Читать книгу "100 знаменитых москвичей"

Нагибин Юрий Маркович
(род. в 1920 г. – ум. в 1994 г.)

Русский советский писатель-прозаик, журналист, он обладал колоссальной работоспособностью: если собрать все, что написано им более чем за 50 лет творческой жизни, то получится не менее 30 томов. Нагибина часто сравнивали с Буниным и Чеховым, его учителем считали Андрея Платонова. Его книги – о войне, о детстве, о людях труда и искусства, о судьбах современников и предшественников. За литературное творчество Юрий Нагибин был награжден несколькими орденами и медалями.

Юрий Маркович Нагибин родился 3 апреля 1920 г. в Москве, у Чистых прудов, в семье служащего. Его отец, Кирилл Александрович Калугин, мелкопоместный дворянин, погиб в год рождения сына при подавлении белогвардейского мятежа в Курской губернии – был расстрелян красными. Однако об этом Юрий Нагибин узнал только в конце жизни. А тогда, в 1920-м, мать записала сына на свою фамилию, зарегистрировав отцом Марка Яковлевича Левенталя, с которым жила в то время. Отсюда и отчество «Маркович». Когда мальчику исполнилось восемь лет, родители разошлись, и мать вышла замуж за писателя Якова Семеновича Рыкачева.

Семья жила «в коренной части Москвы, в окружении дубовых, кленовых, вязовых садов и старинных церквей». Большой дом, в котором они жили, «выходил сразу на три переулка: Армянский, Сверчков и Телеграфный».

По воспоминаниям Юрия Нагибина, мать и отчим питали надежду, что из него «выйдет настоящий человек века: инженер или ученый в точных науках, и усиленно пичкали меня книгами по химии, физике, популярными биографиями великих ученых». «Для их собственного успокоения, – продолжает он, – я завел пробирки, колбу, какие-то химикалии, но вся моя научная деятельность сводилась к тому, что время от времени я варил гуталин ужасного качества. Я не ведал своего пути и мучился этим».

Одно время Юрий сильно увлекся футболом и даже сделал большие успехи на этом поприще. Тренер «Локомотива», француз Жюль Лимбек, прочил ему великое будущее и обещал к восемнадцати годам взять Нагибина в дубль мастеров. Но мысль, что сын будет футболистом, не давала матери покоя. Отчим решил убедить Юрия заняться литературным творчеством, о чем писал Нагибин в автобиографии: «Да, вот так искусственно, не по собственному неотвратимому позыву, а под давлением извне началась моя литературная жизнь».

Прочитав первый рассказ Юрия, написанный о лыжной прогулке класса в один из выходных, отчим вздохнул и сказал: «Играй в футбол». Однако писать мальчику понравилось, это новое увлечение захватило его: «И я продолжал писать, упорно, с мрачным ожесточением, и моя футбольная звезда сразу закатилась. Отчим доводил меня до отчаяния своей требовательностью. Порой я начинал ненавидеть слова, но оторвать меня от бумаги было делом мудреным».

Однако по окончании школы в 1938 г. под давлением семьи Юрий поступил не на литературный факультет, как ему того хотелось, а в 1-й Московский медицинский институт. Он «сопротивлялся… долго, но не мог устоять перед соблазнительным примером Чехова, Вересаева, Булгакова – врачей по образованию». Учеба в мединституте заняла все свободное время, и ни о каком творчестве теперь не было и речи. Едва дотянув до первой сессии, Нагибин перешел на сценарный факультет ВГИКа. «Учеба в том довоенном ВГИКе была легкая, вернее сказать, ее почти не было, зато времени для писания рассказов, очерков, рецензий и статей – сколько угодно!» Дебют состоялся в 1939 г., когда в «Огоньке» была напечатана «Двойная ошибка» – «рассказ начинающего писателя… о начинающем писателе». И хотя рассказ получился слабый, начало литературному творчеству было положено.

Потом началась война. Когда осенью 1941 г. институт был эвакуирован в Алма-Ату, Нагибин не поехал вместе со всеми, а отправился на фронт. Он неплохо знал немецкий язык, поэтому его направили в отдел контрпропаганды Волховского фронта, где ему пришлось «не только выполнять свои прямые обязанности контрпропагандиста, но и сбрасывать листовки на немецкие гарнизоны, и выбираться из окружения под печально знаменитым Мясным Бором, и брать (так и не взяв) "господствующую высоту"». Но каждую свободную минутку он писал короткие рассказы, которых скоро скопилось на целую книжку. Так появился тоненький сборник военных рассказов «Человек с фронта», вышедший в 1943 г. в издательстве «Советский писатель». Незадолго перед этим Нагибина приняли в Союз писателей. «Произошло это с идиллической простотой. На заседании, посвященном приему в ССП, покойный Леонид Соловьев прочел вслух мой военный рассказ, а покойный А.А. Фадеев сказал: "Он же писатель, давайте примем его в наш Союз…"»

В ноябре 1942 г. Нагибин попал под бомбежку и был контужен. «Из рук эскулапов, – вспоминал писатель, – я вышел с белым билетом – путь на фронт был заказан даже в качестве военного корреспондента. Мать сказала, чтобы я не оформлял инвалидности. "Попробуй жить как здоровый человек". И я попробовал…»

После контузии Юрий Маркович вернулся в Москву, где устроился штатским военкором в газету «Труд». Он побывал в Сталинграде, когда там шли последние бои, под блокадным Ленинградом и в самом городе, в Минске, Вильнюсе и Каунасе во время освободительных боев, бывал и в тылу, на заводах и стройках. Впечатления от поездок вошли в сборники рассказов «Большое сердце», «Две силы» и др.

Когда закончилась война, Нагибин продолжал заниматься журналистикой, не оставляя писательского труда. Он много ездил по стране, знакомясь с различными людьми, которые становились героями его новых рассказов. В конце 1940-х гг. Юрий близко сошелся с Андреем Платоновым, который в то время дружил с его отчимом.

К середине 1950-х Нагибин бросил журналистику и «целиком отдался чисто литературной работе». В это время один за другим вышли циклы его рассказов «Чистые пруды», «Переулки моего детства», «Лето», «Зимний дуб», «Скалистый порог», «Далекое и близкое», «Ранней весной», «Ты будешь жить», «Остров любви» и др.

Нагибин был не только писателем. Вспомнив годы обучения в институте, он занялся написанием сценариев. По его первому сценарию был снят прославленный фильм «Председатель», за ним последовали «Директор», «Красная палатка», «Бабье царство», «Ярослав Домбровский», «Чайковский», «Блистательная и горестная жизнь Имре Кальмана». В. Топоров как-то заметил, что Нагибин заслужил «две репутации: удачливого и чрезвычайно плодовитого киносценариста (этим обеспечивалось качество жизни) и тонкого лирического писателя, с годами все более и более тяготевшего к историко-литературным и культурологическим сюжетам».

В 1980-х гг. Нагибин попробовал себя в учебном телевидении, создав ряд передач о Лермонтове, Лескове, Аксакове, Анненском, Голубкиной, Бахе… Эту же тему он развивает в своем литературном творчестве и пишет сборники рассказов о «великих».

В 1987 г. Юрий Маркович создал «отталкивающе-беспощадную книгу» «Встань и иди». Повесть «об отношениях двух поколений – "алмазного" поколения отца и поколения сына, которое родилось в иную эпоху и несет на себе гнет "испуганной и жалкой преданности"», поразила критиков. А в начале 1990-х писатель активно занялся политикой, постепенно становясь ультрарадикалом. Он считал теперь, что «брезгливое неучастие в политике – это такая же низость, какой в прежние годы было участие». Однако скандальными стали не только его политические взгляды. Последняя прижизненная книга писателя «Тьма в конце туннеля» и посмертно изданный его «Дневник» были восприняты критикой в штыки. Ст. Куняев отозвался на «Тьму…» словами: «Мемуары Нагибина – обычный материал для психиатра и психоаналитика. Только специалисты смогут установить, на чем свихнулся человек – то ли на русско-еврейском вопросе; то ли на осознании того, что, по большому счету, никакого писателя Нагибина не существует, есть удачливый, ловкий беллетрист и драмодел; то ли на ненависти к России; то ли – и это скорее всего – душевное заболевание автора имеет под собой сексуально-патологическую почву». Тут автору припомнили все – и троих отцов, и шесть законных браков, и то, что при любой власти и при всех режимах он оставался вполне благонадежным и обласканным правительством литератором. Другие считали, что «Дневник» был для Нагибина «спасительной отдушиной», куда он заносил свои заметки о жизни до «времени перемен, когда отменили цензуру и наступила свобода слова».

Под конец своей жизни Нагибин действительно изменился. Он сам признавался: «Я стал куда злее, суше, тверже, мстительнее. Во мне убавилось доброты, щедрости, умения прощать. Угнетают злые, давящие злые мысли на прогулках, в постели перед сном. Меня уже ничто не может глубоко растрогать… Наконец-то стали отыгрываться обиды, многолетняя затравленность, несправедливости всех видов. Я не рад этой перемене, хотя так легче будет встретить смерть близких и свою собственную. Злоба плоха тем, что она обесценивает жизнь. Недаром же я утратил былую пристальность к природе. Весь во власти мелких, дрянных, злобных счетов, я не воспринимаю доброту деревьев и снега. В определенном смысле я подвожу сейчас наиболее печальные итоги за все прожитые годы. Хотя внешне я никогда не был столь благополучен: отстроил и обставил дачу, выпустил много книг и фильмов, при деньгах, все близкие живы. Но дьявол овладел моей душой. Я потерял в жизненной борьбе доброту, мягкость души. Это самая грустная потеря из всех потерь».

Юрий Маркович умер в Москве 17 апреля 1994 г., умер тихо, в своей квартире – просто прилег на диван почитать и задремал. За десять дней до смерти писателя его «Дневник» был представлен в издательство. Юрий Кувалдин, готовивший его к изданию, написал во вступительном слове к книге: «Я смотрел на окаменевшее лицо Юрия Марковича и вспоминал его запись 1951 года, когда он вернулся с похорон Андрея Платонова: "…дома я достал маленькую книжку Платонова, развернул "Железную старуху", прочел о том, что червяк "был небольшой, чистый и кроткий, наверное, детеныш еще, а может быть, уже худой старик", и заплакал…" Плачу и я».

Нейгауз Генрих Густавович
(род. в 1888 г. – ум. в 1964 г.)

Русский пианист и педагог, выпестовавший таких гениев, как Святослав Рихтер и Эмиль Гилельс. Профессор Московской консерватории, более 40 лет проработавший в ее стенах, из них два года – в должности директора. Автор множества работ о своих коллегах, которые вместе с его книгой «Об искусстве фортепианной игры» до сих пор высоко ценятся музыкантами-профессионалами, особенно пианистами. Удостоен множества правительственных наград.

Генрих Густавович Нейгауз имел все данные, чтобы прожить жизнь счастливую, без треволнений, занимаясь любимым делом. Однако то ли время, то ли место выбрал неподходящее. Как говаривал великий Александр Сергеевич: «Нагадал мне Бог родиться в России с моим умом и талантом». Хотя, если говорить объективно, Нейгаузу, как и Пушкину, грех роптать на судьбу. Конечно, немецкое происхождение – не лучшее приданое в первой половине XX в., когда Германия дважды воевала против России в мировых войнах. Тем не менее ни оно, ни революция не стали помехой на пути к мировой славе и преподаванию в знаменитой Московской консерватории. Что бы ни происходило, все было не так уж плохо. Даже когда добрый друг и гениальный поэт Борис Пастернак увел любимую жену, новая любовь не заставила себя долго ждать. Лучшие ученики стали невольными соперниками, но какими! Любой из них стал бы первым пианистом своего времени, не родись они почти в один и тот же год. Что же касается непонятной до сих пор истории ссоры маэстро с одним из своих лучших учеников, Эмилем Гилельсом, то, как бы там ни было, останется только память об их гениальных свершениях, а пустое – забудется.

Генрих Нейгауз родился 31 марта (12 апреля) 1888 г. в Украине в городе Елизаветграде (сейчас Кировоград). Концертировать начал в девять лет, что неудивительно: ведь семья, в которой он появился на свет, была очень музыкальной. Отец, Густав Вильгельмович, содержал популярную в городе школу игры на фортепиано. Мать была талантливой пианисткой. Кроме того, Ольга Михайловна Блуменфельд имела еще двух довольно знаменитых в России братьев, тоже музыкантов. Двоюродным же братом маленького Гарика, как ласково называли Генриха близкие, был известный польский композитор Кароль Шимановский.

В семье Нейгауз не жалели денег на воспитание детей. Если говорить о музыкальном образовании, то, конечно же, первым учителем всегда был отец. После, для пополнения впечатлений и дальнейшего творческого роста, как это было тогда принято (если позволяли средства), молодежь отправляли в Европу. Маленький Генрих имел возможность неоднократно побывать в Австрии, Германии, Италии. В Вене ему давали уроки довольно известный пианист Леопольд Голдовский и Карл Генрих Барт, в Германии – ученик С. Танеева профессор П.Ф. Юон. И это не считая частого общения с К. Шимановским и А. Рубинштейном, с которыми Генрих был дружен.

С учетом всего вышесказанного совсем не удивительно, что Генриха Густавовича часто называют «типичным гуманистом начала XX века». Он прекрасно знал несколько европейских языков. Это объяснялось не только многочисленными путешествиями. Основным источником его лингвистических, как и многих других, талантов служила семья. Отец был немцем, что давало детям знание немецкого, мать – полька, а между собой в доме было принято говорить по-французски. Впоследствии Нейгауз не раз шутил, используя свои языковые познания, в частности в итальянском. Так, он предлагал пианистов переименовать в фортистов, ведь все в основном играют громко. О самом же своем инструменте говорил, что поскольку на нем, в отличие от клавесина, «возможны процессы усиления и уменьшения силы звука», следовательно, его надо называть «граве чембало кон крещендо э диминуэндо». Как сейчас бы сказали, общий уровень культуры у Гарика был гораздо выше среднего. Особенно когда дело касалось гуманитарных наук, даже философии. Не зря впоследствии специалисты отмечали высокий литературный уровень его профессиональных статей.

Раннее начало концертной деятельности было продолжено уже настоящими длительными гастролями по Италии и Германии с 1904 по 1909 г. Чуть позже, в 1912 – 1914 гг., в целях самосовершенствования Генрих Нейгауз занимается в Школе высшего мастерства при венской Академии музыки. Результатом стала высшая награда этого прославленного учебного заведения. По всем оценкам, молодого человека ждало всемирное признание и блестящее будущее. Однако этому помешала Первая мировая война. Перед самым ее началом юный пианист успел-таки вернуться к родителям. Можно было бы только позавидовать такому везению, если бы по ту сторону у Нейгауза не осталось так много горячо любимых родственников, среди которых и кузина Ада – невеста Генриха. К тому же, по его собственному признанию, «соединение моей фамилии с дипломом Венской академии не сулило ничего хорошего», что означало трудности с работой на любимом поприще.

Вот тогда-то дядя Феликс Блуменфельд посоветовал сдать экстерном экзамены на диплом Петроградской (Петербургской) консерватории, коей он был профессором, что и было успешно предпринято. Полученный документ «свободного художника» позволял преподавать на территории Российской империи, а также концертировать. Нейгауз тут же воспользовался открывшимися перспективами и в 1916 г. отправился в Тифлис (Тбилиси). Там он до 1918 г. успешно преподавал в местном Музыкальном училище Императорского русского музыкального общества. Затем все тот же дядя Феликс пригласил его в Киев, где ему самому предложили должность директора музыкально-драматического института им. Лысенко. Племяннику предлагалось вести класс фортепиано. Украинский период в деятельности Нейгауза продолжался вплоть до 1922 г., когда его по ходатайству А. Луначарского (брат наркома) вместе с дядей перевели в Московскую консерваторию. Именно здесь до конца своей жизни Генрих Густавович реализовывал себя как педагог. Им была создана самая известная за все время существования Московской консерватории пианистическая школа. Причем маэстро был наделен редким даром передавать не только непосредственно исполнительские навыки, но и свой преподавательский дар. Наиболее яркие примеры этого – Л.Н. Наумов и В.В. Горностаева, которая долгое время сотрудничала с телевидением, способствуя всеобщему распространению музыкальной культуры.

После перенесенной в середине тридцатых годов тяжелой болезни у Нейгауза на всю жизнь осталась поврежденной правая рука. Строгий к себе пианист говорил, что его поэтому нельзя называть виртуозом. Вряд ли бы с этим согласился хотя бы один из его слушателей (преподавание было все время совмещено с самым насыщенным гастрольным графиком). Те, кто слышал в исполнении Нейгауза хотя бы один из концертов Шопена или сонату Бетховена (Hammerklavier длительностью 45 минут он выучивал за неделю), согласились бы с Л. Гаккелем, что «виртуоз – это не только руки». «Генрих Великий», как его часто называли, чувствовал музыку сердцем. Говорили, что каждое его новое исполнение любого произведения, несмотря на неменяющуюся трактовку, «дышит живой прелестью свободной, ничем не скованной жизни – все рождается заново – как заново каждую весну на деревьях шумит молодая листва».

В Московской консерватории с 1935 по 1937 г. Генрих Густавович был вначале заместителем, а затем занимал и должность директора. В 1940 г. он получил звание доктора искусствоведения. С началом войны, несмотря на стремительное наступление немцев, он отказался эвакуироваться из столицы. Из-за чего – теперь доподлинно сказать невозможно. Одни считают, что причиной была болезнь сына, другие – тещи. Правильнее будет сказать, что кто-то из близких ему людей не мог быть вывезен по состоянию здоровья. В такое трудное время подобное поведение вместе с немецкими корнями не могло не вызвать подозрения. 4 ноября 1941 г. Нейгауза арестовали. В ордере так и было сказано, что, мол, дожидается прихода врага. Дочь маэстро Милица предполагает, что настоящей причиной были высказывания отца, который всегда говорил то, что думает. Нравилось же ему в советской власти далеко не все, хотя бы война с Финляндией. Несмотря на восемь месяцев, проведенных на Лубянке, Нейгауз в шпионской деятельности не признался. Поэтому или по каким-то другим соображениям приговор был относительно мягок: пять лет ссылки. Однако в Свердловске маэстро пробыл только до 1944 г., после чего, благодаря заступничеству различных деятелей культуры, ему разрешили вернуться к работе в Москве.

Он возвратился к любимым ученикам и концертной деятельности. К слову сказать, Нейгауз любил выступать не только соло, но и в ансамблях, например фортепьянным дуэтом вместе с Феликсом Блуменфельдом, с квартетом им. Бетховена или Давидом Ойстрахом. У него вообще отсутствовала всякая звездность. С учениками он общался на равных, на свои уроки пускал чуть ли не всех желающих. Даже когда Нейгауз бил Бориса Пастернака за уже упомянутую тяжелую провинность, и то в первую очередь переживал о его гениальной голове.

Окончить консерваторию по классу Нейгауза считалось для пианиста вершиной успеха. Это при том, что, по мнению М. Ростроповича, он совсем не был ментором. Он был личностью необычайно светлой. Есть люди, которые не только при личном общении, но и при воспоминании о них вызывают только радостные чувства. Поэтому совсем не хочется говорить о непонятной истории, случившейся с Генрихом Густавовичем за два года до смерти. Она была связана с одним из его самых известных учеников – Эмилем Гилельсом, который якобы написал ему весьма нелицеприятное письмо. В прессе было изложено множество версий произошедшего. Сам же Нейгауз не хотел, чтобы об этом распространялись. Он поделился только со своими близкими, а само письмо сжег. Наверное, следует уважать его волю и не заниматься различными домыслами.

Как бы там ни было, люди, близко знавшие Нейгауза, утверждают, что ученики его боготворили. После смерти маэстро (10 октября 1964 г.) они каждый год собирались в день его рождения дома у самого знаменитого из его воспитанников – Святослава Рихтера, – слушали записи учителя, ставили на рояль цветы и фотографии различных периодов жизни маэстро и говорили. Неизвестно, читали ли они там стихотворение Осипа Мандельштама «Рояль», посвященное их замечательному педагогу, однако наверняка бы с ним согласились:

 
Не прелюды он и не вальсы,
И не Листа листал листы,
В нем росли и переливались
Волны внутренней правоты.