Читать книгу "Как рушатся замки"

Кем бы ни являлась загадочная Оливия, её песенка спета.

– Мне без разницы, в каком виде вы её похороните: целиком либо по частям. – Реплика, очевидно, адресовалась уже подчинённому. – Я жду результат. Вытащите его, выбейте, вымолите – что душе угодно. Не мне учить вас работать.

Лис шмыгнула в соседнюю кабинку и кинула в аппарат монетку. Она слышала, как канцлер вышел и, постояв за дверью, покинул помещение.

– Здравствуйте. С кем вас соединить? – поинтересовался телефонист в трубку.

– Тэмпль, Рад-Роуд, пять, – выпалила девушка и после гудков попросила к телефону Малси.

С ним трудностей не возникло.

В купе она возвращалась с неохотой. Катлер был внутри. Перед ним на накрахмаленной скатерти лежал кулёк. Две вишни выпали из него: на бледно-сером они смотрелись каплями крови. Лис сглотнула. Под рёбрами разворачивалась нешуточная кутерьма.

– Доброе утро, мисс Тэйт.

Дождь хлестал по окну. Поезд пыхтел и вот-вот собирался тронуться.

– Оно, по-вашему, доброе?

Девушка скинула туфли и с ногами залезла на полку, укрывшись одеялом. Не хватало обзавестись простудой.

– У вас настроение под погоду подлаживается?

Он хмыкнул. Лис не повернулась к нему.

– Нет. Погода меня устраивает.

– Тогда причина вашего скверного настроения кроется во мне?

– Вы меня тоже устраиваете, – отмахнулась она. – Когда молчите.

– Кто недавно сокрушался, что из меня с утра слово не вытянуть?

Лис подняла на него взгляд. Китель он снял, но вода блестела на лице, шее, висела капельками на кончиках мокрых волос, от неё к телу липла рубашка. Похоже, у него случилась длительная прогулка.

Она уставилась на вишни.

– Вам генерал обо всём докладывает?

Катлер пододвинул к ней кулёк.

– Нет. Он бы не сознался. – Лис шумно сглотнула и сжала одеяло в кулаке. Он подслушал их разговор? Невозможно. Кармина… – Угощайтесь.

– Мы общались под «куполом», – слабо возразила она.

Его улыбка обрезала ниточки, на которые подвешивалось сердце. То провалилось в живот – к клубку нервов.

Мужчина перегнулся к ней через стол, упёршись в него локтями.

– Я вам по секрету скажу. – Улыбка добралась до чёрных зрачков. Оторопь Лис его развлекала. – На меня заклинания не действуют.

«Как и на Эйвилин», – вспышкой пронеслось в мыслях. Мир вокруг неё ни с того ни с сего сплошь оброс исключительными да особенными: то заклинания на них не срабатывали, то законы природы. Она который месяц кряду тосковала по старым добрым временам без заигравшихся принцесс, свирепых чудовищ и лукавых канцлеров. Без них жизнь текла проще. Понятнее.

– Мне от вашей уникальности тошно, – пожаловалась она. – У вас есть недостатки? Что-нибудь неидеальное? В принципе, а не то, что сейчас вы смахиваете на вымокшего подзаборного пса. Это не считается.

Он коротко рассмеялся. Поддержать его девушка не удосужилась. Она спрашивала всерьёз. Да и состояние откатилось к вчерашнему – препаршивому.

– Вы мне напомнили кое-что.

Мужчина достал планшет и, откинув клапан, извлёк из неприметного бокового кармана фотокарточки, после чего протянул верхнюю из них Лис. Недоумённо сведя брови, она приняла.

– Здесь я точно смахиваю на мокрого пса. И пахнет от меня помойкой.

– Что это? – Она уставилась на чёрно-белое изображение, словно на нём написали ответ.

– Фотокарточки из журналистского архива.

– Дайте угадаю: вы засадили за решётку редакцию какой-нибудь газеты и реквизировали её имущество?

– Не угадали. – Неприкрытая издёвка не задела его. Он вновь улыбнулся. – В Дельфи судьба свела меня с приятелем-журналистом. До революции он трудился военным корреспондентом, мы с ним на фронте познакомились года три или четыре назад. Не помню.

– В крепости?

Предположение вырвалось само собой. Оно приходило на ум без подсказок: минувшая война внесла Катлера на страницы новейшей истории раньше революции. Он командовал Тарманьским направлением. На долю его солдат пришёлся первый безжалостный натиск наступающих альдов. И они же, большей частью неизвестные мужчины и женщины, не пропустили вражескую армию вглубь страны.

– До неё. Мы с ним до границы с Мали вместе добирались. В тысяча девятьсот втором война к нам только кралась, нас отправляли на помощь союзникам.

Тысяча девятьсот второго для неё не существовало – и двух лет за ним. По ощущениям она проспала их – сотни вычеркнутых из памяти дней. В том бесконечном непрерывном сне навсегда пропали и война, и офицер, делавший на неё ставку при отборе в стражи. И она тоже испарилась в нём – прежняя личность Лис. Так ей, во всяком случае, казалось.

– А снимали вас где?

– В Тармани. После окружения.

В углу фиолетовым стержнем вывели аккуратное «зима 1904». До капитуляции Альдии оставалось полгода. До революции – три месяца. Девушка провела по изображению. От тепла по линии движения проявились цвета – и сразу сменились обратно на чёрно-белую гамму.

Он сидел в окопе – полуузнаваемый человек с худым, заросшим щетиной лицом. На его коленях покоился котелок. В руках он держал то ли ложку, то ли черпак – Лис не могла разобрать из-за скрюченной позы. С противоположной стороны на стену из грязи опирался лейтенант, на вид мальчишка; там же обедали солдаты – плечом к плечу. Кто-то из них поднимал на фотографа блёклые, ввалившиеся от истощения и недостатка пищи глаза. Другие махали как в приветствии. Третьи не отрывались от содержимого тарелок: их не трогали щелчки камеры, для них мир сжался, обратился сплошным огнём, и ничто житейское не представляло важности. Какая фотокарточка для газеты – они торчат в братской могиле по колено в воде! Кругом разносится какофония взрывов, ревут орудия, стрекочет, словно насекомое, автоматная очередь. Не до кривляний, не до смеха. Кто знает: вдруг ложка холодного жидкого супа – последнее, что они отведают перед смертью? Зачем же отвлекаться от неё на журналиста? Такие думы, по всей видимости, преследовали обессиленных солдат, волей вождей застрявших на ничьей войне.

Лейтенант, в свою очередь, улыбался. Робко, с детской простотой. К нему присоединялись. Он не был одинок в своей смущённой радости.

Заметив её интерес к мальчику, Катлер проговорил:

– Лейтенант Кей Родспел. В тот день ему исполнилось двадцать два. В честь праздника наши разведчики обменяли полторы коробки табака на тридцать банок тушёнки и бутылку спэта. Пировали как перед похоронами.

– Вы обменивались вещами с врагами? – изумилась Лис. – Вас начальство на столбе не распяло?

Какой-нибудь диванный вояка назвал бы их поступок предательством. Противника надлежало убивать без раздумий – ни о какой взаимной выгоде переговоров вестись не должно. Как бы отреагировали генералы, услыхав, что бойцы в передышках между пальбой выторговывают еду за сигареты? Велели б расстрелять причастных на месте за измену родине, начав с командного состава, – вот как. Для них мир делился на две половины: на правых и неправых – и промежуточные варианты – обстоятельства – не имели смысла. Для солдат на фронте он окрашивался в серый – по цвету грязи на сапогах и форме. Кто из них «правее»: альдийский паренёк, загнанный в армию пропагандой партии Йетера, или сорнийский, определённый туда беспощадной волной мобилизации? В развернувшейся наяву преисподней за гордость как-то не цеплялись. Появлялся шанс обменять спички на свежие портянки – меняли. И глубоко наплевать, чья маркировка значилась на упаковке. Перед ликом смерти все едины – что офицеры, что рядовые. Им не хватало пищи, тепла, белья, отдыха – банальных повседневных мелочей. Они застряли в пекле вместе. Потому контакты с противником не поощрялись, но и прямого запрета не поступало. Не от боевых командиров. Генералы же сидели где-то там – за огненной линией, в тылу.

Лис нахмурилась. Эти размышления ей не принадлежали. Она безотчётно повторяла строки, осевшие где-то в мозге. Аналогичный эффект возникал при многократном перечитывании письма: чужие соображения, обличённые в текст, отдавались эхом в сознании.

– Кто бы им пожаловался? – пожал плечами Катлер. – Доносчики от нас к концу лета разбежались – как жареным запахло. Не так-то просто прорвать окружение, мисс Тэйт. Мы упрямством портили нервы и репутацию йетерских военачальников, а наши… генералы тем временем нас заочно хоронили. Мы для них умерли с момента прорыва границы.

– Хотите сказать, вас бросили?

– Уже сказал.

Сердце сжималось. Правда, неудобная для свергнутой власти, всплывала наружу. Родину предавали не солдаты, водившиеся с неприятелем ради выживания. Её доверие обманывали штабные полководцы, отрёкшиеся от тысяч соотечественников после начала наступления.

– Чудо, что вы выбрались.

– Чудо? – Он мягко, чуть слышно, перебирал пальцами по столу. Увечья не лишили его движения изящества. В нём безошибочно угадывался бывший музыкант. – Оно здесь ни при чём. Нас спасли непредвиденная ситуация, рискованный ход и маршал Бастья́н Дюбра́. Он привёл подкрепление.

Колёса стучали по рельсам. Поезд отошёл от станции. Катлер безучастно созерцал пейзажи за окном. Лис наблюдала за ним.

– Вы ему минимум ящик коллекционного вина задолжали.

– Я чуть оклемался, он мне то же самое выдал. Взял клятву, что после всего я приеду в Сутен и разопью с ним.

Уголки его губ опустились. Лис снова – в который раз! – кольнула тоска.

– Он погиб, да?

Он надавил на переносицу. Из-под толстых слоёв самоконтроля пробивалась усталость. Он не сомкнул глаз ночью, не отдохнул утром. Изнурённый организм требовал сна. Речи канцлера замедлялись, паузы между предложениями увеличивались, и мерное покачивание вагона под неторопливую беседу преломляло его сопротивление.

– Да. Две недели не дотянул до входа союзных армий в Бурхамист7272
  Столица Альдии.


[Закрыть].

– Вино вы хоть купили?

– Купил. Ему долго пролежать пришлось: государственные дела не отпускали. Собирался зимой поехать, но вы с Эйвилин мне знатно планы перекроили.

– Вы виновник своих бед, интерин, – подобралась Лис. – Не перекладывайте на меня ответственность!

– Не спорю, – пробормотал он, вяло моргнув.

– Так отвезли в итоге или нет?

– С чего бы вы заинтересовались?

Прислонившись к стене, Лис подцепила вишню за черешок. Канцлер передвинулся к подушке.

– Он взял с вас клятву. Бог7373
  Имеется в виду Бог смерти.


[Закрыть] не потерпит невыполненных обещаний. Смерть надо уважать: после неё слова не теряют силы.

– Меня б молнией поразило, если б не сдержал? – скептически осведомился он.

Безбожник чистой воды. За такое у них больше не осуждали: после войны верующих заметно поубавилось. По объективным причинам: никакая вера не берегла от осколков и пуль. Сложновато верить в управлявший мирозданьем высший разум, когда земля плавится и небо объято пожаром. Неудивительно, что популярные религии претерпевали кризис.

– Я не проверяла. Со смертью шутки плохи.

– Странно слышать религиозные нравоучения от наёмницы.

– До нравоучений вас, получается, ничего не смущало?

– Кроме вас – ничего.

Он лёг, согнув правую ногу в колене и свесив левую с полки. Рост не позволял ему вытянуться. Лис закинула в рот вторую вишню. Поморщилась от кислого вкуса.

– Ну что за откровенность, – буркнула она помолчав.

Катлер не отреагировал. Его дыхание углубилось, лицо приняло расслабленное выражение – не то спокойствие, какое держалось на нём обычно. Сейчас он казался мягким, безмятежным и уязвимым. Обманчивая нега сна. За ней крылись тысячи призраков.

Вздохнув, девушка помассировала виски. На неё умиротворённая обстановка дрёму не напускала. Она ела, глядела на капли дождя, съезжавшие по стеклу, и воображала эпизоды из своей неизвестной жизни в воюющей Сорнии. Вряд ли она побывала на фронте. По записям из реестра «Джен Тэйт» расстреляли альды, однако её имя в списках – фикция, подделка, пустой звук. Этой припиской специально нагнали туман – стёрли её из бытия, чтобы… что? Она понятия не имела. Платок, прикрывавший изуродованное горло, душил. Она ослабила его, дотронувшись до выпуклой полосы шрама. Такой в драке не нанесут. Не в угаре, не в суматохе: там боролись без правил и действовали на опережение – раны получались неровными, обрывались резко, в крайней точке проникали неглубоко, зато на начальной – едва не до позвонков. Её рану наносили с садистским наслаждением – идеально, глубоко, от мочки к мочке.

И медленно. Почему-то ей думалось, что медленно.

Катлер заворочался, наморщил лоб. Под веками задвигались глазные яблоки. Лис перебралась на противоположный конец полки, чтобы сесть напротив него. Он и во сне не находил покоя.

Она потянулась к нему. Рука замерла у щеки. Беззащитный. Доставай клинок, бей и беги – никто не помешает, не задержит. Смерть расцветёт кровью в лёгких, заполнит глотку, хлынет изо рта. С ней, неразборчивой, и правда шутки плохи – Лис неспроста предупредила. Пощадив его после присяги, она обманула Бога, которому посулила жертву. Выходит, не сдержала клятву – убить: эту же угрозу она плевала сквозь зубы в трущобах? Хорош нравоучитель – наёмник, обижавший собственного бога! Трусиха и слабачка. Повелась на порыв… на желание.

А он? Какого беса творил он? «Почему ты мне доверяешь? – без слов спрашивала она, неимоверным усилием не касаясь тёплой кожи. – Мне несложно оборвать твою жизнь. Я отобрала десятки. Мне нельзя верить!». Он молчал. Колёса всё так же стучали.

Пока её разрывали противоречия, мир мчался в привычном ритме.

Губы мужчины сжались. Выступил пот. Грёза, или видение былого, всецело властвовала над его сознанием. Лис вдыхала её могильный аромат и потихоньку проваливалась туда – в чужую, запертую на замок боль.

Теперь она не сопротивлялась воспоминанию. Запах сырой земли проник в ноздри. К нему присоединились легкораспознаваемая вонь медикаментов и тошнотворная, сладковатая – разложения.

Шёл вечерний обход. Раненые, чьё состояние позволяло вставать, грудились возле медсестёр в чистеньких белых халатах и наперебой уговаривали их прописать по рюмке настойки вместо лекарства. Кто-то в шутку жаловался на боль в груди, кто-то неприкрыто, но по-доброму заигрывал; другие отпускали забавные комментарии. То и дело вспыхивал негромкий смех: несмотря на общее приподнятое настроение, никто не хотел тревожить «тяжёлых» товарищей.

Обстановка разительно отличалась от той, что царила здесь две недели назад – когда враг наконец-то отступил с облюбованных позиций и появилась возможность позаботиться о выживших. На второй год войны впечатлительностью мало кто страдал, однако сцены отпечатались на памяти клеймом: плотные, как железный саркофаг, сумерки, до рези жёлтый свет ламп, крики и стоны, усталые медсёстры в окровавленных фартуках и сгорбившиеся доктора, снующие от одного раненого к другому. Элерт смутно помнил первые дни. Они проходили для него в красном тумане. Он то просыпался, то снова терял сознание, то метался между реальностью и бредом, но атмосфера смерти осела даже в его сознании.

Он сидел на койке, поглядывая на развеселившихся подчинённых, и изо всех сил пытался шевелить пальцами на левой ноге. Те подчинялись неохотно, и от каждого усилия боль простреливала до скрежета зубами. «Повезло, что не ампутировали», – напоминал он себе всякий раз, когда от беспомощности вспыхивало раздражение. И правда – повезло. Собрали по кусочкам, склеили, перебинтовали. По врачебному немилосердно обнадёживать не стали: ходить будешь, но бегать больше не придётся, да и вряд ли хромота пропадёт. Новость он воспринял стоически и не отчаялся, поэтому, как только появилась возможность взяться за костыль, заставил себя прогуливаться по палате. Через пять минут рубашка была насквозь мокрой, пот катился по лицу и шее крупными каплями, тело трясло, как в лихорадке – и всё же это казалось более привлекательным, чем отлёживаться на матраце, вздыхая о тяжкой судьбе. Осгюр, к которому Элерт при солдатах почтительно обращался «доктор Илхами», после первого инцидента устроил ему выволочку: сказано лежать – лежи смирно. Правда, подчинённые и другие раненые посмотрели с ещё большим уважением, а служивые из военных частей, стягиваемых к отвоёванному рубежу, жадно выслушивали истории о так называемом Тарманьском прорыве. Катлер и прежде был легендой: о карающей длани Его Величества, о командире, не проигравшем ни одной битвы, о мальчике без рода и племени, которому повезло оказаться в нужном месте в нужное время. Теперь – эта перемена ощущалась явственно – в рассказах он приобрёл человеческие черты. И, став для них живым, из плоти и крови, он вдруг обзавёлся тем, что не мог предугадать, – безраздельным авторитетом в глазах десятков тысяч солдат.

Байки быстро расходились по округе, слова летели с письмами, рассказы перемещались на многие-многие мили ногами взводов и рот. С ними кралось ещё кое-что – часовая бомба, запущенная им намеренно: «Командующий Элерт Катлер будто бы на стороне антимонархистов». В итоге слухи доберутся до столицы, осядут на ушах и языках – очередное полено в пожар, очередной нож в спину империи.

Он знал, что за этим последует, – после известия об объявлении «Призраков» в розыск даже не сомневался, – и с наслаждением ловил весёлое улюлюканье парней и беззлобное подтрунивание над ними девушек – счастливые минутки затишья.

Осгюр, тоже одетый в белый халат, в очках, добрался до середины палаты. Его хмурость чувствовалась издалека, и, перехватив взгляд Элерта, он покачал головой, что-то прошептал Гиль, молоденькой ассистентке полевых хирургов, и та поторопилась к койке командующего.

– Генерал Партлан приехал, – сказала она шёпотом.

– Мне выйти его встречать? – приподнял он брови.

Девушка смутилась.

– Он справлялся, где вы.

– Для него – умер. Мы все тут умерли по его приказу. Госпиталь-привидение.

Густо покраснев, она запротестовала:

– Что вы такое говорите, командующий? Какие-то у вас плохие шутки.

– Не принимай близко к сердцу, Гиль. Меня с утра на чёрный юмор тянет.

Он переложил костыль к изголовью койки. Солдаты, рубившиеся в карты по соседству, прервались и тяжело уставились на единственный вход в палату. Послышалось злобное: «Сукин сын! Я б ему зубы выбил, да под трибунал неохота – генерал же!». Кое-кто сжал кулаки. Элерт их прекрасно понимал. Он проверил приказ на тумбе. Штампы, подписи – всё, как надо.

– Вот что, Гиль, – сказал он бодрым тоном, – у меня нога разболелась. Я к нему не доковыляю. Захочет обстановку выяснить – найдёт.

С ближних коек донеслись одобрительные смешки. Он с судьбой заигрывал. Партлан от ярости фуражку сожрёт. И накажет. Как пить дать велит под стражу взять, но Элерт с ним церемоний разводить не собирался. Не после стольких месяцев мясорубки.

– Передай: командующему доктора ходить подолгу запретили.

Девушка неуверенно стиснула ткань передника. Она осознавала то же, что и остальные: генерал из него душу вытрясет, как только доберётся.

– Хорошо. Я передам.

Лис моргнула, мгновенно «вынырнув» в реальность. В затылке кольнуло – от него расползалась неприятная пульсация. Она же отдавала в районе бедра – побочный эффект видения.

Девушка помассировала мышцы. Дар наконец-то поддавался ей. Как ребёнок привыкал держать ложку, она приноравливалась контролировать «походы» в прошлое. Слабовато, с натяжкой – да, зато не увязала в нём, будто слепой котёнок в дёгте.

Обдумать увиденное ей не дали. Из коридора долетел непонятный гомон. Она обратилась в слух. Разбуженный руганью Катлер сел и, надев сапоги, тоже прислушался.

– Которое купе? Показывай!

Он вынул пистолет из кобуры ровно в тот момент, когда дверь распахнулась и в проходе возник человек с винтовкой. Выстрел толкнул «визитёра» назад. Он сполз по стене, дёрнулся и затих. Истошно завопили женщины. Заплакали дети. На погибшем была старая поношенная форма полицейского. Имперские нашивки оторвали. Вместо них нацепили красно-чёрные звёзды.

Опасность Лис, скорее, почуяла, чем увидела, и дёрнула канцлера вниз, на пол, одновременно со стрекотом винтовочной очереди. Засвистел воздух – пробило стекло. За шумом она лишь через пару мгновений разобрала болезненный вдох. Сбоку от неё возникло напряжённое, бледное лицо Катлера. Потом прозвучал второй выстрел, чей-то крик – и оно пропало в темноте. От неожиданности девушка решила, что задело её, что она теряла сознание, – от груди, под мышкой, растекалось тепло, – но это поезд зашёл в туннель. И ранили не её.

Она на ощупь нашла его плечи. Через сжатые зубы рванулся стон.

– Вы убили его? Куда попала пуля?

– Наверное. Надо проверить, – процедил он приподнявшись. – В руку. Порвите простынь на повязку, я…

Его оборвал грохот. Заложило уши. Махина поезда содрогнулась, заскулила диким зверем, заскрежетала. Их подкинуло, бросило в разные стороны – и Лис увидела перед собой потолок вагона. Боль оглушила её. Она погрузилась в неё. Отдалась.

– Лис! Тише! Не шевелись.

Откуда-то проникал яркий свет. Девушка зажмурилась и невнятно замычала. На секунду ей представилось, что она погружается на дно океана и никак не может утонуть: лёгкие не заполнялись, воздух не заканчивался. Тело не подчинялось. Оно было неподъёмным. Во рту сохло.

– Ч-что?..

– Не шевелитесь, – повторили строже. – Я вас высвобожу.

Она подчинилась. Кое-как приоткрыла глаза. Темнота пропала. В пустой проём заливалось солнце. Они лежали на боку. Точнее, не они – часть состава.

Канцлер склонялся над ней. Разорванная рубашка свисала лоскутами, под ней обнажались старые травмы, и девушке примерещился звон цепей из тюремной камеры, тяжёлая поступь надсмотрщика… Слёзы потекли против воли – эмоции внезапно заключили в кокон, как если бы её саму приковали к полу перед палачом.

Мужчина откинул осколок, вывалившийся из оконной рамы, и наваждение сгинуло.

По плечу текла кровь. Он отодвинул сломанный столик, аккуратно толкнул искорёженную, вылетевшую из пазов дверь. Вагон как будто подвывал. Или то стонали пострадавшие, заваленные металлоломом пассажиры.

Девушка покосилась на груду обломков, плотно зажавших её тело. Живот скрутило от страха.

– Мои ноги…

– Потерпите.

По его виску сошла крупная капля пота. Он отбросил выломанную форточку и, с мучительным хрипом приподняв полку, застыл. Металл загудел громче.

Выпустив груз, Катлер обеими руками вцепился в Лис. Как через вату, издалека, донёсся вскрик – она догадалась, что это её: конечности ныли, горели. Её переломало вместе с поездом.

Вагон качнулся. Заскользил. Быстрее, быстрее. Вокруг кричали. Мужчина навалился на неё, подмял под себя, прижал её голову к груди, не проронив ни звука. Она вслушивалась в его надрывное дыхание и ощущала его запах – кровь и пот. Разбитое тело состава с силой тряхнуло. Даже тогда, подпрыгнув с ним – легко, подобно игрушке, – Катлер не выпустил девушку. В купе трещало и сыпалось. Он накрывал её собой.

Воняло пожаром.

– Я подниму, а вы попробуйте выползти, хорошо? – Она кивнула, не пропустив мимо слабое дрожание его голоса. – На раз, два!..

Вес, давящий на нижнюю половину туловища, пропал. Лис со стоном вытащила ноги. Её потряхивало.

Мужчина подхватил её без промежутка на передышку. Тёплая влага мигом впиталась в ткань блузы на спине. Окно разверзалось над ними люком к солнцу.

– Я подсажу. Ухватиться сумеете?

– Да, – ответила она.

Безошибочно определив неуверенность, он ободрительно ей улыбнулся.

– Выше нос, Лис. Дотянетесь. Каких-то семьдесят дюймов для вас не препятствие.

– Я за вас переживаю, – ядовито заметила она. – Я не пёрышко. Потом заявите, что без руки вас оставила.

– За меня? Не надо. В худшем случае потребую перебинтовать в награду.

– Я не медсестра.

– А я не из спасательного отряда, но вас же спасаю.

– Резонно.

На осуществление задуманного им потребовалось два подхода. Первая попытка едва не опрокинула их на штыри от полок. Лис выкарабкалась на раскалённый лучами вагон и подала канцлеру ладони. Он закинул к ней китель, планшет и сунул её клинок – филигранно выполненное оружие с тонким узким лезвием, который она носила под одеждой.

– Спускайтесь. Я за вами.

Она повиновалась, подхватила небогатую поклажу и полусползла-полусъехала на траву. На споры её не хватало. Велел уйти – выберется без неё.

Наверху громко прогремел взрыв. Она обернулась на него: оранжевое пламя поглотило локомотив, отброшенный на камни и частично вонзившийся в податливую породу. Возле него на крыше лежал уцелевший кусок второго вагона. Третий, не менее изуродованный, свисал с вывернутых рельс на мосту. В него врезались четвёртый – от столкновения его сжало – и пятый. Их вагон вместе с седьмым скатились по склону. Туннель тоже пострадал: арка обрушилась. Что случилось с оставшимся составом, Лис не видела. Возможно, его завалило.

– Боже, боже!.. – зарыдала какая-то пожилая женщина.

Её вытащили через тамбур. Кроме разбитого лба, травм у неё не наблюдалось. Вынесший её мужчина держался за сломанное ухо. Его скула кровила.

– Как же это?.. Как! – Рыдание переросло в вой.

Пространство рядом с Лис заполнялось выжившими. Канцлер не торопился. Она заметила его на другом конце вагона: он ссаживал девочку. На её розовом платьице пестрело красное пятно. Затем на твёрдую землю сошла её мать – вероятно, мать.

Еле-еле волочась, девушка переместилась к туда. Он разглядел её среди мельтешащих фигур.

– Подсобите-ка.

Чуть поскользнувшись, он опустился на колени и, держа копошащийся свёрток, низко нагнулся к ней. Она интуитивно приняла его ношу. Под кучей тряпок обнаружилась красная сморщенная мордочка младенца – он собирался разразиться плачем.

Ни испугаться, ни толком запаниковать Лис не позволили. Девушка не старше неё спрыгнула вниз под чутким руководством канцлера.

– Спасибо, – промолвила она, забрав малыша.

Они отошли. Бледный, как бумага, Катлер не то сполз, не то рухнул перед ней.

– Есть чем перевязать?

Лис молча рванула подъюбник. Мужчина сел, подставив ей плечо.

– Вы мне за наряд должны, – твёрдо объявила она, затянув узел потуже.

Поморщившись, он оглядел результат её «врачевательства». В зрачках отразились блики.

– Проведу вас по бутикам в Тэмпле.

– Мне достаточно денежной компенсации.

– Не отбирайте у меня удовольствие поучаствовать.

– Не мечтайте.

Он неловко поднялся. Лис пришло в голову, что, отпустив его, она не найдёт смелости спросить после.

– Как вы догадались, что я люблю вишни?

Он покосился на неё. Ухмыльнулся. Устало. Совсем нехорошо.

– Я же собирал на вас досье.

Девушка в страдальческом жесте провела по лицу ладонями. Зачем уточняла – всё и так очевидно.

– Есть хоть что-то, чего вы обо мне не узнали?

– Да, – сразу ответил он. – Ваш размер обуви.

Смех прорвался изнутри – не напускной, не язвительный. Вполне искренний.

– Восемнадцатый7474
  Соответствует 37—38.


[Закрыть].

– М-м?

– Восемнадцатый, говорю. Размер. Для полноты данных вам. Не халтурьте.

Катлер уставился на её босые ступни. Туфли не спасли – они канули в бездну под свалкой, в какую обратилось купе. Она подвигала пальцами через дырки в чулках. «Стыд и срам!» – ужаснулась бы приличная дама. «Вентиляция», – оптимистично успокоила себя Лис. По счастью, чулки нынче не в дефиците.

– Я поищу моих парней и мистера Берга. Заночевать, похоже, придётся здесь. Устройтесь где-нибудь. Я к вам попозже присоединюсь.

– Не боитесь, что слиняю под шумок?

– Вас прогулочным шагом нагнать несложно.

Она сунула клинок за пояс и, спохватившись, окликнула Катлера:

– Кто нападал? Там, в купе. Вдруг они заявятся?

Облокотившись на колесо для поддержки, он утёр лоб. После дождя парило.

– Радикалы. Красный фронт.

– Вы по нашивкам определили?

– Не только. Они активнее прочих силятся спровадить нас с Азефом в гроб. Мы для них кость поперёк горла. – Он усмехнулся. – Почему, интересно.

«Действительно», – мысленно фыркнула девушка и, вытащив себя в вертикальное положение, поковыляла к столпотворению пассажиров. В бедствии един и пахарь, и наёмник.

Трупы укрывали простынями. Закат одевал их в алый и ярко-оранжевый – торжественный саван смерти. Плач не стихал. Несмотря на утомление, Лис не дремала. Завернувшись в китель – ночная прохлада кралась из низины, – шептала молитву.

О возвращении канцлера сообщила мягкая перемена в настроениях. Он, как подрубленный, плюхнулся на траву. Усталость вдавливала его в почву.

– Небо горит, – выдавила она, мазнув по мужчине беглым взглядом.

Он прислонился к дереву, под которым растянулась она. И ещё с десяток человек.

– Пускай. Лишь бы не земля.

– Генерал цел?

Катлер кивнул.

– Цел. Он меня переживёт. Таскал обломки наравне с молодёжью.

– С вашими-то приключениями точно переживёт!

Оба помолчали. Лис искала слова. Сказать намеревалась многое – да оно стыло поперёк горла.

– Вас винят в терактах. Мол, ничего не делаете.

Он измождённо прикрыл веки.

– Слышал. В их обвинениях есть доля правды. Опустим эмоциональный фактор: они шокированы и в трауре.

– Кто, считаете, организовал?

– Неважно. Враги, террористы. Какой смысл определять их партийную принадлежность и уклон? Я цвет знамён не спрашиваю, когда виновников закон достаёт.

– Что ж такое – ваш закон?

– Пока что – убеждения большинства. Революция.

– А после?

– После… после поженим закон с моралью, если получится.

– Если получится… – эхом отозвалась она и, набрав в грудь воздуха, выдала: – Я согласна. На вас работать.

Его брови изогнулись. Не насмешливо. Всё так же поломано.

– Что вдруг?

– А почему бы и нет? – в том же тоне спросила она. – Работа непыльная, платить обещаете хорошо. Вы же не любовницей предлагаете стать. – Уголки его губ дрогнули, и Лис поспешила добавить: – Я на заданиях только по делу позволяю затащить меня в постель. И то эта привилегия не для клиентов. Иногда сведения по-другому не вытащить.

– Сделаю вид, что я этого не слышал.

Над ними шелестела листва. Красная от заката. Равнодушная.

Растения – они не люди. Им наплевать на террористов, на политику. Наплевать на побитых, доведённых до истощения людей и бестий, схоронившихся в их корнях от зрелища погибшего поезда.

Лис повернулась к Катлеру. Он уже спал.