Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

На вахту с вещами

Новый бугор Самохин быстро понял науку Беды. Он выписал себе новые сапоги, и приучился ухаживать за ними, начищая их каждый день не ваксой из двухкилограммовых банок, а натуральным обувным кремом и персональной сапожной щёткой, которую всегда носил в своём кармане. Он в таких сапогах мог свободно разгуливать по отделению.

Беду и Бороду он устраивал тем, что никуда не совал свой нос без их разрешения и, главное, не бегал до Кума и администрации.

Самохин оказался парнем из глухой деревни не знавший, вкуса сахара, и многие для него диковинные продукты он отведал в первый раз только в местах лишения свободы.

Он вырос на мёде и на своём мясе. У отца в деревне была большая пасека, с которой он выкачивал за лето большое количество мёда. И каждый год он брал на откорм двух бычков и поросят.

Здесь Беда и Юрка каждый день объедались мёдом, до отвала, сколько на свободе им никогда не перепадало.

– Беда, я знаешь, что всегда вспоминаю, когда запихиваю в рот столовую ложку мёда, сказал Юрка.

– И что же ты вспоминаешь?

– Помнишь, нам Лоб часто упоминал, что его мать пила водку, когда кормила его сиськой, и у неё в грудях от этого было горькое молоко. Вот бы ей мёду столько поесть, как нам с тобой, может и у всех братьев, и сестёр Лба счастливая жизнь бы была. Как ты думаешь?

– Наивный ты Юрка, как ребёнок, – ответил ему Беда, – ты, чей мёд ешь, знаешь?

– Конечно, знаю, – Самохина.

– Этот Самохин купался в мёде дома, и здесь пьёт его каждый день и нас поит, сколько душе угодно. Жизнь от этого у тебя счастливей не стала и у меня тоже. Самохин впервые прокатился в поезде, в столыпинском вагоне. Ты поговори с ним. Интересно! Он тебе расскажет, как он в школу на лыжах за пять километров ездил в ближайшую деревню, и что у них в сельмаге продают керосин вместе с хлебом и рулонами ситца несуразной расцветки, как у него носовые платки.

– Ну, ты развёз, сам же говорил, мечтать полезно, вот я и помечтал трошки, – сказал Юрка.

– Мечтают наедине с собой, и не все свои мечты обязательно рассказывать нужно. А ты не мечтал, а рассуждал, это не одно, и тоже. – Понятно?

– Понятно, что с тобой разговаривать приятно, – ответил ему Юрка, запихивая очередную ложку мёда себе в рот, – тебе в церковь точно поступать надо после освобождения. Но сдаётся мне, что будешь ты проповедником уголовного мира.

– Это почему?

– Бегает к тебе вся колония, по делу и без дела. Особливо мне нравится, как ты Кума когтишь. Вся кумовская рать копануть тебя не могут. Ты бы ему заготовил на прощание поздравительное письмишко, а мы ему с Лёней подкинем. Но готовь два экземпляра, одно по зоне пустим, пускай пацаны читают, а другое ему. Ты я знаю, можешь приколоться. Отпишешь Фенюшкину, как казаки отпечатали Турецкому хану.

– Я думал уже об этом, но вначале хотел написать признательное письмо Пете и Ване. А потом подумал, – зачем? Это может их огорчить. Они мужики то классные. Вдруг их вишня будет плодоносить действительно по два раза в году. А с Кумом связываться не надо. Не исключено, что он будет меня доставать и на другой зоне.

– Без тебя я тут со скуки помру за четыре месяца. Впору просись с тобой на этап, – тяжело вздохнул Юрка и погладил после очередной съеденной ложки мёда свой живот.

– Суждено будет, встретимся, режим у нас с тобой один. Но думаю, увидимся только на свободе. У них своя система распределений заключённых по зонам должна существовать, а не наши желания. Наши с тобой фамилии фигурируют везде рядом. Они обязательно их разобьют. Я так думаю. У меня такое чувство сейчас, что мне завтра на этап собираться придётся, но мой волчок ещё крутится, жизнь продолжается. Пошли на улицу прогуляемся. Дойдём до Липы с Черпаком, посмотрим, чем они занимаются.

Набросив на себя телогрейки, они вышли на улицу. У крыльца они столкнулись с автозаводскими земляками – Липой, Черпаком, Олимпийкой и Крестом, которые направлялись к ним в гости. По традиции они поздоровались и обнялись.

– Беда, мы к тебе с дельным советом, – обратился к Сергею Олимпийка, – парень, имевший небольшой срок и бузотёрский характер.

– Давай отойдём подальше, и выкладывай, какой дельный совет вы хотите мне дать.

– Не мы тебе дать, а у тебя спросить, – поправил Беду Липа.

Они прошли немного вперёд и встали у столба с ярко светившим фонарём.

– Короче, – начал Олимпийка, – мы думаем поднять на зоне анархию. Побить прилично актив, погромить ларьки и магазины за воротами. Потом вернёмся назад в зону. Как ты к этому относишься?

– Не задумываясь, скажу. – Отрицательно! Кому это нужно, тебе Олимпийка? У тебя срок два года, а будет в лучшем случае после бунта семь. У Креста десять лет срока, из которых он просидел несколько месяцев. Вот он да, потеряет несколько месяцев. Ему, как малолетке больше не дадут, хотя перед освобождением он будет жалеть об этом потерянном сроке. А теперь подумайте, для кого вы будете подымать анархию, для козлов и чушков? – Они точно не пострадают, разве, что в морду откровенно получат и всё. А их и без анархии можно буцануть нехило. Главное вы хорошо сделаете не для себя, а для блага этих козлов. Они под шумок выйдут за ворота, которые, я не сомневаюсь, снесёт толпа, зайдут в магазины, разгромленные вами. Наберут там шоколадных сигарет с дорогими консервами и возвратятся в зону, набив краденным свои тумбочки и матрасы. Теперь представьте, вы сидите под следствием, жуя овсянку, запивая её водой в ожидании нового срока, а козлота за ваше здоровье, хавает консервы и курят сигареты с ментолом. Вам нравится такая картина? Вам, что плохо здесь живётся? Каждому здесь из вас стоящих, актив сапоги шлифует, чего вам надо? – в историю хотите попасть? – тихо бегаете. Вас уже опередила пару лет назад Ардатовская колония. Они получили полную раскрутку, за то, на что вы пытаетесь подбить зону.

– А ведь он прав, – сказал Липа, – а вы он нас поддержит. Набралось желающих приблизительно восемьдесят человек. Рассчитывали человек пятьсот организовать для этой смуты. Сколько горя мы и эти пацаны принесут своим родителям, мы об этом не подумали.

– Золотые слова Коля, – похвалил его Беда, – бейте отбой, вот вам мой дружеский совет. И самое главное не забывайте, что актив без нашего разрешения и пальцем не пошевелит. Ладно бы если они над нами были, тогда бы я без вопросов поднялся.

– Вовремя ты нас образумил, – сказал Васюра Черпак, а мы перед новым годом хотели уже стартануть. Наломали бы дров «на свою жопу», а потом кусай локти.

…Ребята быстро успокоились и пошли прогуляться по территории, забыв про мятежный разговор. Перед вечерней поверкой они разошлись по своим отрядам.

На следующий день Беда получил телеграмму от Колчина:

«Поздравляю с рождением брата Владимира».

Подпись: Колчин.

За три дня до нового года, за Бедой пришёл в класс сержант, которого все звали Худым.

– Пошли, врач – кардиолог приехал, сердце твоё будет проверять, – сказал он.

– Юрка, мне это не нравится, для таких целей у них посыльный шнырь есть. Это или на Новый год в изолятор меня закроют или раньше на этап хотят отправить. А мне до восемнадцати лет тридцать пять дней осталось. Иди следом за мной посмотришь, куда меня поведут. Если в будущем захочешь отдохнуть, градусник знаешь, где лежит, – дал ценную наводку Беда.

Худой сержант завёл Беду в корпус.

Сев на табурет он отвернул уши у шапки и сказал:

– Всё. Собирайся на вахту с вещами. Новый год будешь справлять в пересыльной тюрьме. Разнарядка пришла на тебя раньше, чем положено, чтобы ты поганку здесь не замутил к своему совершеннолетию. Особым вниманием ты пользуешься у нашего Фенюшкина.

Беда вытащил из тумбочки, заранее заготовленный, сшитый им вещмешок и начал складывать в него свои вещи. Потом распорол матрас и достал из него свитер Шамиля. Зная, что на взрослом он ему пригодится, Беда натянул его на себя.

В отделение вбежал Юрка, на глазах у него были слёзы. Он сильно обнимал Беду и взволнованно повторял:

– Я сейчас мигом, соберу тебе хавки и занесу на вахту.

– Есть у меня много всего, и тебе оставил, – говорил Беда.

– Тебе в тюрьме долго придётся быть, пригодится любая снедь, а этап будет завтра. Я уже точно всё узнал. Сегодня вы переждёте на вахте. Одиннадцать человек вас отправляют.

Они обнялись, попрощались. Беда перекинул сидор через плечо и не спеша последовал с сержантом на вахту. Узнавшие о внесрочном этапе Беды, вслед за ними бежали пацаны из других отрядов, бросившие школу и работу на время. Они совали на ходу ему продукты, сигареты и папиросы, зная, что он не курит, но табак всегда в тюремных условиях пользовался неограниченным спросом, который можно обменять на что угодно. Беду завели в хорошую и знакомую камеру, где он был, когда поднимался на зону и когда его вместе с друзьями в день милиции закрыл Кум. К обеду камеру заполнили до отказа. Перед ужином на вахту в камеру к этапникам пришёл Фенюшкин с выписавшимся из санчасти Шамилём. Кум потребовал возвратить Беде свитер Шамилю. Беда без разговоров снял с себя свитер, смачно высморкался в него и, бросив под ноги, вытер об него сапоги.

– На – помоечная харя всемирного значения, и не дай бог встретиться нам с тобой ещё раз на зоне, – крикнул он Шамилю.

Обескураженный Шамиль, не стал подымать свитер, а только зло сверкнул глазами на Беду.

– Не встретитесь, я тебя в этом уверяю, – выходя из камеры, бросил Кум Беде.

– Конечно, вы так ласковы и любезны друг к другу, что точняк выхлопочешь ему досрочный вылет, – иронически и громко произнёс Беда.

– Я тебя за такие слова помещу в холодную, до утра, – злобно ответил на реплику Беды Кум.

– Пожалуйста, но оттуда я стопроцентно попаду в санчасть, где проваляюсь до тех пор, пока мне не надоест. По закону вы не имеете права отправлять на этап больных заключённых, только целенаправленно на больничку. А за время моего нахождения в санчасти, я вам немало могу доставить приятных мгновений. Не всё же чекистам кровь у меня пить.

– Помалкивай законник, и знай, это была последняя гадость, сказанная тобой в мой адрес, – после чего Кум, хлопнув бешено дверью, удалился.

В этот день Беда впервые закурил сигарету.

Утром следующего дня этап отправили на пересыльную тюрьму.

На пересыльной тюрьме

В пересыльную тюрьму Беду привезли перед новым годом. Их втолкнули в большую камеру вместе с Козуляем низкорослым пареньком, с кем он пришёл с колонии по этапу. К их счастью спальных мест свободных было на выбор, хоть на верху, хоть внизу. Выбирать можно было любое.

– Здрасте, всем, кто не на параше, – сказал Беда, войдя в камеру.

– Это кто к нам такой острый пришёл? – вышел на встречу двум новичкам, мужчина с гладковыбритым лицом и приятной внешностью.

– Нас так ещё никто не приветствовал, – сказал он, заостряя внимание всей камеры, на присутствие новосёлов.

– Вы пацаны, наверное, с особого режима приканали, с вологодского пятака или с Белого лебедя?

– Вам, что не понравилось наше приветствие? – огрызнулся Беда.

– Да ты пацан зубы не показывай, а то можешь и без них остаться.

– Дядя ты либо вор в законе, либо родственник генерального прокурора? – миролюбиво спросил у него Беда.

По камере прошёлся смех.

– Интересно, – это почему ты так решил? – начал ввинчивать ехидные вопросы мужчина.

– Полномочия взял на себя завышенные, – парировал Беда, – так новичков не встречают нормальные арестанты, Или ты может, думаешь, я должен поздороваться и с тем чмырём, что у вас около толчка расположился?

Беда кивнул на мужчину примерно тридцати лет с усеянными на лице жёлтыми веснушками. Он сидел на холодном полу, облокотившись спиной о стену. Перед ногами у него стояла металлическая кружка и ложка. Было понятно, что он относился к категории опущенных.

– Соизволь, – обратился встречающий мужчина к Беде, приторно улыбаясь и показывая в сторону сидельца у параши.

– Давай показывай, кто здесь старший? А сам отойди в сторону. Мы с тобой уже поговорили, а то сам в обнимку сейчас будешь сидеть с тем парчуком, – отрезал Беда.

– Что ты напыжился, шуток не понимаешь пацан, – исправился мужик.

– Кумыс отвали от пацанов, – крикнул из правого угла камеры, мужчина в спортивной майке, с бельмом на глазу, – не видишь парни тёртые, богом не обиженные.

– Мутный, я к ним и не пристаю, они первые начали мне грубить. – Первоходки наверное, жизни не видали? – оправдывался Кумыс.

Мутный сам не соизволил встать, а подозвал ребят к себе.

– Уважаемый, если ты здесь старший, то позаботься, для нас найти нормальные места, чтобы нам не входить в клинч ни с кем по этому вопросу, – тихо произнёс Беда.

Мутный, удивлённо посмотрел на молодого зэка, который нахраписто требовал себе престижное место и спросил у него:

– А ты кто будешь?

– Я Беда Сергей, погоняло Серый, рост сто семьдесят два сантиметра, вес семьдесят килограммов. Убойная сила кулака 300 кг, ноги полтонны. Связей за границей не имею, но состою в родстве с Мининым Захаром. Продолжать или ксиву показать им собственноручно написанной, а может, ограничимся одним доверительным разговором.

– Пожалуй, обойдёмся доверием, – сказал Мутный, изменившись в лице. – С этого и надо было начинать, а не грубить старшим.

– Встречать правильно надо заезжих гостей, а не обещать зубы выставить, – сказал Беда. – Отдай нам с другом всю шконку в левом ряду, и торг по этому вопросу больше не будем вести.

– Как скажешь дорогой, – расплылся в улыбке Мутный, – хочешь у окна, – заселяйтесь. Мест сегодня много, а что завтра будет одному начальнику тюрьмы известно.

…Беда просидел с Козуляем больше месяца в этой камере. Своими усилиями Захар несколько раз подъезжал к тюрьме и делал Сергея передачи. Для Беды это была беззаботная пора, где он полностью отдался во власть книгам и неограниченному сну. Камера была ежедневно переполнена, так, как люди приходили на временное содержание и, побыв несколько дней на пересылке, уходили на зону. За всё время, что Беда находился в камере, дожидаясь своего совершеннолетия, он примерно посчитал, что через их камеру прошло более ста человек. Они считались с Козуляем уже старожилами камеры, но вели себя скромно, без излишней помпезности, чего требовали и от других сидельцев. Около Беды сбилась кучка ребят, которые поступили в тюрьму с его колонии и ждали тоже отправки в зону для взрослых. Контингент был разный в камере, от забитых сизыми носами мужиков до понтовитых блатарей, которые с блеском бравировали своими преступлениями перед сокамерниками, а потом тихо друг перед другом раскаивались. В основном попадались клиенты не дерзкие, а такие, кто впервые угодил на скамью подсудимых. Но были и такие редкие экземпляры, которые не успели и месяца на свободе погулять, как попали вновь на нары. Они – то всех больше и кичились своей биографией, считая себя знатоками лагерной жизни. Беда понимал, что большинство этих людей, придя на зону, блатату свою спрячут и нацепят широкие красные повязки.

Серого невыносимо подмывало зацепить таких почтарей, своими психологическими догадками. Хотелось пройтись по их жизни в зоне, попытать, кем они были там. Но, не имея большого представления о нравах взрослых зон, где они были разные, в зависимости от раскраски, он отказался от такой затеи. Решив, что совсем не нужно свою энергию растрачивать по пустякам.

В одном углу сидели два парня двадцати пяти лет – Дуда и Кузя. Они уже знали вкус зоны, но в камере вели себя осторожно, не как другие, наблюдая постоянно за компанией Беды, которая обосновалась в другом углу.

За два дня до этапа, к ним в камеру из больницы привели мрачного мужчину, который в это же день получил богатую передачу. Львиную долю от передачи он добровольно положил на общак, но сам к нему не прикасался. Он всё время спал, закутавшись с головой под одеяло.

Беда заметил, как Дуду и Кузя несколько раз подруливали, к мрачному мужчине как в гастроном за продуктами. Смотреть на это равнодушно Беда не мог. Подходить он к ним не стал, а погрозил со своего места пальцем. После этого жеста, они к мужчине не подошли ни разу. Но на Беду порой кидали недобрые взгляды.

В феврале всех, кто шёл на этап в зону, посадили в отстойник. Набив его разношёрстной публикой, включая Козуляя, и Дуду с Кузей. На этот этап попал и мрачный мужчина. Только из камеры Беды было двенадцать человек. В основном это были молодые люди, кроме двух мужчин, которым было за сорок лет.

Беда расхаживал по камере, резко делая повороты у каждой стены.

– Как думаешь, куда нас повезут? – спросил у него мужик по фамилии Макаров, тоже из его камеры, который был осужден за убийство жены и ежедневно писал ей письма на тот свет. Он ещё до суда пытался закосить под умалишённого. Но судебно – медицинской экспертизой был признан здоровым и вменяемым и преступление совершил, находясь в здравом рассудке и твёрдой памяти.

– Туда, где Макар телят не пас. Конец земли называется. Где у янки до революции и у колчаковцев после революции уши в трубочку сворачивались. Вероятно, это будет Чукотка, – сказал, шутя, Беда.

– А я не только телят я и коров не пас. Я работал в колхозе счетоводом, а жена преподавателем в школе и относились мы к сельской интеллигенции. Я даже дрова не рубил никогда для собственных нужд. Правление колхоза заботилось о нас по всей социалистической форме, – хвастливо сказал Макар.

– Ты не пас, зато тебя сейчас пасут, и долго ещё будут пасти, – подковырнул Макара шустрый паренёк, по кличке Кулёк.

– Да ещё пять с половиной лет. Если бы на этой Чукотке зачёты были, как раньше один день за три, – мечтательно произнёс Макар, – то там я согласился работать на самой вредной работе. Год просидел, а глухонемые решётки шире не стали. Смотрел на небо в клеточку, так и буду смотреть, только теперь с Чукотского края. Приеду оттуда без зубов, с отмороженными конечностями и никогда больше не женюсь. Никому не нужен буду такой. А может, на Чукотке и останусь, найду себе чукчанку и буду с ней с ума сходить на конце земли, приму её шаманскую веру.

– Никому ты не нужен будешь к тому времени. Разве, что белым медведям, но они тебя сразу хавать не станут. Вначале шкуру сдерут, потом пописают на тебя всем своим кланом, чтобы мясо протухло немного. Они так всегда делают, а потом на какой – нибудь медвежий праздник, полакомятся тобой, – нарисовал Беда мрачную картину Макару, от которой он передёрнулся, прошептал молитву и перекрестился.

– Боже упаси меня от такой смерти, – тихо и испуганно сказал Макар.

– Что сразу бога вспомнил, когда твоей смерти коснулось? – спросил Беда, – жить конечно хочешь? Своей жене, перед тем, как её лопатой тюкнуть, не дал возможности такой. Мы так крыс на малолетке рубили. Хоть и мерзкие они, но всё равно жалко. Беззащитные и полуслепые твари, но умны. Хорошего человека не трогают. Помню, одного непутёвого спящего хмыря, крыса за нос укусила. Вите Свистку одна под одеяло забралась, а ему приснилось в это время, что это кошка, и он её погладил. Ей понравилось, и она каждую ночь к нему приходила, пока на кота нечаянно не нарвалась.

Беда задумался на секунду, а затем спросил у Макара:

– Макар, а ты хоть крещённый? – крестишься, вроде не по русскому. Я вот не крещённый, но как молиться знаю, хотя, ни разу перст ко лбу не прикладывал. Если ты крещённый, то тебе кранты. На том свете будут тебя на вертеле поджаривать за душегубство и за попытку измене христианской вере. Примерно я знаю, что с тобой в аду будут творить черти.

– Я православный и крещённый, – обиженно ответил Макар, – и за свой страшный грех каждый день вымаливаю себе у всевышнего прощения. И он меня простит, потому что преступление, как я считаю, совершил в состоянии аффекта и своему Христу я не изменю. Я бога люблю и почитаю!

– Да ты только минуту назад хотел принять шаманскую веру. Мы все можем отправить наше устное подтверждение всевышнему, – донимал Беда, мужика со странностями.

– Правду я ребята говорю? – обратился ко всем этапникам Беда, – а сейчас в несознанку канаешь. Ты кончай так шутить. Есть у меня подозрение, что служишь ты не нашему богу, а двуликому Янусу, а может даже богу Искариоту. Что – то задница у тебя подозрительная, на русскую совсем не похожа. – Православные в пасху едят пышные и большие куличи, – продолжал он, – а ты, наверное, тонкую мацу хавал, поэтому и духовка у тебя узкая.

– Где ты видал, чтобы евреи трудились в колхозе и носили фамилию Макаров? – не поняв юмора, спросил Макар, – они большей частью работают ювелирами и завмагами. Они даже в селах не живут, им комфорт и уют нужен. Наши деревенские пенаты не для них.

– Это ты правильно заметил, что у нас они сельским хозяйством не занимаются, но в Израиле у них сельское хозяйство хорошо развито. И если бы они жили и работали в наших колхозах, то они захудалые деревни бы преобразовали в шоколадные края. Себя бы кормили, и народ голодным не оставили, – рассуждал Беда.

– А на нашей улице жил старый еврей. Он работал слесарем в «Металлоремонте», – ввязался в разговор, сидевший около скамейки на большой сумке Козуляй, – этот еврей воевал, и награды имел. Нам мальчишкам всегда самокаты и велосипеды бесплатно чинил.

Лежавший на скамейке, мрачный мужчина с небольшим сидором, пристроенным у него под головой, неожиданно возразил Козуляю, который сидел рядом с ним:

– Хватит врать, все евреи в войну имели белые билеты, занимались научными концепциями или интендантами служили в тылу. А твой знакомый, значит, был не еврей, или ты просто болтаешь.

– Ты что в архивах министерства обороны что – ли работал или штабистом был? – вступился за Козуляя Беда.

– Нигде, я не работал, но весь мир знает, что евреи оккупировали в войну все тёплые места и наживались, как могли.

– А ты знаешь, земляк, у моего деда имеется справочник героев Советского Союза, там написано, что евреев – героев насчитывается больше ста человек, а есть и такие, которые награждены дважды. А сколько замечательных хирургов было, которые спасли не одному миллиону жизней наших солдат. Так что, мужичёк, ты со своими могильными познаниями не лезь, если истории не знаешь, – посоветовал ему Беда.

– Всё, я знаю дядя. Ты, наверное, сам еврей вот их и защищаешь, – неожиданно для всей камеры выдал свою версию мрачный мужик.

После сказанных им слов в отстойнике наступила тишина. Было понятно, что этот мужик, за два дня находясь в камере, не проявлял интереса к сидельцам, так как в основном большую часть времени спал и вставал, только с кровати, принять лекарство и сходить в туалет. И Беда был им не замечен и о нём он не наслышан, считая, что самые блатные в многочисленной камере Кузя и Дуда.

Все кто хорошо знали Беду, думали, что отстойник сию минуту оросится кровью. Козуляй неуклюже повернулся на полу и мужик, как мешок свалился на бетонный пол, потянув за собой сидор, который был, перекинут у него через голову.

Сидор помог ему не разбить голову, так как он смягчил приземление именно в этой части тела. К нему подбежал Коля Салат, с кем Беда вместе был тоже в колонии и занёс руку для удара.

– Не надо, – опередил его Беда, – он меня ничем не оскорбил.

Мужик, корчась от боли, тихо стонал.

– Ребята, я же только после операции, мне желчный пузырь вырезали. У меня шов и так не заживает, – взмолился мужичок.

– Что ты нам фуфло толкаешь, – прикрикнул на него Салат, – ты знаешь, кому оскорблюхи посылаешь куклиш борзой. Не будь у тебя желчного пузыря, ты бы, не говорил таких вещей. Знать у тебя их два было.

– Клянусь ребята, я никого не хотел обидеть, я просто свою точку зрения отстаивал, а если в чём – то виноват, прошу извинить меня? – жалостливым голосом сказал он.

Беда подошёл к нему и согнулся над его телом.

Мужик, ещё не веря, что опасность миновала, одной рукой загораживал зону живота.

– Тебя как зовут земляк? – протянул свою руку Беда, что – бы помочь ему встать с бетонного пола. – Вставай, а то ещё простудишься.

– Африкан я, – немного успокоившись, ответил мужик и вложил свою руку в руку Беды.

Беда, осторожно помог ему подняться с пола, согнав с лавки двух зэков, которые после падения заняли его место.

– Как Африкан? – изумился Беда, – может и фамилия у тебя Петрийский?

– Нет, Артюхин моя фамилия. Я технолог по коже, за неё и сижу.

– За что ты сидишь, я тебя не спрашиваю. Хочу тебе сказать Африкан, что ты отстаивал свою точку зрения, а я отстаивал историю, которую ты плохо знаешь. А что касаемо национальностей, для меня все одинаковы; – русский, пигмей или еврей. Меня учили человека ценить не по национальности, а по поступкам.

– Согласен я с тобой, – потирая ушибленное бедро, ответил Африкан.

Беда присел рядом с ним на край скамейки.

– Больно ударился? – спросил он.

– Прилично, – ответил тот.

– Слушай Африкан, а что тебе такое мученическоё имя родители дали, или в церкви так нарекли? – поинтересовался у него Беда.

– Поп меня окрестил так на селе, – гордо сказал рыжий Африкан. – Я около речки Африканки жил, вот он меня и увековечил такой метрикой. И, несмотря на моё обречённое, на муки имя, всю жизнь жил счастливо. А тут бес попутал с этой чёртовой кожей. Будь она неладна, – выругался он. – Рулон умыкнул с фабрики, – три года получил. А после суда язва желудка разыгралась, а ещё через месяц камень в желчном пузыре протоку перекрыл, чуть концы не отдал.

– А тебя как зовут? – спросил у Беды Африкан.

– Не спеши, – предостерёг Африкана Беда, – я ещё не знаю твоей анкеты, чтобы близко с тобой знакомиться. Всё, что было минуту назад – это знак тюремного такта. Понимаешь, о чём я говорю, если ты, конечно, знаешь законы. А здесь пересылка.

– Насчёт анкеты не беспокойся, я чист, в камерах ребята знают меня, – гордо заявил Африкан. – Я, честно говоря, не блатной. Сижу немного, но за это время тюремных грехов не имею.

– Всё Африкан, завязывай. Жизнь покажет, из чего ты слеплен, – остановил словоохотливого, Африкана Беда.

Африкан закрыл глаза. Уложив свои руки на живот, и облизнув пересохшие губы, произнёс:

– Я просто хотел спросить у тебя, куда нас повезут. Для меня это очень важно.

– Мне кажется, каждый из нас хотел бы знать это, но я не начальник конвоя. Но если логически прикинуть, то можно будет судить только в столыпинском вагоне. Пойдёт поезд на север, значит, целовать нам до конца срока белую медведицу. Если рельсы будут смотреть на запад, то повезут нас к резко континентальному климату. А там куда дальше пошлют, одному богу и начальнику конвоя известно. Но думаю, что нами будут пополнять областную зону. А если брать во внимание, что нам паёк не выдали, вернее всего мы будем рядом сидеть, – изложил свою мысль Беда.

– Вот это я и хотел узнать. Спасибо тебе за всё! Для меня это архиважное предположение – не открывая глаз, проговорил Африкан.

…Все находящиеся в отстойнике заключённые наблюдали, и прислушивались, о чём беседовали Беда с Африканом. Многие, зная крутой нрав Беды по малолетке, не ожидали, что он проявит человеческую жалость к простому мужику, который обозвал его евреем. Осуждающе на него смотрели и два приблатнённых друга Дуду и Кузя. С ними у Беды, даже поверхностных контактов в камере не было. По слухам они причислялись к категории бакланов, которых Беда не жаловал, и сидели они за неоправданные драки. За всё время, что они находились в камере, к Беде они тоже не подходили. Хотя слух до них дошёл, что Беда, не простой арестант, а авторитетный транзитник с колонии несовершеннолетних.

По лагерному закону, за оскорбление любой должен бы потребовать ответ, а если оскорблённый не спросил с обидчика по правилам зоны, то статуса лихого каторжанина лишается.

И при любом разборе ему это могут напомнить не в его пользу. От Беды не ушли осуждающие взгляды этой парочки.

Но, что – то объяснять кому – то в данный момент не счёл нужным.

…Он знал, что при любых разборках, не имея за спиной таких мэтров преступного мира, как его родственник Захар или вспыльчивый Юра Лоб, сможет отстоять свои интересы.

Хотя где – то на задворках его души, словно гитарный колок, его временно завуалированный предательский гнев, натягивал ему тревожную жилку, которая могла в любую секунду оборваться и предать ему мощную злую непредсказуемую силу.

«Пока мы в тюрьме, они мне ничего предъявить не посмеют, а вот после при случае могут напомнить, – размышлял Беда, – нервы поганые, опять шалить начали».

Он достал из кармана пачку Явы, угостил желающих и закурил сам. Дуда с Кузей тоже протянули свои руки к пачке сигарет. Отказался один Африкан, он оказался некурящим.

Отстойник в одну минуту наполнился кромешным дымом.

Макар оторвал фильтр от сигареты и вставил её в мундштук.

– Я могу у тебя выменять пачку таких сигарет на хорошую шариковую авторучку? – спросил Макар у Беды.

– Можешь, и счёты в придачу, – улыбнувшись, ответил ему Беда, протягивая непочатую пачку Явы.

Макар не веря, что так быстро уломал Беду на выгодный обмен, суетливо полез в свой сидор искать авторучку.

– Оставь мешок, Макар, – остановил его движением руки Беда, – мне ничего не надо. Авторучка у меня имеется, хоть и не Паркер, но вполне приличная.

– Как же так бесплатно? Разве можно? – с недоверием спросил Макар, предчувствуя очередной подвох со стороны Беды.

– Можно. Чукчанку свою угостишь Явой, а то она трубку наверняка курит. Сигареты в глаза не видала, – шутливым тоном ответил ему Беда.

Тут дверь открылась, всех вывели в коридор. Затем заключённых до отказа набили в машину, и повезли за черту города, минуя железнодорожный вокзал.

В воронке Беда сидел рядом с Африканом:

– Если мы парень едем в мой город на зону, то жить будем, как у Христа за пазухой, – шептал ему на ухо Африкан. – У меня там брат родной работает начальником отряда и его жена главбухом. Я могу быть благодарным! Поверь мне?