Читать книгу "Как рушатся замки"

– Не заслужили разве, Ваше Величество?

Реплика вырвалась бездумно, и жалеть о сказанном было поздно. Император уставился на него с болезненным пониманием. К их разговору не писали сценарий. Он не тёк по отработанной схеме. За закрытыми дверьми, под бесстрастным наблюдением луны, беседовали два человека. Без корон, без эполетов – сердце наизнанку. В заключительный раз.

Упрекать – лишнее. Элерт не держал на Адоэля обиды. Незачем. Прошлое принадлежало прошлому, и цепляться за него бессмысленно.

– Я боялся, что рано или поздно придётся расплатиться, – признался самодержец. – За Иве́тт. За наших с ней детей. Ты ведь пронюхал мою тайну? – Он не дожидался подтверждения, продолжив: – Я жену не любил. Вынужденный брак хуже проклятия, но кому какое дело до чувств, когда вмешивается политика? Родители обменялись рукопожатиями – мы попали в заложники. Представь союз: непримиримые юнцы со взрывными характерами – какая же от него польза? Иве́тт не умела промолчать, я не умел выслушать. Сперва мы едва могли дышать в присутствии друг друга. Потом пообвыкли. Она даже прекратила твердить о ненависти к «мышиному государству». – Он усмехнулся, потерев нос. – Пожалуй, Сорнию она презирала сильнее, чем меня.

В груди кольнула полузабытая детская досада. «Non parpaté emmé du ci purféén climá! Non fatén lá repíl du cié! Núós fuéét, já repíl? Já emmé compér?!»6161
  «Не говори мне об этой мышиной стране! Не хочу слышать об этом! Мы уедем, ты слышишь? Ты меня понял?!»


[Закрыть] – с искажённым от ярости лицом выплёвывала молодая женщина, вцепившись ребёнку в плечи. Он пугался резких перемен в её настроении, но не плакал, не вырывался, не сбегал. Ей тоже страшно. У него имелись друзья. У неё же – никого, кроме него. Отойдёт, успокоится – и в слезах поцелует сына в лоб, спросит о школе, попросит вечером вместе поупражняться в музыке. Он неохотно согласится: клавесин навевал ему скуку – он бы с радостью погонял с мальчишками мяч. Мама посмеётся над его пасмурным выражением и отпустит гулять. К ужину вновь уляжется на край кровати, свернувшись в калачик, и прорыдает до полуночи, пока не вымотается окончательно и тихим, дрожащим голосом не попросит сына прижаться к ней.

С её болезнью он привык мириться.

Не мог только сообразить, почему мама испытывала отвращение к горячо любимой им родине.

От грохота задребезжали стёкла. Великолепный сад, на который выходили окна обеденной залы, горел.

– Для меня всё кончено, – пробормотал император. – Где армия? Где моя армия?..

– Не тревожьтесь, Ваше Величество. Она скоро к нам присоединится.

– Откуда тебе… – Он побледнел, схватился за стол для поддержки. Потрескавшиеся губы расплылись в улыбке. – Неужели ты надеешься, что мои солдаты примкнут к мятежникам? Чтобы они отреклись от клятвы и пошли за строптивым мальчишкой? – Смех эхом прокатился по помещению. – Какой любопытный номер! Герой ты для них или идол, это не отменит их опасений за будущее. Без империи половину солдат пустят по свету, половину перестреляют по подворотням, как собак. Хороша перспектива, а? Или ты веришь, что убедишь своих дружков обойтись без жертв? Смехотворно! Ты повредился умом в заточении? Честно, Элерт, на что ты рассчитываешь? Для человека в кандалах ты чрезмерно самоуверен!

– На мне хотя бы кандалы, а не хомут, – усмехнулся мужчина.

Император вскочил и, до треска ткани дёрнув капитана за грудки, прорычал:

– Я не позволю тебе отобрать у меня Сорнию!

– Вы потеряли её без моей помощи. Не лучше ли не усугублять? Отрекитесь от власти.

– Эйвилин не готова…

– В мою пользу, – перебил его Катлер.

Адоэль затрясся всем телом. Словно подчиняясь эмоциям господина, Парящий Двор содрогнулся. По стенам, по потолку, полу побежали трещины. Самодержец тоже преображался: с него лоскутами сходила кожа, обнажая гниющую плоть, на шее возникла тонкая линия, из которой сразу засочился гной. Он открыл рот, закашлялся и упал, увлекая за собой Элерта.

– Расплата, – прохрипел перед смертью, в следующий миг с макушкой скрывшись в чёрной жиже.

Волосы с силой накрутили на кулак, заставив мужчину запрокинуть голову. Мама захихикала, взирая вперёд пустыми глазницами.

– Его нет, нет! – повторяла она. – Ты счастлив, сынок? Твой отец мёртв! Император мёртв! Да пребудет во славе имя молодого императора!

Он мечтал проткнуть барабанные перепонки.

Холодные губы накрыли его, и Лис прильнула к нему, с щемящей лаской обрисовав шрам на подбородке. Он сжал её в объятиях. От крови промокла одежда.

– Не уходи, – выдавил он.

– Ты сделал выбор, – нахмурилась девушка, – между мной и Сорнией. Жизнь за миллионы жизней. Ну и как тебе цена? За страну ты заплатил мной.

Лис обмякла. Они оба погружались в топь.

– Не ищи меня, – попросила любимая и, приняв его смятение за отрицательный ответ, заметалась раненой птицей. – Не ищи! Оставь меня в покое! Ты для меня никто! Ты сам выбирал! Сколько можно жалеть?! Хватит! Отпусти меня!

Чёрная жидкость хлынула в рот. Он захлёбывался.

арбор, 12, 1906 год

Элерт скатился с кровати и, ударившись об угол тумбы, слепо зашарил по ней в поисках горючей лампы. Лёгкие сводило. Через несколько секунд безуспешной возни он поднялся и на нетвёрдых ногах доковылял до ванной. От кошмара трещала голова.

Он на ощупь нашёл краны и, выкрутив их, сполз по стене на пол. Одежда быстро намокла. Ледяная вода иглами впивалась в кожу, сгоняя дымку сна, но крик по-прежнему звенел в ушах.

Руки всё ещё ощущали фантомный вес мёртвого тела, и пальцы иррационально сжимались. От этого в них разжигалась тупая боль. Она же тянула в ушибленном боку – об угол тумбы мужчина приложился хорошенько.

Жаль, не лбом. Может, туман бы в мозгах наконец-то рассеялся.

Элерт просидел так около получаса, пока спина не затекла от неудобной позы, а зубы не перестали стучать от холода. Через открытое окно донёсся зычный окрик садовника: судя по всему, какая-то дворняга уволокла его завтрак. Значит, четыре часа.

Мужчина прижал к лицу дрожащую ладонь. Усмехнулся. Он сам себе враг. В последний раз он мельком видел Лис шесть месяцев назад и вполне успешно справлялся с установкой «не приближаться к ней». Для неё он никто – прошлого не существовало. Неважно, как всё обстояло для него: он не собирался намеренно её преследовать или в чём-то убеждать. Иногда отпустить – лучшее решение. Со своими демонами он разберётся.

Со временем.

Оброненные билеты на поезд валялись под вешалкой. В Тэмпле страдать некогда. Работа набросится на перроне, втянет в безумный круговорот бумаг и вынудит выделить ей громадную долю суток. Райнер, Эйвилин, агрессивная нелегальная оппозиция – причин забыться предостаточно.

Он переоделся, высушил волосы полотенцем и вышел в просторный холл. Хозяйка гостиного двора, – приветливая женщина достойных лет, расположившаяся за стойкой, – всполошилась на его приветствие и, извинившись за неготовый завтрак, предложила чай.

– Не надо делать для меня исключений, мадам, – вежливо пресёк он её беготню. – Завтрак по правилам в шесть. Мои сопровождающие подойдут на него. Если спросят меня, скажите, что я прогуливаюсь по городу.

– У нас красиво. В порту на рассвете сказка. И вдоль канала, – закивала старушка. Спохватившись, добавила: – Канцлер, вы бы не ходили в одиночку. В Дельфи промышляют банды. Им власть нипочём.

Он улыбнулся.

– Спасибо за предупреждение. Не волнуйтесь. Я бы не отказался познакомиться с ними. Вроде как врагов принято знать в лицо.

По улице носился тёплый летний ветер. Мужчина вдохнул горький аромат скошенной травы и неторопливо побрёл к набережной. В аккуратных клумбах вдоль дороги цвела лаванда. Он усилием подавил смех от странного совпадения.

От Лис всегда пахло одинаково: лавандовым мылом и засушенными медицинскими травами.

Глава 2. Рушься, мир!

арбор, 10, 1906 год

За тем, как горело здание Городской управы, Эйвилин наблюдала с крыши. Чёрные клубы дыма вились над домами, пламя жадно облизывало кирпичи, тянулось к небу – дай волю, оно бы сожрало и его. Народ грудился у оцепления, по-видимому, игнорируя настойчивые требования вигилей отойти: интерес пересиливал инстинкт самосохранения.

А ведь толпы нынче так опасны. В них проще простого затеряться – и незаметно, под шумок, организовать провокацию. Считайте потом жертвы – кого-то да удастся собрать и опознать. Люди не понимали рисков этих сборищ, зато умели безошибочно определять виновника по итогам трагедии.

Власть не защитила. Власть ничего не предприняла.

Девушка обожала маленькие представления: что бы ни натворили монархисты, камни бросали не в них. Злоба в народе крепла по мере совершенствования… «шалостей» сторонников короны: маленькое убийство «законника», поджог какой-нибудь второсортной конторки, подрыв железнодорожных мостов – они не топтались на месте и не боялись действовать. Эйвилин предупреждала: если для достижения цели понадобится обратить половину страны в пыль, она это сделает. Ей не нравилось быть голословной. До уважаемых канцлеров, правда, доходило медленно. Вряд ли они верили, что однажды она «наиграется». И забавного для них в ситуации нет: гоняться за её людьми по всей Сорнии – неважное удовольствие.

Хотя Элерт «догонялки» любил. Он мог допускать это специально.

После обеда в центре ожидаемо кипела жизнь. Шарно – крупный город, притом расположенный на границе, и в нём мало обращали внимание на незнакомцев, шатающихся возле государственных учреждений. То могли быть туристы, прибывшие из Сутена, или обычные граждане, которые никак не отваживались войти в приёмный кабинет. Мало ли кто что нёс в портфеле: вигили каждого встречного не проверяли. Донесут о «подозрительном типе» – пожалуйста, тут уж основание наличествует: подойдут, попросят документы предъявить, сумки проверят.

К этому порядку приспособились: запускали «приманку» – человека, который точно бросится в глаза внимательным горожанам. Дальше план отрабатывался как по маслу – зачастую без шансов на предотвращение. Взрыв в управе был как раз из таких – идеальных.

Когда стрелка на часах приблизилась к отметке «XVI», из здания вынесли первое тело. С расстояния не получилось бы разглядеть его, но Эйвилин никого и не знала. Для неё они все – безымянные винтики, которые приходилось выкручивать ради результата. Умер один или сотня – что с того? Пока она и на шаг не приблизилась к желаемому.

Шалости… Точно. Воевать по-настоящему они с Элертом ещё не начинали.

Через полчаса она спустилась на четвёртый этаж. Комната пустовала. Бывший владелец ночлежки снёс сюда сломанную мебель, рамки от картин, битую утварь и прочие бесполезные вещи, пришедшие в негодность. По углам свисала паутина, на подоконниках жужжали жирные мухи, гревшие бока на солнце. В его лучах красиво переливалась пыль, но от неё же чесалось в носу – хотелось расчихаться. При заселении помещение облюбовали двое молодых людей, служивших в империи младшими чиновниками, однако вскоре они перебрались на этаж ниже: в случае облавы оттуда хотя бы получится уйти по крышам.

В итоге коморка превратилась в убежище для размышлений. Бывало, Эйвилин просиживала здесь до вечера и к ней не лезли без серьёзного повода: иногда ей просто требовалось одиночество. Бесконечные возня, споры и бахвальство подчинённых раздражали.

– Ваше Высочество, вы тут?

В дверном проёме обозначилась жилистая девчонка лет двадцати. Её звали Олли. До революции её родители владели кондитерской фабрикой и несколькими ресторанами в больших городах, а они с братом сутками пропадали на охоте.

Смерти она избежала из-за случайности и недосмотра: пуля прошла по касательной, задев бок, а труп матери завалился сверху, залив светлое платье кровью. Их скинули в овраг, и, выбравшись, девушка месяц провела в бегах, пока не наткнулась на Эзру.

Её жизнь – удача для них. Помимо ярого ненавистника республики, они заполучили в свои ряды превосходного стрелка.

– Вы видели, как полыхнуло, Ваше Высочество? – сверкнула она белозубой улыбкой. – Снова в «яблочко» попала! Готова поспорить: они не ожидали, что с торца тоже бахнет!

– Брэм успел уйти?

Девчонка кивнула и указала куда-то за спину.

– Врача донимает. Его осколком задело.

– Сильно?

– Нет. Царапина, но вы же его знаете: он из чего угодно драму раздует.

Эйвилин насмешливо фыркнула и, на миг вслушавшись в вой сирены под окном, направилась к выходу. Олли подорвалась за ней.

– Ваше Высочество! Долго мы ещё с мелочовкой разбираться будем? Толку-то нет. Мы только дорогу новым гадам расчищаем. Назавтра «сменных» пришлют и глазом не моргнут. Может, попробуем до рыбы покрупнее дотянуться? Я сегодня в торговых рядах услышала, что канцлер…

Принцесса замерла, и девушка едва не врезалась ей в спину.

– Мы будем разбираться с ними столько, сколько я посчитаю нужным, – отрезала Эйвилин.

– Упустим же…

Раздражение сжало горло, но она сдержала его. У некоторых озлобление неслось впереди здравого смысла. Их возбуждали маленькие победы, воодушевляли смешные успехи и будоражило фантомное предвкушение будущих прорывов. Совсем недавно она ничем не отличалась от них.

– Куда они от нас денутся, Олли? Соберут страну в чемодан и сбегут за море? – Девчонка прикусила щёку, став похожей на обиженного ребёнка, и принцесса продолжила: – Что ты предлагаешь? Кинуться грудью на копья? Я лично впустую умирать передумала. У меня для канцлеров заготовлена немаленькая прелюдия.

– Если бы все прилежно исполняли свои функции и не лезли в чужие, дела продвигались бы быстрее. Тебя не просят работать головой, Олли. Нажимай на спусковой крючок, когда надо, понимаешь?

Эйвилин оглянулась. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Эзра. Из-за духоты рубашка липла к телу. Светлые волосы чуть вились.

– Ты понимаешь, Олли? – с нажимом повторил он.

В былые дни его улыбками легко обманывались, но теперь привыкли улавливать без подсказок: если лорд Партлан улыбался, то хорошего это не предвещало.

Пусть их юная соратница страдала от дурного языка и горячего нрава, она мигом оценила риски и в конфликт не полезла:

– Да, сэр. Извините, Ваше Высочество. Я позволила себе лишнего.

– Взаимопонимание – это прекрасно, – похвалил Эзра. Впрочем, абсолютно не искренне. – Не держим вас, мисс Лаунд.

– Время от времени я чувствую себя воспитательницей детского сада, в котором вместо игрушек – бомбы, – поделилась Эйвилин, когда их оставили наедине.

– А я – начальником цирка, – хмыкнул мужчина. – Недосмотришь – и приходится вынимать из пастей чьи-то конечности. Не то, чтобы я возражал… Шума от них много.

Он засунул руки в карманы брюк и вытащил нераспечатанную пачку курева. Последнюю – двадцать драгоценных штук. Не горький вонючий табак, которым перебивались до закупки, – настоящие альдийские сигареты.

С деньгами было худо, но с поставками – ещё хуже. Как и предполагала принцесса, не все государства спешили мириться с неспокойным «идейным» соседом под боком. Большинство вполне справедливо предпочли отгородиться от республики железным занавесом и в довесок – блокировать морские пути. Товары пропадали с полок, денежная реформа отбирала накопленные активы, однако сорнийцы почему-то смирно затягивали пояса. То ли лозунги, которыми щедро разбрасывались революционеры, то ли надежда на будущее придавали им терпения. Это, пожалуй, – самая основная причина, не позволявшая сопротивленцам пойти в наступление.

Народ давил их числом.

И тут Эйвилин снова разбивала свои предыдущие убеждения. Ещё полгода назад она считала, что люди ни в чём не виноваты. Теперь же прекрасно осознавала: они натворили не меньше канцлеров.

Отчаяние и вера – самая губительная формула на свете.

Они с Эзрой расположились на пожарной лестнице. В комнате не курили по договорённости: оттуда вообще не выветривались запахи. Ветер не стих: он зашевелил волосы, обвил юбку вокруг ног. Зашелестела листва, и откуда-то донёсся аромат выпечки. От голода сводило желудок.

Мужчина откинул крышку зажигалки и поднёс огонь к сигарете девушки. Она закурила, облокотившись на перила, и вдруг усмехнулась. Вечер сгущал сумерки; силуэты домов вдали постепенно таяли – солнце уходило за тучи. Скоро пробьют часы – торговцы закроют лавки, женщины загонят заигравшихся на улице детей на ужин, а в подвале неприметного дома привычно соберётся толпа, ожидающая указаний. Где-то в северной части города этой ночью сгорит участок вигилей, на распутье железнодорожных путей заложат взрывчатку, наутро принесут письмо от союзников… Эйвилин раз за разом прокручивала в голове эту последовательность действий – уже привычную махинацию, – но отчего-то сейчас ей сделалось смешно. Эзра поднял на неё глаза, после чего вынул изо рта сигарету. В его приподнятых бровях читался вопрос.

– Вот же абсурд, – сказала девушка, выдыхая вверх сизый дым. – Ты и я – мы оба – сидим на пожарной лестнице заплесневелого дома.

– Что же в этом особенного? Не впервые же.

– Да то, что год назад я выбирала платья на балы, каталась на лошадях с друзьями и играла в «жмурки» с фрейлинами в саду.

Эзра хмыкнул, поняв, куда она клонит.

– А я просиживал часы за документацией, ездил с братом на охоту и восемь раз в неделю бывал на званых обедах.

Эйвилин щёлкнула пальцами, затянулась и покачала головой, будто пытаясь вытрясти назойливые мысли.

– Ну абсурд же, скажи? Прошлым летом мы с тобой обсуждали нашу свадьбу, а этим – какое государственное учреждение республики поднять на воздух в первом часу ночи.

– Честно, я рад, что наша свадьба не состоялась, – неожиданно признался он, заставив девушку поперхнуться.

От него она таких заявлений не ждала.

– Мне оскорбиться, лорд Партлан?

– Ты меня не любишь, Эйвилин, – всё так же уверенно проговорил он, не купившись на шутливый комментарий. – Я не смог бы насильно привязать тебя к себе и делать вид, что мы счастливы. Наш брак был бы ошибкой.

– С чего ты взял? – нахмурилась она. В груди неприятно, тянуще засвербело. – У меня на лбу не написано.

Сказала – и отчётливо осознала, что он прав. Эзра с усмешкой посмотрел куда-то поверх крыш. На признания он не рассчитывал. На искренность – и подавно. Им нечасто выпадало поговорить без свидетелей или о чём-то обыденном, и он не потратил шанс зазря: между ними – что угодно, кроме любви. Девушка могла оправдать это положением: достанься им больше времени в прошлом, у них бы, скорее всего, получилось если не полюбить, то привязаться друг к другу.

Их отношения сразу развивались неправильно – из уязвлённых чувств, задетого собственничества, ревности и желания безраздельно кем-то обладать. Тогда, на балу, их свели страсть и злость – они же скрепили нездоровый союз. Встретившись с мужчиной в разрушенном особняке Равеля Партлана, Эйвилин равнодушно констатировала для себя, что ни в тюрьме, ни после освобождения не вспоминала о нём. Сперва он существовал в её жизни по принуждению, после – из юношеской горячности, для галочки и удовлетворения. Он совсем ничего для неё не значил.

Принцесса пересела к нему поближе и, обхватив его лицо ладонями, поцеловала. Эзра жадно ответил. Его руки скользнули по её плечам – платье сбилось, оголяя ключицы. Девушка подалась к мужчине, вынуждая его упереться спиной в стену; он слегка сдавил её горло, она беззастенчиво провела ногтем по его груди, ухватилась за пуговицу и, задержавшись на долю секунды, поднялась.

За шесть месяцев, которые они провели вместе, чуда не случилось. Внутри не рассеялись холод и пустота.

– Сходим в бар? Сто лет не выпивала.

– Вряд ли там найдётся что-нибудь, достойное твоего вкуса, – произнёс он, спрятав разочарование на дне чёрных зрачков.

– Найдётся. Я уже не дворцовая неженка, которой наливали белые вина.

Он вздохнул.

– Я буду внизу.

Девушка молча наблюдала за тем, как он спускается. Старая жизнь не держала его в тисках: он мог хоть завтра отыскать Лессию, пустить в неё пулю и сбежать, начав всё заново на краю необъятного мира. Месть вершилась просто: кровь убийцы за кровь брата – и не просила дополнительных трат. Со связями за границей ему бы не составило труда провернуть необходимые махинации, уйдя безнаказанным, и затеряться в чужестранных городах, как многие затерялись до него. Борьба, в которую он ввязался, не имела для него смысла. Однако он не бросил.

Он оставался с ней.

А она продолжала им пользоваться.

«У нас общая цель», – убеждала она себя.

«Тебе нравится, что он только твой», – иронизировала тьма, цепляясь за юбку.

«Всегда забираешь лучшее».

«Он совсем не похож на скользкого демона-лиса, не так ли?».

«Не так ли?» – подхватили эхо другие тени, до того безучастно взиравшие на неё из углов и щелей.

– Убирайтесь, – приказала она.

Беспривязные спутницы наперебой зашептались. После происшествия в квартире Лис они не покидали её ни днём, ни ночью.

Она заскочила в спальню, чтобы забрать платок, и, оказавшись у выхода из дома, поманила Эзру вглубь проулка. Надвинув кепи на брови, мужчина подстроился под её шаг. В отличие от Партлана, Эйвилин в розыск не объявляли. Не то, чтобы в городе-миллионнике от плакатов был толк, – «преступников-сопротивленцев» бы не вычленили среди тысяч одинаковых лиц. Как будто у вигилей работы мало – не хватало ко всяким прохожим присматриваться. Странно просто: её ориентировку канцлеры изобразили бы даже в предсмертном бреду, ведь точно знали, кого предстояло поймать. Проигнорировать её свободу им бы на ум не пришло – не дураки с огнём играть. Эзра предположил, что они побоялись раскрывать перед народом факт выживания наследницы престола: власть слаба, а реакция непредсказуема. Вот и охотились за ней наугад – по слухам и доносам.

В Шарно царила особая атмосфера. До границы с Сутеном отсюда добирались пешком или на маленьких рельсовых автобусах. «Заботливое» правительство после революции не отложило вопрос по налаживанию транспортных сетей и, в короткие сроки восстановив производство двигателей и проводов, запустило прежние маршруты. «Поразительная результативность!» – восхищались лояльные зарубежные журналисты. Известно – откуда она взялась. Крупные предприятия оказались в кулаке государства: какие-то отобрали силой, какие-то присвоили за минимальную стоимость. В газетах это толерантно именовали «мобилизационной экономикой». Эйвилин кривилась: как захват ни обзывай, сущность не менялась. Не Росс с его компанией строили заводы, не они разрабатывали производственные схемы – незаконно заполучили готовое, избавившись от предыдущих собственников. Мёртвые не спросят. Мёртвым имущество без надобности.

По обе стороны улицы пестрели вывески на сорнийском и сутенском. Из детской привычки девушка вчитывалась в каждую: «Caféé fá lemmá»6262
  Лимонная кофейня (сут.)


[Закрыть], «Lá aṕṕet»6363
  Приятного аппетита (сут.)


[Закрыть], «Gard fó amé»6464
  Цветок для души (сут.)


[Закрыть], «Книги и пластинки», «Булочная №1» – от последней, вкупе с видом прилавка, рот наполнился слюной. Завтрак она пропустила, засидевшись за письмами; обед прогуляла из-за волнения – следила за часами, опасаясь провала их плана. Сердобольная молодёжь притащила ей чай с сушкой, которую она едва проглотила: по вкусу напоминало песок вперемешку с изюмом.

Эйвилин попыталась вытащить из памяти вкус эклеров, испечённых на дворцовой кухне. Вместо них вспоминалось чёрствое дешёвое печенье из картонных коробок, которое им привозили вместе с сигаретами.

– Подождёшь меня?

Прежде чем она смогла ответить, Эзра скрылся в магазине. Весело зазвенел колокольчик. На его зов выглянула румяная полноватая женщина в цветастом платье. Через несколько минут в руки девушке попал круассан. Пальцы сразу сделались липкими из-за сахарной пудры.

– Нельзя пить на пустой желудок, – сказал мужчина, открутив крышку бутылки с газировкой.

– Заботливый, – на выдохе произнесла Эйвилин.

Сладкое воздушное тесто таяло во рту. Принцесса зажмурилась от удовольствия и ощутила мягкое прикосновение губ ко лбу. Сердце не откликнулось, но тело окутало тепло: ненадолго к ней снова вернулась способность испытывать радость – она почувствовала себя живой.

Пока она доедала, шли в тишине. Мимо проезжали ребята на велосипедах – подростки, не старше пятнадцати, в одних купальных костюмах. Вслед им нёсся грозный окрик чьей-то матери – девчонка, сидевшая позади кудрявого мальчика, захихикала и теснее прижалась к его спине. Она посмотрела на Эйвилин огромными синими омутами без зрачков и поспешно отвернулась. То, что принцесса поначалу приняла за блестящую краску на коже, оказалось чешуёй.

В империи бестии так вольно не разгуливали. К ним, сколько Эйвилин слышала от матушки, относились с настороженностью. Многие – и вовсе с презрением. Их не брали не работу, отказывались пускать в общественные бани, им не позволяли находиться в «людских» ресторанах и закупаться в «людских» магазинах. Бестий вынуждали прятаться под париками, линзами, слоями косметики только из-за того, что они отличались. Неплохие и незлые от природы – всего лишь другие.

«Человек ненавидит человека, – пожимала плечами матушка. – Что говорить о нас? Мы им тем более отвратительны».

В её лёгких речах таилась не обида – нечто глубокое, страшное, непреодолимое. Она прикрывалась смехом, когда придворные насмехались над нерасторопными карликами, глупыми эльфами и распутными и́но. Не спорила, не бранилась – безмолвно слушала, по ночам нашёптывая имена любимому мужу. На следующий день на блюдо выкладывали тёплое сердце.

«Запоминай, Эйви, – твердила она, когда дочь с негодованием высказывалась о ядовитых комментариях, выцепленных из болтовни слуг, – запоминай. Однажды ты вырвешь им языки за нас».

Полукровка на троне – тоже локальная революция. Она собиралась создавать новый мир… Её опередили, без спроса вырвав регалии.

Всего раз, провожая взглядом девочку на велосипеде, она была готова признать, что Росс добился чего-то положительного. «Единый сорнийский народ вне зависимости от происхождения, расы, цвета кожи, рода деятельности и религии», – устанавливалось в Преамбуле Легаты. Через старые порядки сложно переступать. Сноси, не сноси – мышление, впитывавшееся с молоком кормилицы, не изменялось по предписанию закона. И всё же правительство Росса, а с ним и Высокая Палата, открыто шагнули навстречу переменам.

Жаль, снисхождения власти-преступники не заслужили. Благородные реформы не освобождали их от ответственности.

– О чём задумалась?

Девушка кивнула на подростков, которые уже скрывались за поворотом. Шум проспекта не заглушал их беззаботный смех.

– Они счастливые, – высказалась она. – Их юность проносится под пальбу и взрывы, но они всё равно сбегают на пляж и целуются тайком от родителей.

– Дети обычно не беспокоятся из-за будущего, – подметил Эзра. – Им легче воспринимать…

– Не легче, – возразила Эйвилин. – Они боятся не меньше взрослых. И они опаснее взрослых.

– Что ты имеешь в виду?

– Их поколение растёт в ненависти к монарху, в пропаганде. В школе им говорят о плохой империи и жестоком императоре, они учат гимн Республики и ходят под её флагом. Для них мы враги, и в них укореняют эту мысль. – Она неопределённо очертила перед собой полукруг: – Кое в чём Олли права: если мы затянем, то нам нечего будет отвоёвывать. Не вырезать же молодёжь подчистую.

– Понадобится – вырежем, – отчеканил мужчина. – Не нам проявлять милосердие. Нас не щадят и не оплакивают.

Она сжала губы.

– Мы не террористы.

Эзра оскалился. Вокруг глаз чётко обозначились морщинки.

– А кто, Эйвилин? Кто мы, по-твоему? Борцы за справедливость под святыми знамёнами? Не обманывайся. Пока всё не вернётся на прежние места, мы именно террористы.

Она плохо повязала платок. Ветер сорвал его с головы и понёс к реке. Принцесса бесстрастно проследила, как ткань опускается на воду. Синяя гладь переливалась под заходящим солнцем. Над ней кружили крикливые чайки.

С моста открывался потрясающий обзор на центр Шарно. Меж домов со шпилями затесались современные постройки с плоскими крышами. По набережной, выложенной светлым камнем, прогуливались горожане; вдоль улиц тянулись зелёные аллеи, клумбы пестрели цветами.

И отвратительные кровавые флаги, развевавшиеся над учреждениями.

– Пути назад нет, – пробормотала девушка. – Я не стану ни о чём сожалеть.

Эзра не взял её ладонь, как всегда поступал раньше. Она не хотела поддержки, не просила утешения – и впервые с их знакомства он не собирался вмешиваться в её меланхолию.

У входа в заведение болтались подвыпившие мужчины. Рабочий день только завершился, что не помешало им поднабраться заранее; кто-то висел на гогочущих друзьям, кто-то скромно болтал за столиком, периодически прикладываясь к кружке пива. Меж посетителей умело лавировала официантка с подносом.

– Вишнёвое пиво, стакан спэта6565
  Напиток наподобие бренди.


[Закрыть] и «Карнульс»6666
  Марка сигар, производимых в Объединённой Федерации.


[Закрыть].

– «Кар’нульса» нет. Не заказывали. Из-за цены не бер’ут. Могу пр’едложить «Flá véék», – с сильным сутенским акцентом протараторила девушка.

– Неси «Flá véék», – распорядился Эзра, и официантка, премило надув пухлые губки, упорхнула.

Мужчины провожали её затуманенными взглядами. Женщины корчили недовольные гримасы, отвешивая спутникам оплеухи.

Они присели за стол у чёрного хода. Его не запирали на случай пожара. Он вёл под мост, и оттуда не составило бы труда уйти закоулками.

Через некоторое время перед Эйвилин поставили кружку с тёмным пузырящимся напитком. От неё не укрылось недвусмысленное прикосновение официантки к предплечью мужчины. Он как раз закатал рукава: невзирая на открытые окна, в баре держалась духота. Раздражение стиснуло грудную клетку – она едва сумела вдохнуть.

Эзра смахнул пальчики девчонки, как назойливую муху.

– Пойди прочь.

– С чего ты решил, что мне понравится? – Эйвилин указала на напиток. Тень бесстыжей официантки обвилась вокруг её ботинок, и девчонка треснулась о стойку, с громким хлопком завалив стулья.

– Вишнёвое они варят прилично, – ответил он, проигнорировав поднявшуюся шумиху.

– Это тебе местные красавицы рассказали? – невинно хлопнула ресницами принцесса.

– Я вижу лишь одну. Уже семь лет.

– Вы и в любви консерватор, лорд Партлан.

– Таким родился, ничего не поделать.

– Вынуждаете меня устыдиться?

– Вам полезно.

От возмущения вспыхнуло лицо.

– Ты обвиняешь меня в том, что влюблён как мальчишка? Я тебя не околдовывала. Я вообще никаких надежд не давала и взаимности не обещала.

– Я обвиняю себя, что полюбил женщину, которая не сможет мне принадлежать.

Тоска в его голосе не принадлежала лорду Эзре Партлану. Он играл на чувствах, насмехался, вспыхивал по щелчку, но боль ему не подходила. От неё по коже пробегали мурашки. От неё тяжелело сердце.

Притворяться проще. Не проснись в нём откровенность, они бы и дальше прикидывались влюблёнными. Не для кого-то – друг для друга.

После разговора на лестнице их хрупкий мирок вновь перевернулся.

Через четверть часа Эзра попросил её не уходить и покинул заведение. За ним протиснулся парень в кепи. Информатор.

От скуки она принялась рассматривать посетителей. Серый сброд: клерки, разнорабочие, водители, гуляки. Многих из них, очевидно, не прельщало ночевать в родных стенах с ворчливой женой под боком и укачивать разоравшихся детишек. На трезвую голову.