Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

Ты не блатной, ты падла

С Шамилём Беда вёл беседу с глазу на глаз в умывальной комнате.

Липа с Юркой стояли на палубе рядом за стеной.

Он дико возмущался и пытался Беду взять на голос, но когда в умывальник зашёл Липа, они прижали его вдвоём к стенке фактами. Шамиль понял, что с бутылкой, где было масло, он прокололся и отпираться ему смысла никакого не было. Гордость Шамиля противостояла его вине. И он угрожающе без лишнего трепетания заявил, что никого не боится и если только хоть одна попытка физической расправы над ним нависнет, то все пойдут на раскрутку срока.

– Что и требовалось доказать, – сказал Липа, – твой голос сейчас мутирован от страха. Твой базар больше похож на скулёж слепого щенка. В штаны, случайно не наложил? Ты не блатной, ты падла.

Липа поднял на него руку, но не ударил.

– Только попробуй, ударь. Одним ШИЗО не отделаешься, – завизжал пронзительно Шамиль.

– Кому ты нужен, дятел позорный, бить тебя, – сказал Беда. – Я тебя сейчас по толчкам провезу и достаточно. За это кроме изолятора ничего не дадут.

Тут Шамиль ещё сильнее заверещал на весь корпус. Беда изо всей силы ударил его в грудь, отчего он свалился на бетонный пол и прекратил орать, дрыгая ногами, не подпуская к себе Беду.

Из отделений на крик выбежали колонисты с отряда Шамиля. Беда закрыл дверь в умывальнике, оставив за дверями Юрку и Липу. Шамиль так и валялся на полу, не переставая перебирать ногами и закрыв лицо руками, думая, что его будут бить. Но Беда с лёгкостью взял Шамиля за ногу и затащил его в широкий жёлоб, умывальника, где не только умываются, но плюют и сморкаются, а по ночам некоторые справляют маленькую нужду. Со всей мощи Беда ударил его ребром ладони по шее, отчего тот перестал делать какие – либо движения. Затем Серый открыл дверь умывальника, куда пригласил всех кто стоял рядом, чтобы посмотрели, как барахтается в соплях их лидер.

В этом жёлобе блатной Шамиль утопил свою гордость и приобрёл статус форшманутого изгоя, с которым нормальным пацанам общаться уже нельзя.

Перед отбоем за Бедой пришёл Кум и поместил его в одиночную камеру, кинув ему на топчан тонкое колючее одеяло и худую подушку. Закрывая за ним металлическую дверь, сказал:

– Это тебе за композитора Фомина. А завтра подам на тебя постановление начальнику колонии, на пять суток по рапорту Шамиля. Сегодня переночуй здесь.

Беда, улёгся на жёсткие нары, но сильный холод, отбивал всякое желание ко сну. Из небольшого зарешёченного окна свистел холодный ветер.

Он взял подушку и вставил её в окно, а одеяло положил под голову. После этого в камере стало намного теплее и он, выбросив из головы все думы, крепко уснул, не просыпаясь ни разу среди ночи.

Лязг открывающих дверей разбудил его утром.

Он с заспанным лицом, протирая глаза, увидал у камеры начальника отряда и воспитателя. Оба они были одеты в плащ – палатки, по которым на пол стекала дождевая вода.

«Всё ясно дождь, на улице. Ненастье всегда приносит мне плохие новости», – подумал Беда.

Они зашли в камеру, сняв с себя плащ – палатки.

Беда встал с нар, уступив им место.

– Сам натворил дел, а нас хочешь на своё место посадить, – добродушно, с юмором сказал Пётр Егорович.

– Что Сергей произошло у вас с Галиулиным? – задал вопрос Иван Иванович.

– Ничего особенного не было. Он увидал у меня бутылку с маслом, принял её за вино, хотя там было написано масло. И бутылка была раскупорена. Я её брал в мастерскую, чтобы свою машинке профилактику сделать. Думаю, что он открывал её и смотрел, что там внутри содержится, так как бутылка находилась в его руках ровно пятнадцать минут, – то есть весь перекур. Фенюшкина он намеренно обманул, сказал, что у меня вино есть, чем оклеветал меня.

А это не вино было? – спросил Ива Иванович.

– Какое может быть вино с моим здоровьем, скажите мне?

Беда вопросительно посмотрел на своих начальников и положил руку на сердце.

– Я не знаю ни вкуса вина, ни табака. И в роду у нас все поголовно последователи здорового образа жизни.

Беда с горячим запалом, и широко раскрытыми глазами доказывал свою правоту им. Не верить ему в этот момент нельзя было. Так искренни были его слова и жесты.

– Когда я ему высказал, своё гражданское презрение, он перепугался, до панического приступа. Возможно, подумал, что я его подвергну физическому унижению. Шамиль неожиданно вскочил на умывальник. Поскользнулся и свалился туда. Вот и вся история. Единственная вина моя в том, что я в тот момент чуть – чуть, потерял контроль над своими эмоциями, когда в тактичной форме высказывал ему претензии языком великого Толстого и гениального Пушкина, который он плохо видимо, знает.

Они оба смотрели удивлённо на молодого парня, который не давал им слова сказать:

– Поверьте мне? Я пришёл к нему в корпус с добрыми намерениями, и ни каких, антипатий у меня к его личности нет и быть не может. Мы же с ним вместе работаем, как говорится локоть в локоть. Возможно, моя ошибка состоит в том, что я ещё в должной степени не познал контингент, но для этого время надо. Если бы, я знал, что он такой паникёр, да я бы на пушечный выстрел не подошёл к нему. Ну, теперь, положение не исправишь. У меня все родственники приверженцы традиций Конфуция, и с малых лет мне долбили: «Никогда ни кого не вини, все ошибки ищи в себе». Меня так в семье воспитывали. Да, я согласен. Определённо моя вина здесь присутствует и я безоговорочно готов в этой холодной камере просидеть, сколько мне даст уважаемый Фенюшкин, – закончил свою речь Беда.

– Это хорошо, что ты к себе самокритично относишься и признаёшь свою вину. Сейчас ты ничего не скрывая, напишешь на имя начальника колонии, подробную объяснительную записку вчерашнего инцидента. Слово в слово, как нам рассказал и пойдёшь в корпус, – сказал Пётр Егорович.

Беда быстро слово в слово на бумаге изложил свою, отбеливающую самого себя, версию и протянул лист Петру Егоровичу.

Он прочитал текст и положил его в папку:

– Что – же, пойдём с Иваном Ивановичем, твою правду отстаивать к начальнику колонии, но сделать это будет нелегко. А ты ступай к себе и дожидайся решения.

Беда, радость свою искусно замаскировал внутрь и с лицом пай – мальчика произнёс:

– Хорошо Пётр Егорович, я буду находиться в отделении.

Он, вышел с изолятора. Отряд в это время строился на завтрак.

– Тебя выпустили? – спросил обрадованный Юрка.

– Пока не знаю, Кольцов и Ушаков пошли к начальнику отмазывать меня. Я им такую пургу пронёс, что они точняк поверили мне.

– Если выпустили, – назад не отведут, – это точно, – утешил его Юрка.

Артист на сцене, и злодей в жизни

В кабинете у начальника колонии в эту минуту сидели Фенюшкин и начальник отряда с воспитателем.

– Так вы говорите, что парень хороший и интересный? – спросил он у Ивана Ивановича, тряся в руках объяснительную записку Беды.

– Вы знаете, что это не объяснительная записка? – не переставая трясти листом перед своими подчинёнными, начальник колонии.

– А что – же это такое? – спросил Пётр Егорович.

Начальник колонии, посмотрел на Фенюшкина и потряс ещё раз листком:

– Это, я повторяю, не объяснение, это научное сочинение для доблестного Фенюшкина в области педагогики, ведущее к решению сложных дисциплинарных задач. Накрыл он тебя Фенюшкин медным тазом. А на твоего авторитетного доносчика силок накинул и затянул на шее. Немедленно проведи все необходимые мероприятия по безопасности своего секретного сотрудника. Как там его, – он заглянул в папку.

– Шамиля, – подсказал Кум.

– Почему Шамиль? У меня написано Афзал Галиулин.

– Это ребята из Татарии с трудными именами себя перелицовывают и выбирают себе имена всяких знаменитостей, чтобы славяне запоминали лучше, – пояснил Кум.

– Понятно, но наказать Беду для острастки придётся. В карцер помещать его не будем, а лишим на месяц ларька. Пускай на подножном корму посидит месяц. Но до чего хорош! Так изощрённо врёт, – потряс начальник вновь листком с объяснениями Беды. – Талант! – Здесь ничего не скажешь. Давайте пожалеем его, интересный видать парень!

Кум изобразил недовольное лицо:

– А я считаю, что если мы его сейчас не закроем в карцер, то немного погодя, не мы его будем воспитывать, а он нас. Вы представляете, какую он литературу требует в библиотеке, Сенеку и Шиллера, а на данный момент постигает Аристотеля. Я в нашей библиотеке взял этого Аристотеля, дремучий лес, а не книга. Силлогизм, какой – то и теория доказательств. Это не для меня. Штудировать подобную литературу мне не под силу. Веры в его исправление у меня к нему ни на толику нет. Он только переступил ворота колонии и начал нам откровенно в лицо смеяться. Неужели вы не видите? Я с ним несколько раз беседовал и понял, что Беда интеллектуальный циник. В колонии ему отведена роль серого кардинала. Вот такое мнение у меня сложилось о нём, – сделал своё заключение Фенюшкин.

– Ты не считай, а думай, давай? Счетовод мне нашёлся, – грубо одёрнул его начальник. – За интеллект мы в карцер не сажаем. Твоё предложение я категорически отвергаю. Сей грамотей выйдет из карцера и составит на меня с тобой жалобу в управление такую, что мне всю холку отобьют, а тебя отправят пустые бутылки по Высокой горе собирать. В город тебя ханыги не допустят.

– Я так же, как и вы поддерживаю ваше решение, – сказал свою защитную речь в пользу Беды, Иван Иванович. – У Фенюшкина, справедливости ради сказать, сложилось к Беде личное неприязненное отношение. – Почему? – Объясняю: – Беда за короткое пребывание в колонии своими умными мозгами перечеркнул все двухлетние нечистоплотные плоды работы Фенюшкина, поставив тем под угрозу безопасность, возможно даже жизнь Шамиля. Разве мало в нашей практике было трагических случаев по этому поводу. Галиулину могут не простить, когда – то обиженные им воспитанники и его друзья, чистоту душ которых он поставил под сомнение перед всей колонией. Шамиль не искренен, груб и нагловат не в меру. И не надо забывать, что Сергей Беда из артистической семьи, от которой он унаследовал рассудительность, благородство и справедливость. Он человек искусства. К нему ребята тянутся, потому что все эти прекрасные качества исходят от него и влияют на них положительно. Вы посмотрите, у нас в отряде за время его пребывания не зафиксировано ни одного факта дербанки и драк. Пускай он серый или красный кардинал, нам это всё равно. Я знаю только одно, что вреда от него никакого нет, а портить ему личное дело, значит, закрыть дорогу к условно досрочному освобождению.

Начальник колонии хитро улыбнулся и достал из стола пачку бумаг:

– У вашего человека искусства, у которого папа погиб в Венгрии, оказалась красивая мама, которая в театре может и могла бы играть, если бы оттачивала свой талант на сцене. Артистической семьи у них никогда не было. Мама инженер – конструктор. Вышла недавно второй раз замуж. В настоящее время находиться в декрете. Вот сам Сергей Беда талантливый.

– Возможно, сам Беда артистом на сцене и был, но в жизни он злодей, – отпустил злорадную фразу Фенюшкин.

Начальник колонии, хитро обвёл всех присутствующих офицеров своём кабинете и твёрдым голосом произнёс:

– Я думаю, мы получили редкого экземпляра по фамилии Беда, который может со своей грамотой доставить нам массу хлопот, а возможно порядок и дисциплину. На сегодняшний день он для нас мистер «Икс». Подобные ему люди, способны и бунт в колонии поднять, как и способны его и подавить. Такой риск нам не нужен. Поэтому считаю, что ни о каком его условно досрочном освобождении речи быть не может. Скоро он достигнет совершеннолетия, и милости просим в исправительную колонию. Пускай там его изучают. Может он и хороший парень, но переворот устроить, способен. Тем более, по мнению нашего оперативного работника Фенюшкина, он гегемоном колонии стал. Хотя скрывать не буду, ложь его мне симпатична, оно безвредное и отдаёт детской наивностью. Пришлите его ко мне сейчас, полюбуюсь я на вашего барона Мюнхаузена. И вы все понаблюдайте за ним внимательнее. Посмотрим, что он нам ещё выкинет, но относиться к нему, без пристрастия, не превышая должностных инструкций. Что заслужит по справедливости, то и получит. А ты Фенюшкин всё – таки Аристотеля изучи, пригодится он тебе. Останься у меня сейчас? Вместе послушаем куплеты Беды. А вы можете быть свободны, – сказал он Петру Егоровичу и Иван Ивановичу.

– Вот ведь каков выдумщик, – выйдя за дверь, произнёс Пётр Егорович, – недотёпами нас выставил. А у меня ни грамма сомнения не было в его искренности. И про Конфуция сегодня так загнул, хоть стой, хоть падай, – ухмыльнулся начальник отряда. – И я седой осёл, повёлся на его сказках. Вчера мне сказал, что у него любимый преподаватель был, которого тоже Пётром Егоровичем звали, так он говорит, что я заслуживаю, уважения больше чем он, так – как работа моя связана с нелёгкой педагогической работой. Сказал, что корректировка будущих строителей коммунизма, должна оцениваться, не только грамотами и благодарностями, но и правительственными орденами. Ух, какой лицемер. Ну, погоди у меня, я покажу тебе педагогическую корректировку, – разжигал себя начальник отряда.

– Петя, не бей себя по щекам, – успокаивал его бежавший сзади воспитатель, – мы сами с тобой виноваты. Помнишь, ты у него спросил про мать, не артистка ли она у него?

– Ну и что из этого? – спросил Пётр Егорович.

– Вот он и сыграл на нашем доверии и любопытстве, а спроси ты у него тогда, не пилот ли твоя мама? Он бы тебе ответил: Да пилот, воевала в одном бомбардировочном полку вместе с героем Советского Союза женщиной пилотом Расковой, или сказал бы, что его мама готовила в космос саму Валентину Терешкову. Это он такое воспитание получил. Хотя родители на вид приличные и интеллигентные люди.

– Вести себя с ним будем сдержанно, а про его киношную историю и маму артистку надо ему преподнести так, что его очевидная ложь, в которую мы верить не думали, известна нам была с самого начала. С того времени, как только он раскрыл рот, а то смеяться над нами все будут. Его авторитет максимально используем в своих целях, – угрюмо заявил Пётр Егорович.

Беду они застали в отделении, когда он наводил порядок у себя в тумбочке.

– Сергей, – окликнул Беду Пётр Егорович, – оторвись от своего дела, – подойди сюда?

Беда, увидал стоявших в дверях начальников, быстро подошёл к ним.

– Я вас слушаю Пётр Егорович, что мне можно собираться в изолятор?

– Собирайся, но только не в изолятор, а к начальнику. Пойдёшь к нему на аудиенцию. Распишешься в постановление на твоё взыскание. Благодаря нам с Иваном Ивановичем, избрали для тебя самоё лёгкое наказание. Лишение ларька на месяц. Но смотри у меня на будущее. Если что сам лично отведу тебя в карцер. Выручать уже никто не будет, – понял?

– Понял Пётр Егорович. Спасибо вам, за отеческую заботу обо мне. Я постараюсь вас не подвести.

– Ладно, иди. С тобой всё ясно, – отмахнулся от него Кольцов.

…Вскоре, Беда сидел на стуле перед начальником колонии, который, не отрывая головы от лежащих перед ним бумаг быстро, что – то записывал. Напротив Сергея надменно улыбаясь, сидел франтоватый Кум Фенюшкин. В кабинете стояла такая тишина, что скрежет пера авторучки выводимых букв, разносился по всему помещению.

Когда начальник оторвался от своей писанины, он снял с себя роговые очки и с любопытством посмотрел на колониста.

– Так значит, ты и есть пресловутый Беда? – спросил он у него.

– Это за что мне такие почести, я не так знаменит, чтобы меня так называть. Мой девиз: «Скромность, скромность и ещё раз скромность»!

– Ну, а как – же прикажете вас называть? – окунул в помои самого, что ни на есть почётного воспитанника нашей колонии, а сам вскарабкался на его место.

– Если в вашей колонии самые почётные люди, такие, как Шамиль, то дела ваши плохи, – изрёк, вздохнувши Беда.

– Это почему же? – нахмурил брови начальник. – Наша колония является самой передовой в области. У нас восемьдесят процентов из числа воспитанников, состоят в активе. По всем показателям мы первый год занимаем лидирующие места, и я считаю, тебе повезло, что ты отбываешь наказание здесь.

– Вы знаете товарищ начальник что я вам скажу насчёт вашего многочисленного и доблестного актива. Толку то, что оттого, что восемьдесят процентов колонистов лычки носят. У нас в городе милиции тоже много, а графика судимых людей каждый год растёт. Здесь порядок устанавливают, не Шамили с активом, а другие люди. И насчёт моего везения вы не совсем правы. Любое наказание это не везение, а жесточайшая кара для воспитанника колонии, – спокойно выдал свою версию Беда.

Начальник от услышанных слов неожиданно вздрогнул и быстро надел на себя очки:

– Интересная у тебя философия. Это что же ты совершил преступление, а тебе орден или путёвку в Карловы Вары давать?

– Я бы конечно Карловым Варам Ниццу предпочёл. Но я не об этом говорю. Меня лишили свободы на три года. Решение суда я бережно храню. Оно у меня в тумбочке лежит. Но в приговоре, ничего не говорится, что меня имеют право в местах лишения свободы принудительно наказывать, лишая самых элементарных норм гигиены, кормить тем, что мой организм не принимает. Ограничивая меня продуктами питания, которые мои родители смогли бы регулярно доставлять их мне в неограниченном количестве. И многое другое, включая и ваши холодные изоляторы с дырами в окнах размерами с арбуз. Если все эти нечеловеческие условия суммировать, то получится, что меня приговорили не к трём годам лишения свободы, а к инвалидности и медленной смерти.

– И какой же ты себе срок насчитал, суммировав нечеловеческие условия, находясь в заключении? – спросил начальник.

– Арифметика здесь простая хоть и дифференциальная. Вот посудите сами, мне дают каждый день перловку или сечку, это верный путь к гастриту. А гастрит приводит к более серьёзным заболеваниям, которые ставят человеческую жизнь под угрозу. Это вам известно. Нормальный человек должен принимать ванну дважды в день и умываться по нескольку раз. Иначе пойдёт педикулёз тиф и прочие поганые болезни, вплоть до холеры.

Кум брезгливо передёрнулся от таких слов, а начальник колонии, закрыв глаза, продолжал слушать монолог Беды.

– А ваши холодные камеры способны наградить человека двусторонним воспалением лёгких или туберкулёзом. И самое страшное, что никто за это не отвечает. А если бы за каждого заключённого заболевшего открытой формой туберкулёза, начальника исправительного учреждения сажали в одну камеру на недельку к этому бедняге. То уверяю отношение бы к нам в заключении было бы бережное. Так – как Человек это самое, ценное на земле существо и мало того, человек является в любом виде народным достоянием страны!

– Хватит гуманитарий, какой выискался, – ударив по столу ладонью, заорал начальник. – Ни в одном законе не написано, чтобы заключённых содержали в люксовых камерах и кормили ресторанным меню.

– А надо бы, – спокойно возразил Беда.

– Ты тут такую ахинею нам нагородил, что мы год будем пережёвывать твою информацию.

– Вы первые начали меня спрашивать, а не я вас. Вот я и выразил вам свою оригинальную точку зрения, которую вы назвали ахиней. Но я вам одно скажу, что в каждой ахинеи можно найти зерно разума. Это я к чему говорю, что уважать чужое мнение вы обязаны.

– На, подписывай и уходи, чтобы глаза мои тебя больше не видали, – не смотря на Беду, сказал начальник.

Он через стол подал ему постановление о лишении его на месяц приобретения продовольственных товаров в магазине.

Беда попросил у него авторучку. Поставил свою подпись и направился к двери:

– Постой, – остановил его начальник, – а про срок ты так нам ничего не сказал. Сколько ты всё – таки себе отмерил?

– Всё будет зависеть, на каком году жизни моя болезнь, заработанная в зоне, остановит моё дыхание, – скорбно, держась за сердце, сказал Беда и вышел за дверь.

Беда пришёл к себе в отделение, где дежурный ему сообщил, чтобы он при возвращении поднялся в кабинет воспитателей.

В кабинете в этот раз находилось не двое, как это было раньше, а пять человек. Там сидели воспитатели других трёх отделений их корпуса, которых он знал только визуально.

Беда прошёл к столу и, спросив разрешения, сел на стул, поняв, что разговор будет не коротким.

– Имел честь познакомиться с начальником? – спросил Пётр Егорович.

– Да, спасибо, приятное было знакомство. Он может выслушать оппонента и дать оценку сказанному.

– Что, небось, нахамил ему своей философией, – поинтересовался Иван Иванович.

– Ни в коем разе, я к взрослым товарищам всегда с уважением отношусь. Даже если я нашего начальника колонии не буду уважать, как человека, я всегда буду уважать его должность.

– Нас с Петром Егоровичем, ты тоже уважил, наговорил нам разной чуши, про своё и мамино творчество.

– Вы первые начали Иван Иванович, – не я. И меня в тот миг посетила муза комедии Талия, а ей я отказать не мог. А если серьёзно, то я в фильмах на самом деле снимался. В роли статиста в фильме Свет далёкой звезды.

Пётр Егорович слушая Беду, скривил лицо, как от зубной боли, а другие воспитатели с интересом и с улыбкой наблюдали за новоявленным фантастом.

– А в нашей семье знаменитость одна, это мой прадед Давид, – известный селекционер, был лично знаком с Иваном Владимировичем Мичуриным. Он мне письма от него показывал.

– И чем же знаменит твой прадед? – спросил, улыбаясь, Иван Иванович, ожидая от Беды новых проектов вранья.

– А ничем, он старый уже, еле ходит. Но медалей много имеет с выставки народного хозяйства, за выведение новых сортов сахарной свеклы и моркови. Сахарная свекла у него рождается, до трёх килограммов и морковь по килограмму. А последняя медаль у него за войлочную вишню, которая плодоносит два раза в году – в конце июня и середине сентября.

– Не может быть такого, Талии около тебя нет случайно? – сомневаясь, спросил Иван Иванович.

– Я перед вами покаялся за первую шутку. Что я ненормальный, какой, чтобы повторяться. Иван Иванович, – это не интересно будет.

Речь Беды возбудила у всех присутствующих любопытство и внимание.

– И крупная вишня растёт? – спросил один из воспитателей.

– Как черешня, по два ведра с куста.

– Иван Иванович, если не верите, могу сегодня прадеду написать письмо, он вам подберёт пару саженцев. Сейчас самое время сажать их. Сам – то он приехать не сможет. Немощный уже старикашка, а родители или братья двоюродные привезут. Посадите, – добром меня и прадеда вспоминать при каждом урожае будете.

– Я бы тоже не отказался, посадить у себя такую вишенку на участке, – изъявил желание один из воспитателей, по прозвищу Черкес.

Иван Иванович, с загоревшими глазами, резко поднял руку вверх, давая всем понять, чтоб помолчали:

– Погодите, не спешите. Мне привезёт вначале, а потом выходите на его предка. Он адрес даст. Если недалеко сами съездим.

– Близко, километров сто пятьдесят. Через мост от Горького.

Моего деда все там знают. Он живёт на Плодовой улице около планетария, который стоит напротив Зеленоборского мореходного училища.

…Никакой Плодовой улицы в городе у них не было, как и планетария с мореходным училищем. И прадедов он своих в жизни не видал, которые покинули мир иной, не увидав ни разу своего правнука. А планетарий стоял только в самом Горьком, который Беда хорошо и ежедневно обозревал из своих окон с другой стороны Волги.

Пётр Егорович поднял голову и посмотрев на Беду выставил два пальца, давая понять, что на его долю пару кустов тоже нужно достать.

Беда понял, что заинтриговал их уникальной вишней и чтобы не переиграть сказал:

– Давайте спешить не будем, я не знаю сегодняшних возможностей деда Давида. Нужно ему вначале написать письмо заявку. А то я наобещаю, а у него в наличии нет на данный момент саженцев. Некрасиво получится. К нему со всей области едет народ. Вот семена моркови и сахарной свеклы у него всегда есть.

– Семена морковки, не помешали бы, а свекла сахарная не к чему. Не будешь же сахар из неё делать на дому, – размышляя, высказал своё мнение Иван Иванович.

– Зачем сахар, Иван Иванович. Садоводы свеклу сажают, чтобы самогон или вино в домашних условиях производить. С одной свёклины, дед выгоняет один литр самогона или два литра вина, – убеждал всех своей лжеправдивостью Беда.

– Слушай Беда, а твой знаменитый дед Давид медали за самогоноварение не получил случайно? – намеренно ломая язык, спросил Пупок, воспитатель седьмого отделения.

Беда с полной серьёзностью и осуждающим видом посмотрел на того и сказал:

– Напрасно смеётесь, можете без самогона остаться и без вишнёвого варенья. Дед не любит косноязычия. Таким шутникам он указывает на дверь, и, когда они начинают ему объяснять, что приехали с далёких мест, очень нужны семена. Он остаётся неумолим.

…Так своей профессиональной ложью, Беда отменил неприятную для себя нравоучительную беседу с воспитателями и начальником отряда. Он пришёл в отделение написал письмо несуществующему деду, где просит выделить ему саженцев вишни, пять кустов и семян моркови и свеклы, и всё передал брату Максиму. Положил письмо в конверт и отнёс воспитателю, когда он находился один в кабинете.

– А обратный адрес, почему не написал? – спросил Иван Иванович.

– Нельзя, он думает, я в Калуге в институте учусь на ядерщика. Узнает, что я в заключение нахожусь, может не выдержать такого сильного удара. И вы Иван Иванович не подписывайте.

– Хорошо, я всё понял. Как это скоро будет?

– Я думаю дней десять, а может меньше. Я ещё брату напишу, чтобы поторопил деда. А вы Иван Иванович постарайтесь передачу с продуктами на имя Балашова подписать за два месяца. К нему всё равно никто не ездит, а питаемся мы из одной тумбочки. Да и у брата, чтобы поездка была не холостая, свидание мне минут на двадцать организуйте.

– Это без вопросов оформим. Если даже самый лютый старшина будет дежурить в комнате свиданий. Мы легко всё решим с Петром Егоровичем. Ты уж только постарайся и ему услужить. У нас с ним дачные участки рядом стоят. Нехорошо получится, у меня есть, а у него нет.

– Иван Иванович, ничего обещать не могу, если бы заранее предупредить деда, он бы подготовил, сколько и чего надо. В крайнем случае, поделитесь с ним, а по весне съездите к деду и всё приобретёте, что вам нужно будет.

– Придётся, но не хотелось бы. Он ездил, как – то в Павлово за комнатными лимонами, без меня.

Иван Иванович выдвинул ящик стола Петра Егоровича и вытащил оттуда лимон больших размеров.

– Видишь, какой он урожай дома снимает. Это в Павлове такие выводят знаменитые лимоны. Мне он отростков не даёт, хочет, чтобы только у него одного росли они. Он не жадный, но славу любит. Ему приятны городские слухи, что у Петра Егоровича растут самые большие и сочные лимоны. Он гордится ими. Я не обижаюсь на него. Выберу свободное время и съезжу туда.

Иван Иванович возвратил лимон на своё место, обратно в ящик и задвинул его.

– Я свободен Иван Иванович, – спросил Беда.

– Да, иди, занимайся своими делами. Ещё вот что забыл тебе сказать. Шамиль работать в портновской мастерской больше не будет. С сегодняшнего дня он освобождённый председатель совета внутреннего порядка колонии. Я попрошу, не связывайся с ним? Обходи его стороной?

– Хорошо Иван Иванович, – пообещал ему Беда и вышел из кабинета с туманной головой, от неожиданной новости и своих лживых мичуринских обещаний.