в острых ощущениях, Эйвилин рванула его за рубашку, притягивая к себе. Позолоченные пуговицы разлетелись, и со стороны, быть может, это выглядело бы забавно, немного по-бунтарски. Правда, наблюдать было некому, а принцессу мало заботила судьба идиотских застёжек.

Через плотную ткань брюк к её животу прижимался твёрдый член. Она вцепилась в пряжку ремня и строптиво, следя за его реакцией, приподнялась и потёрлась о его бедро промежностью.

Её терпение иссякало.

Его – тоже.

Приглушённо застонав, он расстегнул ремень и, спустив брюки, грубо вошёл в неё. Девушка вскрикнула. Ногтями по лопаткам, по ключицам – завтра там быть алым воспалённым росчеркам. От этой мысли рассудок терялся в новой волне возбуждения.

Пусть.

Пусть.

Он двигался в ней быстро, резко, проникал на всю длину. Где-то на грани боли и удовольствия.

Стоны делались громче, воздух – гуще.

Ненадолго оторвавшись, Эзра перевернул её, вынудив встать на колени, прижал поперёк живота. Свободной рукой смял грудь. И вновь глубоко вошёл, отбирая такой необходимый вдох. Теперь она задвигалась навстречу. Мышцы сжимались вокруг члена. Почти на грани.

Проклятый Партлан. Демон с человеческим лицом.

Мужчина ускорился. Ему надоела собственная игра или финальной точкой стало ощущение того, как она кончает, – Эйвилин не задумывалась, растворившись в ярком, оглушающем оргазме.

Вскоре Эзра лёг рядом, обнимая её и до мурашек водя по позвоночнику ладонью.

– Ночь только началась, я прав?

Хитрая ухмылка, тёмный взгляд.

– Прав.

Они проснулись до восхода, наскоро позавтракали и, не тратя время на бесполезные разговоры, приступили к сборам. Эзра сказал, что ехать предстоит на восток, к границе с Пари и Альдией. Эйвилин не интересовалась о причинах: её утешало, что сегодня Тэмпль пропадёт из поля зрения. Она уберётся далеко от него – города-изменщика, в одночасье безропотно сменившего знамена с золотых на кроваво-красные.

Не навсегда. Она не убегала и не собиралась до конца дней скрываться от революционеров. Когда-нибудь всё возвратиться на места. Уж она-то об этом позаботится.

Власти, отобранной насильно, сложно закрепиться за одним: её жаждут многие, она как лакомый кусок, за который дерутся голодные волки. Раздор обязательно зародится внутри, к нему присоединится оппозиция и тогда подтянутся монархисты – не на готовое, нет: ублюдки-республиканцы без боя не сдадутся – с остервенением вгрызутся в плиты дворцовых ансамблей, только бы не выпустить бразды правления.

Пускай поборются. Куда приятнее вырывать победу у сопротивляющихся гордецов, ломать их волю и в итоге складывать тела в рядок у ступеней Парящего Двора.

Отец бы оценил.

Матушка бы посмеялась.

«Как раньше не будет», – эта мысль крутилась в голове как заезженная пластинка, пока Эзра седлал лошадей. Принцесса наблюдала за ним из окна, обхватив себя руками от холода, и в первый раз за кошмарные месяцы не испытывала ни страха, ни злости. Осознание не причиняло боли. Да, ничего не будет, как раньше, но она превратит это в проблему для всех. Постарается утянуть за собой в яму как можно больше.

Так ведь справедливо, правда?

Часть 2. Союз

Глава 1. Кошмар о кошмаре

В коридорах Парящего Двора люстры горели, как всегда, празднично – ни война им не помеха, ни революция, кричавшая красными флагами у порога. От этого избытка золотого свечения приходилось щуриться с непривычки: за бесконечные недели в полутьме глаза успели отвыкнуть от яркости, а душа – от вычурной пышности. Гвардейцы – идентичные друг другу маски – неподвижными статуями стояли у дверей, вскинув на плечи ружья, и ничто не выдавало их волнения или осведомлённости. Командиры хорошо потрудились над их закалкой, да и в императорскую стражу не брали кого попало: всего час назад, слушая сымпровизированную на ходу речь – время не позволяло продумать, – они едва могли сдержать удивление и следом за ним – возбуждённое предвкушение. Однако, облачившись в форму, заперли эмоции на замок: без приказа они бы и пальцем не пошевелили.

– Откуда вы знали, что стражи примут вашу сторону? – спросил Кей, когда за виновником торжества закрылась дверь тюремного экипажа.

Парень обхватил прутья решётки, и на миг Элерт увидел в нём рыжего мальчишку, гонявшего с принцессой по дворцу, а не лейтенанта, прошагавшего бок о бок с ним половину войны.

– Я не знал, – ответил он и ни капли не соврал.

С тех пор как попытка его повесить не увенчалась успехом, борьба с короной превратилась в исторический экспромт. Лис даже после смерти умудрилась внести в его судьбу правки: теперь никто бы не рассказал, откуда она выведала о казни и как перепортила все имевшиеся в распоряжении палачей верёвки, но факт оставался фактом – благодаря ей один капитан Тайного кабинета прожил намного дольше, чем рассчитывал. А её кровь так и не смыли с пола камеры. Во сне он слушал затихающие крики, подрывался в поту и, ещё не отойдя от кошмара, уговаривал себя проснуться окончательно: настоящее таким ужасным быть не могло, в настоящем Лис обязательно дышала – никаких агонии или перерезанного горла.

Да вот очнуться не получалось. Случившееся не померещилось в бреду: оно было до того реально, что из-под обломанных ногтей за месяц не вымылась эта самая кровь.

По первоначальной задумке его гибель обратили бы сюжетом сказки. Порой людям не требовалась правда – они нуждались в приукрашенной легенде о спасителе, мученике и герое, то есть образе, в котором бы воплотилась скрытая борьба за права целого народа. Так выглядела искомая «спичка» – последняя из тех, какими революционеры мало-помалу разжигали стихийный пожар. Поэтому на площади, с петлёй на шее, он свято верил, что произносит финальную речь, и намеренно обращался к императору: «Сорния принадлежит её народу. Что вы против всего народа, Ваше Величество? Обычный смертный человек!».

Он мог хоть тысячу раз воображать произведённый эффект, прокручивая разные варианты, но и близко не представлял, насколько мощным окажется отклик. На его словах ревущая толпа всколыхнулась с небывалой силой и уже бесстрашно ринулась на оцепление – с голыми руками против оружия. В воздухе зазвенело решительное «За Сорнию!» и громче прежнего раздалось «Освободите его!» – хоть Элерт держался прямо только из гордости – боль вгрызалась в каждый нерв, – он нашёл в себе дух улыбнуться.

Рычаг заклинило – отсчёт шёл на мгновения. Гвардеец у лестницы вдруг обернулся к нему и, спокойно, твёрдо проговорив: «За Его Высочество», – направил ружьё на стоявшего рядом стража и выстрелил. Всё внезапно смолкло – над площадью куполом схлопнулась тишина. Выстрел повторился сзади; магистрат рухнул на помост, закрыв голову, а остальные гвардейцы в панике наставили оружие друг на друга. Толпа, напуганная пальбой, шарахнулась назад, однако кто-то воскликнул «Ну же!» – и люди снова врезались в нестройные ряды стражей.

Палач двинул по рычагу ногой – люк наконец-то открылся, но вместо сдавливания верёвки капитан ощутил столкновение с брусчаткой. От боли потемнело в глазах. Он кое-как приподнялся, опираясь на локти, – тут же ударили в живот, поволокли. Сквозь шум в ушах прорывался непонятный грохот – у мужчины уже не хватало сил сосредоточиться на нём. Потом петлю надевали второй раз – и второй раз смерть отказалась от него. Он глядел на небо через открытый люк, в каком-то странном оцепенении поправляя себя: в третий.

Рассвирепел бы император, услышав, что его слуги трижды не сумели повесить «нежелательного человека»? Лис бы сказала: «Если и наш бог5959
  Бог Смерти.


[Закрыть] не хочет тебя принимать, то это повод обеспокоиться, Катлер. Сходи к священнику: на концентрацию демонов пора провериться». В его голове выдуманная фраза прозвучала голосом девушки – с её убийства тогда прошли считаные дни. У него не было мочи ни посмеяться, ни заплакать. Сколько ни храбрись, он не то, что ногой в могиле стоял – её оставалось землёй засыпать.

Обычно человека страшило предчувствие конца. Такова природа: цепляйся и борись, пока не забьют, пока не упадёшь от ран на теле. Элерт же с судьбой давно примирился. Сверх того – на алтарь он себя возложил добровольно. Не по глупости попался, в столицу вернулся не из слепой надежды на то, что обойдётся, – в ловушку он наступил целенаправленно и позаботился, чтобы страна об этом сразу узнала. Ему донесли и об аресте Призраков, и о розыске дорогих ему людей, и о подозрительном молчании насчёт него самого. Молва о связях с антимонархистами разлетелась быстро: от солдата к солдату, от батальона к батальону – дерзким шёпотом до императорского двора. Так было нужно. На то делались ставки.

Катлер, естественно, не питал иллюзий: Его Величество не закрыл бы глаза на подобные россказни. Скорее всего, от него ожидали позорного бегства, тогда как он без сомнений садился на поезд до столицы.

Революция не первый день галопом неслась по Сорнии. Не с него она началась – не на центральной площади Тэмпля, на которой соорудили виселицу для мятежного капитана. В народе клокотал застоявшийся гнев, и против монарха он выступил не только из-за пропаганды Азефа Росса – его вели нищета, голод, ненависть к затянувшейся войне и куда более глубокая – к лёгкой ленивой жизни аристократов, которые будто бы не замечали царившей вокруг атмосферы.

Верно: не Элерт и не Азеф дали толчок революции. Она закономерное последствие политики императора. Им лишь оставалось подарить ей голос и задать направление, а ещё создать символ – элементарный и непоколебимый, в который бы поверили без лишних доказательств. Порой достаточно маленьких, метких слухов, подкреплённых всего-то единственной казнью, – и вот имя несли на устах тысячи тысяч, ожесточённо сметая с пути старые порядки.

Посвяти мужчина в самоубийственный план Росса, которому на данном этапе с тихой злостью приходилось смириться с ним от безысходности, или премьер-министра, который через доверенных генералов настаивал на его побеге с фронта в Сутен, то разыгрывался бы другой – и всё-таки сложный и муторный – сценарий. Элерт всерьёз его не рассматривал, не притворялся даже, что собирается его воплотить. Не тот случай, чтобы пользоваться советами. Он выбрал простую, пусть и мучительную, дорогу – без сожаления, потому что при любом раскладе на финише ожидала взбудораженность общества. Под прицел угодил не очередной несчастный незнакомец, свято веривший в народовластие, – капитан Тайного Кабинета, офицер из ближайшего окружения Его Величества и – шутка ли! – человек, как-то связанный с таинственным принцем.

Черту бы подвели после его смерти: ответ – конечная точка в затянувшейся почти на тридцать лет истории. Надевать корону при жизни он точно не стремился.

Если бы не Лис.

Его незаметная переменная, переворачивавшая все ходы от самого их знакомства.

Посодействовал и банальный страх: напоровшись на кулак сорнийцев, император струсил ставить капитана к стене. Кто-нибудь из министров порекомендовал: сохранить шкуру новоявленного врага безопаснее, чем избавиться от него. Мёртвый символ крепче живого.

Как итог – это медленное похоронное шествие через залы Парящего Двора.

Где-то в городе яростно загромыхал взрыв. За окном мерещилось алое зарево. Тэмпль горел – его отвоёвывали по кусочку. Один дворец непреступно взирал на хаос с высоты, словно по привычке принимая его за «баловство».

«Разве может проиграть тот, на чьей стороне армия?» – издевательски осведомился Первый министр, заявившись к капитану в тюрьму. Элерт ему улыбнулся, хотя, имей он малейший шанс, выдавил бы ублюдку глазные яблоки: «А на чьей стороне армия?». Старик опешил, загнанно глянул на решётку. Что его встревожило: то ли звенящее спокойствие в голосе обречённого, то ли вопрос, подтвердивший зревшие в нём опасения, – капитан угадывать не собирался, однако после визита Первый министр исчез. Кей сказал, что тем же вечером он без предупреждения, забрав жену и дочь, покинул город на неизвестном корабле. Император рвал и метал – Катлер впервые за долгое время искренне веселился. Напрасно старик тратил деньги на акцию по самоспасению. Капитан ведь его вместе с семьёй из-под земли достанет – бегство просто-напросто прибавляло азарта. Месть ему удовольствия не доставляла: она ничего не исправляла и тем более не утешала – ненависть всегда продолжала тлеть внутри. Потому он не обращался к ней.

Прежде. Министр обещал удостоиться чести стать первооткрывателем.

Какой замечательный стимул выкарабкаться – пустить мерзавцу кровь.

Почти у дверей в обеденную залу подогнулась больная нога. Элерт запнулся, проглатывая стон, и получил древком между лопаток. Устоял каким-то чудом.

Второй гвардеец поймал его за локоть, помогая восстановить равновесие.

– Зачем ты? – осуждающе спросил он у напарника.

– А ты с предателями по-доброму предлагаешь? – с вызовом отразил тот. – Он же всех за нос водил! Ты в курсе, что на улице творится! Люди как с цепи сорвались. Не виноват, скажешь?

– Тебе капитан плохого не сделал, – не отступил страж.

Напарник хмыкнул – из-за маски звук вышел приглушённым. Катлер взглянул на него через плечо. Без упрёка. Без жалости.

– Вы зря приписываете мне лишнего. До апогея конфликт довёл император. Не люблю присваивать чужие заслуги.

– Замолчи! – замахнулись на его снова.

Элерт не увернулся. Только головой покачал. Второй гвардеец перехватил эспонтон6060
  Колющее древковое холодное оружие; имело, скорее, церемониальное значение и использовалось только на торжественных мероприятиях или для сопровождения заключённых.


[Закрыть].

– Ну-ка остынь, – осадил он товарища. – Ты императорский страж или бандит какой? По закону служи.

– Нет у нас больше закона. Страны тоже нет, – с горечью отозвался тот, но послушался.

Катлер его не винил. Желание выместить зло вполне естественно. Происходящее явно не следовало воспринимать с восторгом: борьба развернулась между сорнийцами – погибали вчерашние друзья, раскалывались семьи, привычный мир рушился. Даже война, прокатившаяся по Тармандису огненным шаром, не шла в сравнение со стихийным бедствием, имя которому «Революция». Не существовало ничего страшнее внутреннего раздора. Увы – неизбежного. Можно часами рассуждать об альтернативах – что бы от того поменялось? Власть от сделок отказывалась. Народу надоело проглатывать обиду.

В нынешних событиях ни правых, ни виноватых – правда у каждого своя. Через много лет их рассудит история, а в неё далеко не заглянешь.

Кое в чём Элерт всё-таки был уверен: его она назовёт идиотом. Что писалось красным цветом однажды превратится в потеху для поколений. Почему-то от этой мысли делалось легче.

Когда в обеденную залу открыли двери, он не сразу заметил Его Величество. Адоэль сидел за столом, низко склонившись над бокалом, и едва ли не сливался с серостью обстановки. Он осунулся, выглядел нездоровым и каким-то потерянным. В голову влезло ироничное: сейчас они сильнее всего походили друг на друга. Прямо насмешка судьбы.

– А-а-а, мой мальчик, – широко раскинув руки, поприветствовал император. – Я тебя заждался. Проходи. Я скучал по нашим беседам.

Элерт покорно опустился на указанное место. От Адоэля разило алкоголем.

– Ты разучился приветствовать своего господина?

Начинать разговор с провокации капитан не собирался, однако не удержался от соблазна:

– Устал коленями пыль протирать.

Через секунду челюсть сжали стальной хваткой. Он не вырывался. С момента появления в зале его переполняло странное спокойствие.

– Я смотрю, тюрьма тебя ничему не научила. Язык распустил. Что ж на допросах молчал, если вдруг болтливость пробудилась спустя столько лет?

– Не о том спрашивали.

Император снисходительно хмыкнул. Отпустил его. Вино в бокале доходило до краёв. По белой скатерти расплывалось пятно. Элерт перевёл взгляд на собственные руки, и в полумраке ему почудилось, что они вновь залиты красным.

– Выпей со мной.

Он не стал говорить о кандалах и искалеченных пальцах, которые почти не гнулись. Багряная жидкость разбрызгивалась по хрустальным стенкам, выплёскивалась на стол через ободок, стекала на пол.

На щёку легло холодное прикосновение. Кто-то незаметно проскользнул за спину: у ножек стула он разглядел босые бледные стопы.

– Ты жалеешь? – шёпотом поинтересовался любимый голос.

Сзади никого не оказалось.

– Боишься – отравлю? – сощурился император, пододвинув напиток ближе к Элерту.

– Я бы не расходовал на себя яд. Глупо как-то. Проблемы это не решит. Разве что для развлечения.

– Тогда пей. Скучно мне в одиночку.

Капитан с трудом взялся за чашу, поднёс к губам.

Сделал глоток.

Бокал выпал. Серебром брызнули осколки. Они захрустели под нетвёрдой поступью посторонней свидетельницы – той, кто точно не присутствовал на роковой встрече в переломную ночь.

– Я тебя не виню, – сказала она, обняв себя за обнажённые плечи. Затем сдавленно всхлипнула. – Больно очень. И холодно.

Дыхание сбилось. Он с усилием повернулся к самодержцу. Того, казалось, не волновало что-либо, кроме вина.

– У тебя поразительные глаза.

Туманный взгляд мазнул по его лицу – от подбородка до лба – и снова вернулся к раскачивавшейся в бокале жидкости.

– Они мне напоминают… Твои родители были из Шарно?

– Нет.

Меж бровей пролегла складка. Он будто и не слышал: суетливые мысли бродили далеко.

– Я любил девушку. В Шарно у всех кристаллы вместо радужки: прозрачно-голубые, хрупкие… до раздражения чистые.

Он потянулся к щеке Элерта и с отвратительной отеческой лаской повёл по ней ладонью. Капитан не отреагировал – от содрогания удержал прикушенный язык.

– Почему ты меня предал? Я принял тебя и воспитал как сына. Тебя – какого-то щенка из ниоткуда… Ты же захотел вцепиться мне в горло…

– Не преувеличивайте. Меня воспитали не вы, – возразил Элерт. – И верен я лишь народу Сорнии. Но что для вас люди? Фигурки на игральной доске.

– Фигурки… – повторил император. Морщины обозначились чётче: за месяцы, что они не виделись, Адоэль сильно постарел. – Неважный из меня игрок, да?

Катлер не ответил. Душевные метания самодержца волновали его в последнюю очередь. Какая уже разница – умелый ли, плохой? Результаты говорили за себя.

Собеседник выпил залпом и с размаху бросил бокал на пол.

– Правильно молчишь! – гаркнул он. – Без тебя знаю. На двух стульях не усидишь. Нельзя одновременно быть реформатором и закручивать гайки. Знати поклонился, подарил обществу парламент, союзникам в помощи не отказал… Первые обозлились за уступку второму, второму не хватило свободы, третьи бросили, когда война докатилась до наших границ. Где справедливость, Элерт? Чем я хуже предшественников? В неудачную эпоху трон занял? Или Всевышний меня за грехи наказывает?