Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

День милиции

То, что Шамиля опустил Беда, вся колония узнала до отбоя в тот же день. И что Беда после этого ночь провёл в холодной, – тоже узнали. Но, то, что Шамиля возвели в главные козлы колонии, никто об этом не знал. Кум Фенюшкин одарил его неприкосновенностью. Назначил Шамиля главным командиром совета внутреннего порядка, – то есть Шамиль добровольно расписался во всех своих подленьких грехах и надел на рукав красный ромбик – лычку с тремя большими звёздами. Этим ходом он надеялся себя обезопасить, – спрятаться от своих земляков, которых он больше всех опасался.

…После обеда Беда пошёл в мастерскую.

Дядя Миша уже знал о схватке Шамиля и Беды. Не успел Сергей переступить порог мастерской, как он закричал.

– Вот и Дух с небес спустился. Говорил я Мамаю, что ты одолеешь его, не верил. А почему? Потому, что историю плохо знает. Пушкин, как писал: «Там русский дух, там Русью пахнет».

Беда повесил свою телогрейку на вешалку и налил себе в кружку горячего чаю и подошёл к дяде Мише:

– Бог с ним дядя Миша. У Шамиля звёздная болезнь. Те звёзды, что у него на рукаве, счастья человеку не приносят.

– Был бы человек, – а это гнус, которого даже ядовитые растения не признают. Не внял он моим советам, за это и поплатился, – говорил мастер, – но ты Дух не гордись этим. Ты нашему цеху нанёс производственный вред, лишив нас ударника социалистического труда. Теперь будешь работать за себя и за того парня, пока не выучишь новичка тому, чему сам научился. А новичок придёт завтра.

Беда улыбнулся и прошёл к своему рабочему месту, зная, что новость о Шамиле принесла дяде Мише скрытую радость. Так, как он лишился ненужного и персонального за ним наблюдателя.

В этот «знаменательный» день Сергею пришлось изрядно потрудиться, но не колонию, а на дядю Мишу.

Сшив одни брюки и чехол на капот для грузовой машины, Беда уходил последним из мастерской, унося с собой палку одесской колбасы и килограмм шоколадных конфет.

В этот вечер у Беды и его близких друзей был небольшой праздник живота.

Они сидели в пролёте кроватей, ели колбасу и пили чай с конфетами. В секции неожиданно появились ребята из отряда Шамиля, Сабантуй и Ильдар. Они пришли посоветоваться, как проучить бывшего их вожака, так как он им принёс всем позор.

– Пацаны, вы сами решайте, что с ним делать, это ваш земляк и друг бывший. Вы должны были давно догадаться, что он кумовской работник. Такой беспредел творить позволяют только им с разрешения администрации, создавая для дятлов липовый авторитет, – сказал им Беда.

– Если бы мы постоянно с ним находились, мы знали бы всё о нём, – сказал Ильдар, но наши земляки на взрослую зону уходят, и все советуют держаться Шамиля. Они тоже не знали, а нам до взрослого ещё не скоро, а жить, здесь думаем нормально, без лычек.

– Я вам могу дать дельный совет. Мне недавно давали мочегонные таблетки в санчасти, когда ноги отёчные были. Четыре таблетки остались, хотите, я их вам дам?

– Нет травить его мы не будем, его на свободе без нас убьют, – испуганно сказал Сабантуй.

– Вы до конца выслушайте, а потом решение принимайте, – спокойно поправил их Беда, – берёте пару таблеток, бросаете их в чай или какао, можно в продукты и приглашаете его угоститься перед отбоем. Через час у него будут булькающие позывы в животе. Он будет бегать в туалет на улицу, каждые десять минут. Там, и устройте ему тёмную. Но доверьте эту акцию возмездия тому, кто этапа ждёт на взрослую зону.

– Здорово. Вот это нам подходит. Где таблетки? – спросил Сабантуй.

Беда полез в тумбочку, достал из неё книжку. Карандашом из переплёта вытолкнул свёрнутые в целлофан таблетки. Отделив им две штуки, остальные положил назад.

Татары попили чаю, поблагодарили его и ушли к себе. На следующий день у Беды был полноценный жизненный день. Он посетил школу и работу. Дядя Миша дал ему новенького ученика. Это был маленького роста, пятнадцатилетний паренёк, у которого рот никогда не закрывался. Он постоянно о чём – то говорил, не прислушиваясь к замечаниям мастера и ребят. Звали его редким именем Еремей, но с тюрьмы он привёз кличку за собой Чибис.

Дядя Миша не особо уважал болтливых ребят. И когда он был в трезвом состоянии, то моментально пресекал чрезмерно словоохотливых портных, подкидывая им от чистого сердца на машинку дополнительную и изрядную норму пошива.

Еремей крутился, как юла, возле всех машинок надоедая со своими вопросами каждому.

Дядя Миша не спускал с новичка глаз. Из – за своих массивных очков, которые у него сидели на кончике носа, внимательно наблюдал за Чибисом:

– Эй, Еремей, ты чего здесь разгулялся, как по Елисейским полям? У тебя есть педагог, со всеми вопросами к нему или ко мне. А сейчас подай мне, пожалуйста, дордочку?

Еремей взял металическую подставку от утюга и протянул её дяде Мише.

– Я тебе сказал дордочку, а не подставку для утюга.

Еремей засуетился и схватил под руку попавший запасной челнок от машинки.

– Какой ты непонятливый, – возмутился мастер, – ты понимаешь русское слово дор – до – чка, – произнёс он члено – раздельно непонятное слово для Еремея.

Еремей с растерянным лицом смотрел на дядю Мишу:

– Дядя Миша, а что такое дордочка?

– От, хрена мордочка. Ха – Ха – Ха! – громко гласно зашёлся смехом дядя Миша, а с ним и вся мастерская.

Еремей, поняв, что попался на пошлую уловку мастера, стоял и глупо хихикал. После чего сел за машинку надув губы и до конца смены его слышно не было.

…Шестого ноября, канун праздника, мастер был весь день в веселом состоянии, шутил и горланил песни перестукиваясь с баней, отпуская им похабные шутки, а к вечеру добавил ещё водочки, которая сделала его сильно пьяным. Беда с тётей Таней пошли его провожать до вахты. Один он передвигаться был не в состоянии. На вахте в тот день дежурил старшина Голубь, который отличался от всех других контролёров придирчивостью и педантичностью. Он никогда не позволит пропустить передачу продуктов больше положенной нормы, кто – бы это не был. И деньгами, как других его подкупить невозможно было, хоть и зарплата у него была небольшая.

Дядя Миша переступив порог вахты, тут – же обмяк и как мешок свалился у дверей. Посетители, приехавшие на свидание, смотрели с возмущением на него и на Беду. Дядя Миша лежал на бетонном полу и распевал песню Иосифа Кобзона:

«Главное ребята сердцем не стареть»

Голубь, бегая вокруг него, тормошил дядю Мишу за лацканы военной куртки:

– Миша, вставай ради бога, – некрасиво. Здесь родители к детям приехали, а ты в непотребном виде развалился при них. Попадёт за это и тебе и мне.

Дядя Миша прекратил петь и открыл глаза:

– А это ты Голубь мой сизокрылый, – ласково произнёс он. И тут же внезапно на всю вахту заорал:

– Двести грамм скидывай! Не положено! Это будет сверх нормы! Я соблюдаю уставные нормы! Двести грамм скидывай!

Посетители начали смеяться, догадываясь, кому адресованы эти выкрики. Тётя Таня, не выдержав позора за своего мужа, нагнулась над ним и начала того бить по щекам.

Силу ударов жены на своих щеках он в этот миг не чувствовал, но его оскорблённое мужское достоинство танкиста было донелязи встревожено.

Он приподнял голову и косоглазо посмотрел на жену:

– Ну, Танька, попомнишь ты у меня. Зимнее пальто дошивать тебе не буду. В старом эту зиму будешь ходить, – сказал он с пьяной мстительностью.

Тогда Беда подошёл к нему и попросил встать и идти домой с тётей Таней. Он начал медленно приподниматься с пола, приговаривая:

– Вот Духа я послушаю, потому, что он нечета вам. Он человек высшего пилотажа. Это будущий Чарлз Фредерик Ворт.

Кто это такой ни Беда, ни кто другие не знали, но после этого выступления, дядя Миша с тётей Таней пошли домой.

А Беду Голубь с вахты не отпустил, пока не проверил его на наличие алкоголя.

Беда пришёл в отряд раньше всех. Съёма с производства ещё не было. Он заглянул на обилие продуктов в тумбочке, которые доставил дядя Миша сегодня.

«На праздники продуктов хватит, а там, если письмо до Максима дойдёт, он обязательно приедет, во что – бы то не стало и не пустой. Десятого ноября вся администрация пьяная и добрая будет. Должны и свиданку дать и продукты пропустить. Только бы дядю Мишу не наказали, жалко его. Хороший мужик», – рассуждал мысленно Беда.

Вечером вновь в пролёте Беды был праздник, по поводу нищей амнистии. Всего двух человек амнистировали с колонии. Пришли друзья с других отрядов попили чая, закусывая разносолами, полученными за работу Беды.

В отделение с проверкой заходил Шамиль. Как полицейская ищейка он посмотрел по углам. Увидав в закутке у Беды компанию, быстро испарился.

Октябрьские праздники в колонии прошли нормально по понятиям воспитателей. Никаких нарушений режима зафиксировано не было. По понятиям воспитанников тоже не плохо. Усиленное питание, с котлетами. Выступали приезжие артисты из областного центра.

Десятого ноября в школу пришел Иван Иванович забрал с уроков Беду с Юркой и повёл на вахту.

– Прислал мне твой дед подарок, будешь писать письмо, обязательно поблагодари его. Три саженца я себе взял, а три Петру Егоровичу оставил. Я сейчас проконтролирую ваше присутствие на свидании и пойду, вкопаю их. А семян нам на всех хватит. Никто в обиде не останется, – идя за быстро идущими ребятами, говорил воспитатель.

Они на вахту вбежали от радости. Им не терпелось увидать быстрее Максима. Крепко обнять его, узнать городские новости.

Максим сидел и улыбался во весь рот, ему не верилось, что он встретился с братом. Он сбивчиво начал рассказывать все новости подряд, боясь, что отведённого времени может не хватить. Перед уходом Максим спросил у Беды:

– Раньше выйти не сможешь?

– Не знаю, – сказал Беда. – Отсижу, сколько получится, и начну жить нормальной жизнью. Обязательно получу высшее образование, вначале думал, в университет на журналиста поступлю. Теперь хочу в театральное, но как подумаю, что перед народом придётся кривляться, так и мурашки по телу идут. В узком кругу могу свои способности показать, а массам ни за что. Но всё равно диплом я получу. И тюрьма меня ни за что не испортит, потому что у меня мозги на месте и с книгами я дружу хорошо. Вон смотри в окошко, везде по зоне плакаты развесили, что нас может исправить. А я бы написал прямо на воротах, что лучший воспитатель это книга. Другое дело, кто не любит книг, пускай искупают свою вину трудом. Мне вот повезло с работой, получаю удовольствие от неё, а если бы работал на паяльных лампах или в кузнице, я бы дурака валял или совсем отказался работать.

– А, как сердце твоё дышит нормально, без перебоев?

– Это всё было в детстве, ну побаливает иногда, но я внимания не обращаю на это. Ты может, помнишь, у нас в школе учились Наташка Рулёва и Серёжка Чурбанов, у них у каждого был врождённый порок сердца. Оба они умерли, а у меня осложнение после ангины.

Я после болезни проверялся у врача. Он ничего не нашёл и дал мне разрешение заниматься футболом. Я понял быстро, что самый лучший врач – это ты сам.

Максим с Юркой мало поговорили, так как раньше между собой практически не общались.

Когда Беда и Юрка вышли с вахты, Юрка задумчиво сказал:

– Мне бы твои светлые мечты, о которых ты Максу говорил.

– Так мечтай на здоровье. Мне, как – то учительница заявила, что мечтать нужно только о реальных вещах, иначе можно превратиться в Бальзаминова. Я с ней не согласен, о чём приятно, о том и мечтай. Мечта – это подобие нирваны.

– Как будто я знаю, что такое нирвана, – ворчал Юрка, неся в обеих руках тяжёлые сумки.

– Нирвана – это на нашем языке вечный кайф, – пыхтя от тяжёлой ноши, объяснил Беда. – Когда ты блаженствуешь от приятных мыслей, – понял?

– Теперь понятно, и часто ты в эту нирвану впадаешь?

– Если честно, то каждый день, когда засыпаю. Ночью сны сладкие снятся, и просыпаешься с хорошим настроением. Если ежедневно этим заниматься, это войдёт в уклад твоей жизни. Тогда будут стальные нервы. А значит и здоровый организм.

– Где ты всего этого набрался. Сам придумываешь или из книг черпаешь?

– Литературы умной достаточно, но больше, я опираюсь на свои умозаключения.

– Страшно с тобой разговаривать. Тебе бы в духовную семинарию идти. Выучился, глядишь, и стал бы души заблудшие на путь истинный наставлять.

– Согласен, но только женский, кроткий пол.

– А у тебя в последнее время естественная нирвана на свободе с девчонками была, без хора.

– Юрка, у тебя чего такой интерес пробудился к дамскому полу? – спросил Беда, – ты же всегда, как я помню к девчонкам равнодушным был.

– А я может тоже по ночам, в нирвану со своей будущей дояркой буду впадать, – ответил Юрка.

– Я помню, ты как – то мечтал быть поваром, что передумал уже?

– А мне, как и тебе, книги вывихнули мозги. Начитался деревенских романов, вот и перехотелось в кулинарию залазить.

…За разговорами они с наполненными сидорами дошли до своего корпуса. Отряд строился на обед. Они выложили продукты по тумбочкам и на обед решили не идти. Соорудив из двух табуреток столик, стали дожидаться Гесса, который пошёл провожать отряд в столовую. Когда он вернулся, ребята плотно пообедали, тем, что привёз Максим. Затем бугор развалился на кровати, потянув руки, сказал:

– Что – то на работу не хочется, поболеть бы пару денёчков.

Беда, снял душку от кровати и достал оттуда термометр, завёрнутый в газету.

– На, болей, сколько душе угодно, – протянул он ему градусник.

– Что это такое?

– Разверни, увидишь.

Когда Гесс развернул газету, то увидал поблёскивающий термометр, на котором уже была набита температура 37/6.

– Одевай, мою куртку с кармашком и иди в санчасть. Три дня будешь отдыхать и благодарить меня. А сегодня они все добрые. Только не дожидайся, конца действия песочных часов. Минутки три подержишь и протянешь ей градусник сам.

– Откуда это у тебя? – спросил Юрка, – я тоже не хочу сегодня работать. Витька, давай иди, я следом за тобой пойду.

– Не забудь только потом на градуснике температуру изменить, – посоветовал Беда, – сделай себе 37/3.

Освобождения они удачно добились оба, и довольные возвратили Беде градусник, который он положил на старое место, предупредив, чтобы им не злоупотребляли.

…Сам Беда пошёл на работу в мастерскую.

Дядя Миша был на рабочем месте, но до сих пор находился в праздничном настроении, которое не покидало его с шестого ноября.

Серый, не дожидаясь особых указаний мастера, взялся за не выполненную до праздников работу. К нему подошёл Филат и изъявил желание помочь. Он после шумного и позорного падения Шамиля, постоянно крутился около Беды, стараясь во всём угодить ему, как бы извиняясь за когда – то отпущенные в адрес Беды оскорбления. С тех пор Беда никогда не дежурил по мастерской. Когда доходила его очередь, все функции дежурного выполнял Филат.

И дядя Гриша понимал, что наделять Беду, функциями дежурного нельзя, так как все порядки и примочки колонии он знал уже лучше любого пацана.

Филата Беда всегда сравнивал с персонажем из сказки Киплинга, «Маугли». Там, около тигра Шерхана крутился шакал по имени Табаки. Вот и Филат для Беды был Табаки, только в человеческом образе. И по возможности Беда использовал его в своих целях, но близко к себе не подпускал, держа на определённом расстоянии. И в этот раз он протянул ему одну выкройку брюк, сказав, если за два часа управится, получит банку тушёнки.

Филат рьяно взялся за работу. Такое состояние мастера зачастую было небольшим расслаблением всей мастерской. Допускались вольности, можно что – то пошить на себя, сшить жилетку или переделать кому – то брюки. Цех в эти дни наполнялся шутками и остротами мастера, которые живо подхватывали мальчишки.

В этот раз дядя Миша тоже находился в мажорном настроении и пел заунувную песню, «Прощайте скалистые горы». Неисправимый коротыш Еремей тоже крутился около Беды, засыпая его пустыми вопросами. Затем с другими вопросами лез к остальным ребятам, забыв про наказ дяди Миши. Еремей был невредный и забавный парень, к которому быстро все привыкли. Ему всегда хотелось казаться немного старше, и он постоянно примыкал к взрослым ребятам и смотрел им в рот, впитывая всё в себя, как губка и хорошее и плохое. Про то, как он подавал мастеру дордочку, узнала вся колония и к нему пристала ещё одна кличка. – «Дордочка». Но кто – то из старших колонистов научил Еремея, как отомстить дяде Мише за его похабные примочки, чтобы он не подкалывал впредь самого маленького колониста. Еремей подумал, что сегодня для этого самый удобный случай. Дядя Миша, выпивши, не обидится.

Еремей нацепил на пальцы наперстки и выставил руки перед закрытыми глазами мастера.

Дядя Миша был занят вокалом, распевая хриплым голосом жалостливую песню.

 
Над Волгой – рекой расплескала гармонь
Саратовские «страданья».
 

– Дядя Миша, – окликнул Еремей мастера, толкая при этом его за коленку.

Находившийся в полудрёме с песней мастер, ничего ему не ответил, продолжая петь песню.

– Дядя Миша, – вторично Еремей потряс его за коленку.

– Что тебе Еремей? – открыл он глаза, – такую песню испортил шпрот копчёный. Придётся сначала начинать.

– Дядя Миша, мне ковча нужна? – выставив пальцы с напёрстками сказал Еремей.

– Так возьми.

– А она у вас.

– А что такое ковча? – недоумённо пожал плечами Дядя Миша.

– П – а волчья. – Ха – ха – ха, – раздался писклявый детский смех Еремея, который подхватила вся мастерская.

Дядя Миша открыл пошире свои красные от спиртного глаза, задумался на секунду. Затем хлопнул себя по ляжке:

– Вспомнил, что такое ковча, но дам я тебе на недельку, но чтобы в срок вернул, – понял!

Еремей, улыбаясь довольной улыбкой, утвердительно кивал головой.

Дядя Миша с трудом слез со своего закроечного стола, подошел к углу мастерской, где стоял весь инвентарь для уборки. Взял швабру, которая была значительно больше Еремея, и вручил опешившему шутнику.

– На, дорогой, владей, но, чтобы у меня в срок её вернул, – и он погрозил Еремею пальцем:

– Если ты в течение недели влюбишься в эту каркалыгу, напишешь заявление, я его рассмотрю. Возможно, постоянно будешь владеть ей. Цени её и не обижай. Славная она у нас!

Пришла очередь смеяться дяде Мише.

Обиженный Еремей стоял около своей машинки, обняв долговязую и кудрявую швабру, не зная плакать ему или смеяться.

От смеха дрожали стены в мастерской, и продолжался он, пока из бани не стали посылать позывные.

– Дядя Миша, я уже передумал, мне не нужна она, – умоляюще взвывал Еремей.

– Я эту невесту тебе вручил, не за то, что ты мне пошлянку кинул, а за то, что ты искусство не уважаешь. Тебе разве неведомо, когда поёт Шаляпин, рот должен быть закрыт, как сейф в банке. В это время я признаю, только аккомпанемент строче – дроче и гармошку Монсура. Теперь ухаживай за ней, и чтобы в угол её не ставил. Держи её подле себя.

Еремей понял, что мастера в данное время не удастся разжалобить. Он сел за машинку, отодвинув швабру от себя, чтобы не мешала работе и сопя, принялся за работу. Он не слышал отпускающих в свой адрес шуток окружающих, Еремей полностью был поглощён работой.

Вдруг сзади он услышал мучительный стон мастера. Дядя Миша согнувши на своём столе в три дуги, держал правую кисть руки левой рукой и причитал:

– Ой – ой, как больно, спасу никакого нет.

Еремей встал и повернулся к дяде Мише:

– Что с вами, плохо дядя Миша? – засуетился он около мастера.

– Очень больно, золотой ты мой. Палец свело, боль адская.

Он с болезненно страдальческим лицом протянул Еремею указательный палец, на котором отсутствовало половина ногтя.

– На – ка дёрни? – попросил он Еремея.

Еремей взял мастера за палец и дёрнул.

– Шибче, шибче, золотой, – стонал дядя Миша.

Еремей быстро выбрал удобную позицию, приняв стойку стайера перед забегом, сильно дёрнул палец мастера.

Раздался оглушительный залп, с закроечного стола, которого не ожидал Еремей. Он с испугу упал на машинку, затем отбежал к дверям выхода. Толкнул ногой дверь и, хлопая глазами, посмотрел на мастера чумовыми глазами.

Все смеялись до слёз, а дядя Миша, как ни в чём не бывало, с серьёзным лицом запел.

 
Он упал возле ног
Вороного коня
И закрыл свои карие очи.
 

– Дядя Миша, разве можно так? – Еремей пальцем сверлил у себя в ухе, – так перепонки могут лопнуть и брови отвалиться, – с широко раскрытыми глазами шептал он.

– В здоровом теле здоровый дух, а тебе Еремей и пукнуть нечем, – засмеялся дядя Миша. Великая Фая Раневская говорит, что грустной попкой весело не звукнешь. Давай закрывай створку и проходи на рабочее место?

– А можно, я пока здесь посижу немного? – спросил Еремей.

– Посиди, если ты такой нежный и дворянских кровей будешь.

– Да нежный, – чтобы вы знали, я потомок графа Вяземского. Мои праотцы у него раньше служили и на воле меня все величали Червонный Еремей.

– Это, что, типа Червонец? – спросил дядя Миша.

– Нет, это золото высокой пробы. Мал золотник, да дорог. Так меня сравнивали с червонным золотом, – гордо заявил Еремей.

– Не правильно они талдычили. Вот ты потомок графа Вяземского, белая кость, сегодня меня прогневил. Так дворяне не поступали. И я бы примерил тебе другую формулировку. «Мала кучка, но сильно пахнет». Но за то, что ты сегодня героически отразил газовую атаку, я принял решение амнистировать тебя. И свою любовницу ковчу можешь поставить на место. А сейчас все работу дружно заканчиваем. Что не доделали, завтра первая смена доделает. Я сегодня приглашён на банкет к краснопёрым цирикам. Через час при полном параде, должен находиться за царским столом. Сегодня праздник людей в синих шинелях, с кумачовыми околышами.

Беда при помощи Филата, справился с заданием, сложил брюки и отнёс их в склад.

Дядя Миша дождался, когда ушёл последний портной, достал из грудного кармана деньги и протянул их Беде.

– Держи, спрячь подальше, пригодятся, когда может.

Беда свернул деньги в трубочку и засунул себе в шапку.

Он вышел на улицу. По безлюдной территории колонии лилась незнакомая музыка, похожая на марш.

У корпуса его дожидался Филат. За пазухой у него, что – то бугрилось и выпирало.

– Сейчас, Лёня, я тебе банку вынесу, погоди минуту, – сказал он Филату.

– Мне не надо никаких консервов, я сам вчера на свидании был. Хочу тебя угостить экзотикой. Я знаю, что виноват перед тобой, но лучше повиниться позже, чем никогда. – Это ананас, – протянул он вытащенный из – за пазухи большой плод.

– Пошли ко мне, – пригласил его Беда, – будем вместе лакомиться.

Они зашли в отделение, Бугор с Юркой играли в шашки.

Беда, словно хрустальную вазу, нёс перед собой сочный тропический фрукт.

Увидав его с ананасом, они вскрикнули от удивления. Они ни разу не видали в натуре, как выглядит ананас.

Разрезав самодельной заточкой на дольки экзотический плод, они приступили к приятой трапезе. Ананас был до того вкусный, что они обсосали до осушения кожуру плода. Ананас их только раззадорил, и из тумбочки были извлечены деликатесы, привезённые Максимом.

Лёня Филатов, почувствовав себя ровней с сидящими рядом пацанами, решил разоткровенничаться. Он сообщил, что знает тайник Шамиля, где тот прячет водку с вольной одеждой. И всё это он бережёт к досрочному освобождению.

– А где это водку он интересно достал? – спросил Гесс.

– Он её два месяца назад украл в машине у водителя, который рыбу в столовую привозил, – сказал Лёня. – Шофёр кипешь не стал подымать, боясь, что может за это лишиться работы. Но Шамилю пожаловался. Шамиль обещал найти крысу и до сих пор ищет.

– А где у него нычка? – заегозил от нетерпения Юрка.

– Я вам скажу, но я вам ничего не говорил, – озираясь по сторонам, проговорил Лёня. – На хоккейной коробке перед дверками лежат мостки. Под ними в клеёнке закопано всё. Там маячок есть, пустая пачка Примы, присыпанная немного сверху песком. Я лично помогал ему прятать.

– Тащи сюда? – сказал Юрка.

– Нет, Борода, туда я не пойду, если меня кто увидит, труба мне. Тебе он ничего не сделает. А меня он в землю втопчет, потому, что знает, что кроме меня и его никто об этом тайнике не знает.

– Хорошо, пойдём, за корпусом постоишь, если чего свистнешь. Не бойся, зона голая, одна швейка здесь. Все в промзоне, да в школе ещё, а краснота празднует день мента, – успокоил его Юрка.

– Брось Юрка, зачем тебе это надо, – остановил его Беда.

– Пускай идут, надо этого гнедого козла оголить, – поддержал Бороду Гесс.

Они вышли на улицу. В отделении остался Гесс с Бедой и дежурный по кличке Хорёк, который сидел у себя на кровати и подшивал рукава на своей телогрейке.

– Слушай Бугор, тебе, что водки хочется? – спросил Беда, – а если это Шамиля подстава, тогда точно загремишь в изолятор и пойдешь по этапу, тем более тебе восемнадцать уже есть.

Не забывай, что Филат бывшая шестёрка Шамиля. Может эта водка быть его ответным ходом для нас.

– Кончай Беда, ты просто на измене сидишь. Сегодня в зоне ни одного контролёра нет, а Филата мы проверим, нальём ему первому. Если станет пить, значит, он чистый, а не будет, тогда и мы воздержимся, но ему пасть порвём.

– Разумно, но я водку не употребляю и запаха не переношу.

У меня есть возможность достать её, но не хочу, ни человека подводить, ни пить её. Вино, куда ещё не шло. Можно чарочку пропустить, но на твоём месте я бы поостерёгся пить, если думаешь уйти раньше на свободу. Обернись вокруг, – тут кишмя кишит, козлами. Унюхают, вот тебе и Фенюшкин день, как не скажет дядя Миша.

– Мы летом с Бородой в родительский день выпили бутылку, и никто не унюхал. В зоне были все и отрядники, и ДПНК с надзирателями. А сегодня кроме дежурного, в зоне никого не будет. Он не станет обнюхивать каждого, ему не до этого, да и он думаю, будет подшофе дежурство нести.

– Ну, как хотите, я вас уговаривать не буду, не маленькие дети.

Юрка с Филатом, пришли через десять минут, с клеёнчатым свёртком. В нём лежали новые брюки чёрного цвета, модная в полоску рубашка и чёрный мягкий свитер. В одежде была завёрнута бутылка Столичной водки.

– Ну, что разливать будем сейчас или после ужина? – спросил Юрка.

– Давай наливай, кого сегодня бояться, – сказал Бугор.

Юрка откупорил бутылку и налил в бокал Гессу.

– Первому гостю, – протягивая бокал Филату, – торжественно произнёс Бугор.

Лёня, не о чём не думая, опрокинул бокал себе в рот и не поморщился, как будто всю свою короткую жизнь только и занимался этим.

За ним последовали Гесс и Борода, закусив водку копчёной рыбой. До прихода отряда с работы они выпили всю бутылку и на ужин не пошли. Они начали громко разговаривать на всё отделение и поносить местные порядки.

Беда постоянно их одёргивал:

– Давайте я вам чаю натурального заварю, попьёте, лучше станет, и ведите себя тише, скоро отделение из столовой придёт. Вы и так себя засветили, когда они с работы пришли.

Филат от чая категорически отказался, он порывался одеть, на себя вольную одежду и собирался идти бить рожу Шамилю. Беда вырвал у него из рук свитер и сунул его под матрас чужой кровати. Затем взял с пола трёхлитровый алюминиевый чайник и собрался идти за водой в кубовую, но увидал в проёме дверей, разъярённого опера Фенюшкина. Кум стремительно подбежал и толкнул неожиданно Беду вглубь пролёта. От злости Сергей, размахнулся и занёс чайник над его головой. Фенюшкин пригнулся, закрывая голову руками. Но Беда изо всей силы бросил чайник на пол.

Крышка укатилась под кровать, а чайник превратился в деформированный кусок светлого металла.

Фенюшкин, не ожидая такой реакции от Беды, испуганно выпрямился, сделал шаг назад и, изобразив свирепое лицо, скомандовал:

– Все за мной, немедленно все! А тебе я статью нарисую за покушение, эрудит зачуханый, – пригрозил он Беде.

– Посмотрим, кто кому напишет, – повышеным тоном заявил Беда.

Что? – негодовал Кум.

– Да не что, а за что? – передразнил его Беда. – Объясняю, вы меня ударили в присутствии трёх человек, – уже спокойно объяснил он Куму.

– А это что? – он поднял с пола изуродованный чайник и начал показывать Беде.

– Ты этим Фанычем, в нетрезвом состоянии чуть не убил меня, это уже вещественное доказательство.

Беда понял, что Кум был под хмельком, от него исходил запах спиртного.

Он подошёл ближе к Фенюшкину, чтобы тот смог убедиться, что он совершенно трезв:

– Вы что – то путаете неуважаемый, – это вы после лапшички, а я спиртного в жизни не употреблял и сейчас не употребляю, и чайником вы на меня замахнулись, я еле успел увернуться. Вон и отпечатки пальцев ваши отсюда мне видны. И вот свидетели мои, – Беда обвёл рукой сидящих на кроватях ребят.

– Мы подтверждаем факт нападения Кума, на воспитанника Беду, и свидетельские показания готовы дать даже в верховном суде СССР, – промямлил икая, пунцовый от водки Лёня, – правильно я говорю пацаны?

– А на меня сироту, за что кидался с кулаками? – плаксиво говорил Юрка, – подыгрывая Филату. – Мы не фуганки, но кабинет начальника колонии знаем где находится, и адреса с телефонами высокого начальства имеем. А Беда в управление напишет грамотную жалобу, такую, что вам после неё, даже старую работу, – письма проверять наши не дозволят. Где это видано, чтобы в почётной  краснокрылой  колонии хренового режима Советского Союза избивали заключённых, да к тому же несовершеннолетних и в придачу сирот.

Фенюшкин, не ожидая такого поворота дела, со всей злости запустил чайник под кровать в самый дальний угол секции.

– Ах вы, наглецы, меня на Одессу – Маму хотите взять. – Не выйдет, я вам покажу и свидетельские показания и СССР. Собирайтесь все быстро и за мной.

Ребята накинули на себя лагерные телогрейки, и пошли без пререканий смело на вахту вслед за кумом. Они считали, по пьяной лавочке, что Кума изрядно напугали. На втором этаже играла эстрадная музыка, и слышались громкие голоса. Фенюшкин запер ребят в просторную светлую камеру, в которой Беда уже находился, когда пришёл этапом с тюрьмы. И если бы не решётка на окне, то эту камеру можно было принять за больничную палату.

– Пацаны, – обратился Беда ко всем, – положение думаю сложное для нас всех настало. Я то может отобьюсь, а могут и меня за компанию в изолятор отправить, а вам тяжко придётся особенно Лёне.

– Да и нам по пятаку выпишут, – икая сказал Борода.

– Будем надеется на чудо, – сказал Беда, – они все пьяные сегодня и есть шанс, что вашей шаткой походки они не узреют. Поэтому Фенюшкин и привёл нас сюда а не в карцер. Значит боится наших угроз.

Через некоторое время, дверь открылась. В камеру вошёл Фенюшкин, а за ним врачиха в красивом парчовом платье.

Она проверила всех на алкоголь, показав на Беду, что трезв, как стёклышко, а на помещение Юрки и Гесса в изолятор не дала разрешения, за их болезненное состояние, так как они считались освобождёнными больными.

В изолятор пошёл только Филат. А ребят продержали до отбоя и отпустили в корпус.