Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

Будешь модельером

Нельзя сказать, что всё было плохо. День был хоть и удачный, но напряжённый. Утром следующего дня он проснулся с невероятно прекрасным настроением и перед завтраком зашёл к воспитателю.

– Иван Иванович, можно обратиться?

– А это ты артист, валяй, обращайся, – произнёс Ушаков.

– Иван Иванович, не поняли мы вчера друг друга насчёт работы. То, что вы мне предложили хорошая работа, я бы сказал творческая, – она ближе к искусству стоит. Можно самому творить и создавать материальные ценности. Меня она очень увлекла и очень печально, что я не смогу наслаждаться этой работой в целом. Наблюдать за процессом приятно, но руками махать, тут не только сила нужна, но и отменным здоровьем обладать нужно. Дело в том, что сегодня я всю ночь не спал. Мучился от ноющей боли в руках и ногах. Сейчас до отказа руки вверх поднять не могу. Вы вероятно не до конца прочитали справку о моём здоровье. Там чёрным по белому написано порог сердца, перенёс ревматизм, а это значит тесная взаимосвязь с суставами. Мне надо, что – то другое подобрать, чтобы от меня исходило максимум пользы.

Иван Иванович изумлённо смотрел на Сергея, втянув свои щёки в рот и выпятив губы.

– Может быть, может быть! Но ты не расстраивайся, я эту ошибку исправлю. Поговорю, сегодня с начальником промзоны, он тебе подберёт, что – то стоящее. Не огорчайся? – утешил его воспитатель.

Беда, поблагодарил Вань Ваня, и вышел из кабинета, сменив благородное лицо на маску разбитного парня.

…Слух, что новичок по кличке Серый, осадил своенравного и наглого Шамиля, разнёсся по всей колонии без промедления.

Беда ощутил у многих колонистов к себе не поддельный интерес. К нему подходили многие ребята – старожилы колонии и старались разговорить на разные темы, выражая тем свою симпатию и уважение к нему. Это ему бросилось в глаза сразу.

– Юрка, чего они все ко мне липнут, неужели все узнали, про вчерашний базар с Шамилём.

– А ты что думал? Вчера в отделении находилось больше сорока человек, и с других корпусов были пацаны. Вот тебе и радио. А ещё, я утром на зарядке запустил слух через, Калгана, – бугра из седьмого отряда что, ты повязан с ворами в законе. Про Минина рассказал. Для дела это надо. Из уст Калгана все новости зоны просачиваются за считанные минуты, как в БИ – БИ – СИ.

– А это зачем?

– Ты знаешь, поговорка есть такая «понты дороже денег». Что бы было вчера неизвестно, а до Шамиля сегодня этот слух дошёл, я все усилия приложил для этого.

– Ну, ты Юрка и авантюрист, – рассмеявшись, заметил Беда.

– От тебя научился, – быстро нашёлся Юрка.

– Ты знаешь, я немного могу в людях разбираться. Те ребята, которые были вчера с Шамилём они не плохие, просто ведомые им. Попали к нему в зависимость, вот он ими и командует, а сам – то Шамиль точно на понтах. Я вчера внимательно смотрел ему в глаза и отпечаток страха там присутствовал. Я смотрел ему в глаза, а потом в челюсть, – показывая тем, что место для удара выбрал, и он это понял. А дрогни я вчера хоть чуточку, то большой драки не миновать. Думаю, что такие углы надо срезать, чем чёрт не шутит вдруг действительно досрочно можно уйти? Начальник и воспитатель обещают. Но я со своим норовом особо не полагаюсь на эту привилегию. Но всё – таки! Конечно, больше я надеюсь на амнистию. Вся тюрьма об этом говорит.

– Ты думаешь, у нас амнистию не ждут? Ждут, ещё как ждут!

Посмотришь, освободят по этой амнистии у кого срока по одному году, да и то у инвалидов детства.

– Хорошо, с амнистией всё ясно, а как насчёт досрочного освобождения?

– Про досрочное освобождение выкинь из головы. Это не для нас с тобой. Бугор наш, Витёк тоже не надеется. Чтобы уйти раньше надо быть или обиженным или красную повязку одевать, а если надел красную повязку, значит, рапорта по каждому нарушению должен писать. Это не тюрьма, там все блатные. А на зону поднимаются, некоторые суками становятся такими, что попку за свободу готовы поставить. Я бы сейчас на тюрьму с удовольствием поехал. Уйти от этой грязи на время. Там отдохнуть можно. Хавай, да книжки почитывай, – мечтательно сказал Юрка.

– Надоедает и тюрьма быстро, – сказал Беда, – на зоне лучше. Свежий воздух, кругом разные лица, а там ежедневно одно, и тоже. Муторно и на нервы давит.

Мимо них прошёл начальник отряда Кольцов, завидев стоявшего с Юркой Сергея, он попросил его зайти к нему в кабинет. Беда последовал следом за ним.

Майор в кабинете снял с себя шинель и поставил чайник на электрическую плитку.

– Чай Беда будешь со мной пить, – спросил Пётр Егорович.

– Нет спасибо, не хочу скоро обед, – вежливо отказался Сергей.

– Я тебя для чего пригласил к себе, не догадываешься?

– Уважаемый Пётр Егорович, я же не Вольф Мессинг, мысли на расстояния не могу читать, – ответил Беда.

– Я смотрю, ты парень не простой, сразу виден талант артиста. Спесь с Галиулина сбил вчера быстро. Что у вас с ним произошло? Молчишь? Я знал, что не скажешь. Но я всё знаю. За вчерашний мордобой, который ты устроил около корпуса положен тебе изолятор.

Беда, состроив невинное лицо, посмотрел на начальника отряда.

– Да, да, – именно изолятор. И Филатову с Желандиновым тоже по пять суток положено, но так – как ты преподал хороший урок крохоборам и проучил эту нечисть, помещать тебя в ШИЗО не буду. Теперь мне скажи, что тебя связывает с Бородой? Он у нас на плохом счету. Нарушитель внутреннего распорядка и смутьян. Хотя вроде мы его уважаем, а вернее сказать – жалеем. Если ты с ним и дальше будешь дружбу водить, то об условно досрочном освобождении и думать забудь.

– Пётр Егорович, – обратился, Беда к начальнику отряда, – Балашова я знаю с первого класса, даже сидел с ним за одной партой. Это очень добрый парень с ранимой душой и я на него всегда на свободе положительно влиял, думаю и здесь помочь ему исправиться. Помогу подтянуться в учёбе. Знаю, какие именно предметы у него хромают. И я буду остерегать его от необдуманных поступков. Я вам это гарантирую.

– Даже так, – произнёс Кольцов, наливая себе, чай в стакан. – Будем надеяться, что так оно и будет, и изучающим взглядом, окинул он Беду. – А то, что вы с ним вместе учились я, узнал об этом в первый день, как ты поступил в колонию.

Беда ничего ему больше не говорил, а только понятливо хлопал своими длинными ресницами и слушал:

– Теперь давай поговорим о твоей трудовой деятельности.

Мы с Иваном Ивановичем были сегодня у начальника производства. В кузницу сегодня не пойдёшь, будешь работать на новом шикарном месте, – в портновской мастерской. Это привилегированное место. Находится мастерская на территории колонии, в двух шагах от нашего корпуса. Будешь шить спецодежду для колонии и постельное бельё. Но хочу тебя предупредить, что работать будешь в одну смену с теми, кого ты обидел. Шамиль, там тоже работает, так, что смотри у меня, чтобы никаких эксцессов с ними не было. Как только узнаю что непотребное, все пойдёте в карцер.

– Всё я понял Пётр Егорович, спасибо вам большоё за внимание ко мне и заботу о моём здоровье, я вас с Иваном Ивановичем не подведу, – отблагодарил начальника Беда, но мысленно он себе сказал: – «Да пошли вы все к чёрту со своей заботой. Бабскую работу мне нашли, геморрой зарабатывать. Откуда они узнали, что я шить могу. Неужели мать на свидании рассказала. Думают, я там стахановцем буду. Чёрта с два. Я портной только для себя. Посмотрю, если не понравится, опять им косаря вставлю и на больничку свалю»

…Перед обедом Беда сообщил Юрке, что ему дали новую работу в портновской мастерской, и будет он работать вместе с Шамилём.

– Это здорово, лучшей работы на зоне нет, – ты держись за неё. Ты же на свободе брюки даже мне шил. И здесь те же брюки будешь строчить, ковбойки научишься шить. Выйдешь на свободу, всегда на кусок хлеба заработаешь. Каждый мечтает устроиться на это тёпленькое место, но не каждого туда берут. А с Шамилём, я думаю, у тебя там проблем не будет. Он тоже не дурак, себе на попу приключений искать, это не в его правилах. Хитрый как лис.

Беда подошёл к своей кровати и увидал, что там лежит, чья – то новая роба.

– А это, что? – показал он на робу.

– Это тебе Гесс раздобыл, примеряй твой размер, а то у тебя балохонистая роба, а здесь опрятный вид имеет большое значение.

Беда примерил робу, она действительно пришлась ему впору.

– Надо будет поблагодарить его за это, – сказал он.

– После сочтёмся, его так же встречали, он это понимает, – сказал Юрка, – а сейчас пошли на обед строиться?

…После обеда Беда пошёл в мастерскую. Это была небольшая комната на десять швейных машин подольского производства и одна многофункциональная электрическая машинка.

Около стены стоял закроечный стол, на котором восседал грузный лысый мужчина и когда он открывал рот, то из него показывались три больших жёлтых, разрозненных между собой зуба, отчего рот его напоминал сельскохозяйственную борону. Это был мастер – закройщик, звали его дядя Миша, который работал в колонии больше двадцати лет. На вид ему было пятьдесят лет, и он являлся участником Отечественной войны. Тогда он носил форму капитана танковых войск. Заместитель начальника колонии по режиму был его лучшим другом и когда дядя Миша появлялся на работе под хмельком, все сотрудники закрывали на это глаза. Жена его, тётя Таня, работала за стенкой заведующей баней. Это была, прихрамывающая миловидная женщина бальзаковского возраста. По её лицу и фигуре можно было безошибочно судить, что в молодости она была прекрасна и жизнерадостна, так – как щёки её постоянно отдавали натуральной природной румяной и острое чувство юмора она до сего времени не утратила. Эта женщина частенько заходила в мастерскую и контролировала своего недисциплинированного супруга, ввиду его не редких возлияний на рабочем месте.

Сам дядя Миша за долгие годы работы с малолетними преступниками и в совершенстве изучил воровской жаргон с разными примочками. Он так грамотно воплощал все эти знания в жизнь, что лишний раз доказывало, что блатнее его на зоне никого не было. И тягаться в этой науке никто с ним не решался.

Беда, передал мастеру предписание врача и направление от начальника производства, которое ему вручил Пётр Егорович.

Дядя Миша взял его, прочитал, потом насадил на цыганскую иглу и бросил на закроечный стол:

– Нет у меня места для тебя дорогой, ни в первую смену, ни во вторую. Видишь, все машинки заняты, – обвёл он глазами мастерскую. – Почему они направляют узников замка ИФ в швейку, не согласовав со мной? К тому же нагнали на меня Беду. Мне с такой фамилией портные не нужны. Боюсь пепел от мастерской останется. Больно глаза у тебя искристые! Тут не только швейка вспыхнет, но и зоне каюк будет.

– А вам, что бесплатные лишние руки не нужны? – спросил вызывающе Беда.

– Что? – гаркнул он. – Ты мне себя давай не навязывай?

Я на тебя должен ведомость составлять и табель вести, как положено. А у меня в штате всего двадцать человек. Десять в первую смену и десять во вторую, – куда я тебя засуну?

…Все кто сидел за швейными машинками, прекратили шить, и наблюдали за разговором мастера и Беды.

– Дядя Миша, а я через три дня на взросляк ухожу, – сказал чернявый парень.

– Да ты, что Горемыка, – засмеялся мастер, – доигрался? – Забожись на Коране, коль фуфло не задвигаешь.

– Да обосраться мне жидким поносом, если вру, – сказал Горемыка.

Дядя Миша рассмеялся ещё сильнее, а Горемыка в это время добавил:

– На твоей беззубой роже.

Дядя Миша услышал оконцовку блатной «молитвы» перестал смеяться. Махнув рукой, он произнёс:

– Да что там моя рожа. Я давно весь в говне. Все на меня испражнялись, кому не лень было, и полковники, и генералы. И само отечество так подвалили мне, что вместо того, чтобы присвоить мне заслуженно Героя Советского Союза, направили меня танкиста, работать сюда. Я здесь с вами здоровье потерял и язык изуродовал. Но у меня дела нонче всё равно лучше, чем у Горемыки. У тебя Горемыка совсем худые дела. Плакала знать твоя свобода. А ходил таким павлином! Хвостом красивым хвастался, а на деле оказалось, что под пёрышками хвоста оказалась воронья жопа. Проворонил ты свободу. А как кричал: – Меня папа вытащит отсюда. Вытащил? – То – то! – Нечего метлой заранее, мести по унитазу.

– Меня на УДО кинули, статья моя не канает, придётся до звонка сидеть, – сказал Горемыка.

– Так ладно, – глохни Горе, – дай с новичком разберусь, – сказал мастер и посмотрел внимательно на Беду:

– Это в корне меняет дело, – сделал серьёзное лицо мастер. – Ты парень пока пойдёшь в баню, за стенку. Будешь там бабам помогать, гладить бельё. У них уже есть один наш гладильщик. Можешь их пощупать там и сеанс словить, когда они голые мыться будут. Ха – Ха – Ха! – заржал, как конь он, – только Таньку мою не лапай? – а то она мокрой тряпкой дерётся. Ха – Ха – Ха! – Филат, – шилом бритый, удумал один раз зыркнуть одним глазом, и тряпок отведал и тазиков. Вон он сидит, приземистый, – видишь?

Дядя Миша пальцем показал, на прыщавого вчерашнего знакомого, который обещал его форшмануть.

– А недавно этот шилом бритый дал мне денег и попросил, чтобы я ему тройного одеколону принёс. Я принёс ему, он тут же за дверями выпил пузырёк и ко мне с претензиями: «Дядя Миша ты мне воды, зачем принёс»?

– Шмакодявка, – заорал он, не сводя своего взгляда с Филата, – одеколону захотел. Нет – бы попросить селёдочки ему принести, или сала. А он, видите ли, резьбового коньяку захотел.

…Филат, сидел, потупив голову, что то, намётывая иголкой.

Дядя Миша повернул голову к Беде:

– Я это к чему говорю, чтобы ты, когда здесь будешь работать, не домогался ко мне с такими просьбами, – понял?

– Как ясный день, – ответил Беда, улыбаясь.

Как ни странно, но дядя Миша ему понравился и своей речью поднял ему настроение.

Дядя Миша постучал кулаком в стенку:

– Танька, иди сюда? – через стенку крикнул он, – да пошевеливайся, пока я не передумал.

В мастерскую зашла его жена:

– Чего орёшь, как ужаленный? – она посмотрела на него и увидала, что гульфик на его брюках открыт до предела:

– Ворота закрой бессовестный?

– Ужо, я тебе закрою, – и он лукаво захихикал.

– Вот выделяю тебе гуманитарную помощь на три дня.

Да смотри это – Дух. Я его по глазам вижу, это не Филат – корявый. Чтобы не огулял твоих прачек в бане. Я позже из него модельера знаменитого сделаю.

– Эх ты паразит уже успел похмелиться, несёшь при детях, что зря.

– Забирай Духа и уходи, – махнул он рукой.

– Нашла детей. Половина из них сидят за изнасилование, и поголовно вся колония занимается мастурбацией. Партии дают, – так они выражаются, – заржал он вновь, да так громко, что Беда отчётливо слышал его смех на улице когда вышел с его женой из мастерской.

…Тетя Таня, – так просила она называть себя Сергею, повела его в баню, в которой он уже мылся, когда поднимался на зону. В отделении стоял запах мыла и глаженого белья. Там же находилась и прачечная, в которой работали четыре женщины.

– Сынок, за что осудили тебя? – срок, наверное, большой дали? – поинтересовалась она.

– Да нет, не очень, три года всего.

– Всё равно много, молодость свою губить здесь напрасно. Такой красивый парень, с девчонками бы сейчас дружил, да в институте учился. А теперь уж ничего не сделаешь.

– Придёт время, наверстаю, – ответил Беда.

– Наверстаешь, но потерянные годы не вернёшь.

– Ты иголкой можешь работать? – спросила она.

– Только на уровне пришивания пуговиц, – не признался он в своём тайном умении шить брюки, где ему приходилось их обмётывать иголкой.

– А больше нам и не надо, будешь проверять стираную робу и, где нет пуговиц, пришивать. Банку с нитками и пуговицами сходи, возьми в гладильной комнате.

Беда, распахнул гладильную комнату, где увидал Салиха. Тот от внезапности был испуган и держащий в руке утюг бросил на гладильную доску и сделал шаг назад.

– Бельё прожжёшь, чего утюг оставил на нём, – спокойно сказал ему Беда, и взяв со стола банку с пуговицами, закрыл за собой дверь.

– Можешь не торопиться? – Работы тут на день, успеешь. – Главное просматривай лучше? – посоветовала ему тётя Таня.

– Тётя Тань, а этот парень, у вас постоянно бельё утюжит? – спросил Беда

– Монсур, да давно уже. Его в самом начале в мастерскую определили, но он не грамотный и русский язык плохо знает. Не писать, не читать не умеет, но на гармошке как бог играет. Гармошка у него здесь в бане хранится, вот он нас частенько развлекает. В Татарии жил в ауле, в большой семье. Работящий исполнительный парень. Он скоро освободится через два месяца. У него срок полтора года. Плохо нам будет без него, мы уже привыкли к нему.

Беда пришивал пуговицы и слушал словоохотливую тётю Таню. За два часа она рассказала ему про всю свою жизнь с дядей Мишей, про своих детей, которые вышли в люди, закончив институты. И не забыла при этом посетовать на плохое здоровье, которое она потеряла, работая здесь, где все операции стирки и глаженья выполняла одна, заработав себе гипертонию. Благо старшая дочка Елизавета работает врачом – терапевтом и постоянно наблюдает за её давлением.

Отведя свою душу за разговором, она Сергея отпустила на два часа раньше в корпус. Он пришёл в отделение, но там кроме дежурного никого не было. Все в это время находились на работе. Дежурный сидел с раскрытой книгой за столом, на котором стоял телевизор. Беда разулся и прошёл к своей кровати.

Дежурный, забеспокоившись, робко подошёл к Беде и сказал:

– Нельзя в отделении находиться в рабочее время. Могут нас обоих наказать, но может тебе и можно быть здесь. Только ты бугра предупреди тогда, что я тебя ставил в известность.

– Нельзя, значит, нельзя, я выйду на улицу. Погуляю там, ничего страшного со мной не случится.

– Нет, ты меня не правильно понял, ты сиди здесь, только если, что скажешь, что я не виноват.

– Вы, что все такие зашуганные здесь? – спросил у него Беда.

– У нас ещё ничего, в других отрядах хуже, там дисциплина строже, чем в армии. Поэтому из других отрядов больше представляют на условно досрочное освобождение.

– Ты тоже его ждёшь?

– Всё его ждут и надеются, а у меня УДО в марте месяце. Освобожусь, никогда больше сюда не попаду. Пойду работать художником – оформителем, если в армию не призовут. Заочно поступлю учиться. У нас в городе, есть, где учиться.

– Этого добра сейчас пруд, пруди, почти на каждой улице учебное заведение, – сказал Беда, – а вот с мозгами дефицит.

Сергей, перевернул его книгу и посмотрел на обложку. Он читал книгу Достоевского «Преступление и наказание».

«Что за странная мания у всех? Как попадут в тюрьму, всем сразу подавай полное собрание сочинений книг Достоевского. На свободе бы читали, или в учебную программу включили этого писателя, может, не попали сюда, – подумал Беда, – хотя я сам до восьмого класса его всего прочитал, но в казематы, однако загремел».

– Ладно, земляк ты дежурь тут зорко, а я пойду, прогуляюсь по территории, – подвинул он ближе книгу к дежурному.

– Просто так в это время ходить нельзя по зоне, порядок такой. Все колонисты должны быть в школе или на работе. Попадёшься, кому из администрации заставят объяснительную записку писать. Можно гулять, тем, у кого есть освобождение от медика. Лучше сидеть здесь. Тут безопаснее.

«Вот, к оракулу я наверное и схожу, – надумал Беда, – пора отметиться у врача, если время есть. Поинтересоваться насчёт профилактики своего драгоценного здоровья».

…Беда вышел из корпуса и поднялся на второй этаж административного корпуса, где в этом небольшом здании построенном в стиле ампир находилась не только санчасть. Здесь – же на первом этаже был кабинет кума Фенюшкина, библиотека и комната духового оркестра. На втором этаже в приёмной врача никого не было. Стояла тишина, и только в стационарных палатах раздавались глухие голоса.

Беда открыл дверь кабинета врача:

– Есть, кто живой? – спросил он, – надеясь, что врач находится за ширмой. Но ответа не последовало.

Он окинул взглядом кабинет и ему бросился в глаза стакан с термометрами для измерения температуры тела, стоявший на столе. Он быстро, не громыхая сапогами, зашёл в кабинет и без опаски взял один термометр. Спрятав его в карман, он так же осторожно и тихо вышел из санчасти.

В отделении, незаметно от дежурного, он временно спрятал термометр в подушку.

«Сгодится, в трудную минуту», – подумал Беда.

Гармонист

В шесть часов вечера корпус заполнился многообразным шумом, все пришли с работы и начали готовиться к ужину.

Юрка вдохновлённый новыми веяниями колонии сообщил Беде, что его совету последовали земляки и на производстве всё обсудили. Подобрали путёвых пацанов с каждого корпуса, которые будут набирать сортяк, что подразумевает ребят первого сорта, которые будут готовить плотву, не давая их обижать никому и по возможности их поддерживать. Плотвой они называли пацанов средняков, которые не состояли в активе, но иногда были подвержены унижениям со стороны его.

– Сегодня земляки тебя приглашают в спортзал поиграть в баскетбол и обсудить ряд вопросов. Там только одни наши будут, – сообщил Юрка.

– А что здесь спортзал есть, – изумился Беда.

– Здесь спортивный зал, намного больше и лучше, чем в нашей школе. После ужина увидишь.

– В зал, я, пойду, но тайные общества, зачем мне? То, что я сказал вчера пацанам, я мог сказать это не только при Шамиле, но и при всей зоне. Мне конечно лестно, что привлёк их внимание к себе, но шептаться по углам это не моё. Шёпот всегда и везде обязательно вызывает тревогу у соседа. Даже если сосед незнакомый.

– Серёга, ты только вникни? – это не свобода. Ты ещё жизни лагерной не понимаешь. Здесь нельзя в открытую жить. Сомнут без танков. Столько грязи здесь лежит на каждом квадратном дециметре, ты даже не представляешь. Неужели ты не понял, по вчерашнему дню? Когда базар с Шамилём аукнулся на всю колонию, а сегодня откликнулся. Тебя в генералитет пророчат, а ты отказываешься. Ты знаешь, что это такое? – это положняк во всём. Ты не будешь снимать обувь в отделении. Не будешь вставать на зарядку. Не будешь ходить строем и многое другое. Позже сам обязательно поймёшь. И администрация к тебе лояльно будет относиться. Им тоже беспредел не нужен. А ты в силе порядок навести здесь. Тебя же не заставляют повязку одевать. Тебя и пацаны просят, которые с тобой на тюрьме были и наши старожилы. А самый кайф во всём этом, что все активисты, включая бугров будут тебе лизать задницу. Когда такой человек в отделении, это всегда порядок. И Витёк глядишь, на свободу раньше уйдёт. О тебе сегодня вся колония только и говорит. Шамиль в школе на переменах даже курить не выходил. Этого не скроешь, на что пацаны сразу обратили внимание. Ты его вчера приговорил к моральной смерти. – Понял?

– Ладно, уговорил, – согласился Беда, – там, на месте определюсь.

…После ужина они с Юркой и ещё четверо пацанов с их корпуса, двинулись в спортивный зал, который был пристроен сзади школы. В спортзале Беда насчитал тридцать пять человек, и их пришло пятеро.

– Чего пацаны базар сперва будем держать или в баскетбол играть? – спросил Юрка.

Раздались разные предложения, кто предлагал в первую очередь вопрос обсудить, кто в баскетбол сыграть.

– Я предлагаю всем без исключения принять спортивную форму, независимо умеет он играть или нет. Десять человек должны быть обязательно на площадке, а с остальными пойдём на маты и потолкуем, – сделал разумное предложение Беда, чтобы ненароком не привлечь внимания нечаянно нагрянувших контролёров или дежурного помощника начальника колонии.

Так и сделали, кто вышел на площадку играть, а остальные расселись в разных позах на гимнастических матах, изображая из себя болельщиков и запасных игроков.

– Вы пацаны перестарались, – сказал Беда, – зачем такую густую толпу собирать? По одному человеку с каждого корпуса пригласили бы и хорошо. А вы собрали пол зоны. Мы же не форум, какой проводим. У нас важная сходка по искоренению беспредела. И я не удивлюсь, если меня завтра к начальнику отряда, или ещё хуже к куму дёрнут. Сегодня со мной Кольцов вёл беседу по Шамилю. Узнал, про нашу несостоявшуюся стычку. Значит, ему кто – то доложил. Так, что такую толпу надо собирать, только в экстренном случае. Но радует, что вы за один день собрали столько народу. Теперь на будущее. Надо показать колонии тесное общение между собой. При встрече в любом месте, особенно в столовой, в школе, приветствовать друг друга рукопожатием. Можно слегка обниматься. В курилках и в школе на переменах, поодиночке не стоять. Не менее десяти человек, чтобы присутствовало. Всех наших земляков в столовой усадить за передние столы, при этом, не стесняя казанских, ни других пацанов. Вот это мои думы, которые я вам выдаю на гора. Остальное сами соображайте по законам колонии, которых я практически не знаю, но думаю, через пару недель плавать в них не буду. Считаю, если даже только эти условия безукоризненно выполнять, то бескровный успех нам гарантирован.

– Я говорил – же вам пацаны, что Беда умный, не голова, а уголовная академия, а вы не верили, – громко сказал Борода, прыгая и пританцовывая от гордости за своего друга на матах.

– Тише, Юрка, не бесись, ничего здесь умного нет, просто показал верное направление. Но в следующий раз я на такие митинги не ходок. Не люблю неизвестность и толпу. Пойду, сыграю в баскетбол, а вы без меня потолкуйте.

…Беда заменил одного игрока и вступил в игру. Играть в баскетбол, как выяснилось, никто не мог. Бегали по площадке, как кабаны и визжа нарушали правила. Все до одного не играли, а беспрестанно только фолили. Была перспектива каждому кто находился на площадке заработать травму.

Беда резво побегал минут десять, на дольше его не хватило. Он почувствовал, что ноги его налились свинцом. С непривычки, после не совсем активного тюремного режима нагрузка для него оказалась велика. Он подозвал Юрку и, опираясь ему на плечи, они пошли к себе в отряд.

Не дожидаясь команды отбоя Беда, как убитый свалился в кровать. Но здорового сна в эту ночь у него не было.

Ноющая боль в коленях будила его на протяжении всей ночи, как только он засыпал.

«Завтра надо обязательно идти к врачу, если не пройдёт, – подумал Беда. – Сам накаркал себе этот недуг Вань Ване, а получилось на самом деле. Хотя боль и заработал не через кузницу, а в спортивном зале».

Утром он проснулся разбитым, но в хорошем настроении.

Боль под утро покинула его, и он смог уснуть.

На зарядку Беду не будили. С кровати он поднялся перед самым завтраком. То, что Сергей накануне пришёл, тяжело передвигая ноги и опираясь на Юрку, дошло до начальника отряда. Он прибежал в столовую внимательно осмотрел Беду и спросил:

– Что – то случилось? – Почему вчера пришёл в корпус, еле передвигая ноги? У тебя всё нормально? – Лицо у тебя больно бледное.

– Всё нормально Пётр Егорович, – ответил он. – Силы на баскетболе вчера не рассчитал. С голоду наигрался вволю, вот ноги и срезало.

– Медицинская помощь требуется?

– Наверное требуется. Осень на улице, пора обострений. Провериться необходимо, – дал согласие Беда

– После завтрака, в школу не идёшь, а прямым ходом к врачу.

…Врач прослушала его, осмотрела ноги, назначила приём медикаментов и дала освобождение на три дня и от школы и от работы. Беда удовлетворённый, что ему на законном основании выделили отдых, пошел в корпус.

– Ну, что был у врача? – спросил попавший ему навстречу Пётр Егорович.

– Был. – Пока дали освобождение на три дня, но больше я не выдержу. Без работы, я долго не смогу, тоска обуяет, да и беспокоюсь, как бы на моё место в портновскую мастерскую другого клиента не взяли.

– Со здоровьем не шути. Чини свои органы. Работа от тебя не убежит, – убедительно произнёс начальник отряда.

«Правильно говорите, Пётр Егорович, – про себя подумал Беда, – нужна мне ваша работа. Век бы её не видать на ваших широтах», но ответил он начальнику отряду иначе, чем подумал:

– Понял Пётр Егорович, займусь здоровьем, но работать всё равно буду, одно другому не мешает, – отчеканил Беда.

– Похвально если ты так думаешь. Верную дорогу выбрал к широким воротам свободы. Я думаю, мы с тобой ладить будем. А теперь иди, отдыхай, вижу тебе тяжело стоять.

…Беда со страдальческим видом неуклюже повернулся и медленно пошёл к себе в отделение, где его ждала койка, на которой он мог на законном основании вытянуть свои ноги среди белого дня.

В это время там находился дежурный со змейкой на красном ромбике, который светился у него на рукаве. Он был санитаром отделения и смотрел за чистотой в помещении и в этот день нёс дежурство по секции.

– Медбрат, – дай, почитать книжку интересную? – попросил у него Беда:

– Почитать бога надо и маму с папой, а книги познают, – ответил ему санитар.

– Ты случаем не богомольный толмач будешь, или философ великий? – спросил у него Беда и, не дав тому ответить, из своего пролёта крикнул: – Чтобы ты знал апостол, – книги познаются через чтение.

Дежурный, прерывисто закашлял, прикрывая рот рукой:

– Никакой, я не богомол и не философ, это поговорка у нас здесь по колонии такая ходит, а книжки посмотри на тумбочках у ребят. Тебя ругать никто за это не будет.

Беда просмотрел всю литературу на тумбочках, но ничего подходящего не подобрал, что могло вызвать его интерес. Он взял со стола старую кипу журналов и с ними лёг в кровать. Немного почитав, его охватил глубокий сон. Компенсировал бессонную ночь, он проспал до обеда. После обеда Беда решил дойти до бани и предупредить тётю Таню, что он с сегодняшнего дня освобождённый, от школы и работы. Открыв дверь в баню, он услышал татарские мотивы, исполняемые на гармошке. В гладильной комнате сидел губастый гладильщик и растягивал гармонь, а женщины прачки, без слов одним языком пытались подстроиться под мотив его гармошки. Увидав вошедшего Беду, он свернул меха.

– Вот и пуговичный мастер пришёл, – сказала тётя Таня, – девки, разошлись все по рабочим местам, хватит ля – ля петь. Конец спевки, – скомандовала она.

Женщины вкусив духовного татарского фольклора в приподнятом настроении, направились к себе.

– Я тётя Таня предупредить пришёл, что освободили меня на три дня по болезни.

– Отдыхай тогда, чего пришёл. Мы без тебя управимся, у нас женщины на работу спорые, – сказала она, и вышла вслед за прачками.

Беда остался один на один с губастым гармонистом.

Тот убрал с колен гармонь и поставил её на стол:

– Трука, пельменя путешь кушать? Сина, принесла карячие, – предложил он Беде.

– Давай попробуем, – не отказался от угощения Беда.

Гармонист на радостях засуетился. Достал из тумбочки литровую банку, завёрнутую в несколько полотенец и, протянул Сергею ложку.

Они с одной ложки начали вместе есть горячие пельмени, облитые сливочным маслом. Проглатывая каждую толстенькую пельменю, Беда думал о доме, о материных пирогах, которые она искусно стряпала и домашних пельменях присутствующих часто на их обеденном столе.