Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

– Тогда дайте мне хоть поужинать сходить, а в изолятор я дорогу знаю. Не беспокойтесь, через тридцать минут я сам туда приду.

– Иди, ужинай, – сказал кум, – я тебя буду ждать в «приёмном покое» и не задерживайся. Беда поспешил к Зубу.

– Всё Зуб закрывают меня на пятнадцать суток. Найди мне стакан водки, я сейчас макну, а потом самостоятельно покандёхаю на кичман, и пошли, кого – нибудь узнать, кто сегодня там дежурит. Если Хохол, то смело можно тариться сигаретами, если Муркеша, то бесполезно. Тот и в очко заглянет чёрт нерусский.

В столовую Беда не пошёл, выпил стакан водки залпом, которую ему достал Зуб и плотно поел, что было в тумбочке. Прибежал Пятак с разведки и сказал, что в изоляторе дежурит Дедя, но через десять минут его меняет Петренко.

– Лучше некуда, – радостно сказал Беда, – я сейчас возьму с собой пять пачек, а ты Витёк завтра Петренко до его пересменки ещё пять пачек передашь. Пока мне хватит. Беда положил в карман сигареты и засунул за штаны колёсико краковской колбасы. Всё, пошёл я. Не забывайте вовремя меня подогревать. Жалко Гиря не приехал ещё с объекта, наверное, не увижу его больше, так как чувствую, что закроют меня до упора.

– Насчёт этого всё будет ничтяк, мне тоже сдаётся, что освобождаться тебе придётся с карцера, – сказал Зуб, – так, что давай на всякий случай с тобой обнимемся.

В изоляторе дверь ему открыл Петренко.

– Беда, такой гарный хлопец, а ведёшь себя, как младенец неразумный. Соскучился по мне. Думаешь мне побалакать здесь не с кем? – Колы домой поедешь?

– Скоро! Ещё девятнадцать дней осталось мне баланду хавать, – ответил Беда.

– Таки это совсем малёхи, но прозрачным и худым выйдешь на волю.

– Я думаю, помереть ты мне не дашь здесь?

– Таки это не мертвецкая и не камера пыток, – смеялся Петренко. Проходи я тебя сейчас проверю трошки, дам тебе тапочки новые.

– Белые? – спросил, смеясь, Беда.

– Нема белых, тилько кирзовые.

Беда прошёл в комнату дежурного, которая у заключённых в шутку называлась приёмным покоем. Кум был уже там и рассматривал журнал «За рулём».

– Явился Беда, – сказал кум. – Давай Петренко помещай его в камеру?

…Петренко обыскал Беду для видимости. Нащупав колбасу и сигареты, но не подал никаких признаков, что обнаружил запрещённые предметы, – а только сказал Беде:

– Разувайся? – Выбирай в ячейке тапочки?

Тапочками служили кирзовые сапоги, бывшие в употреблении, со сбитыми каблуками, обрезанными голенищами и задниками.

– Дай мне самый большой размер, – попросил Беда у Петренко.

– Зачем тебе таки?

– Чтобы тубик не подхватить. Один башмак под ноги, второй под задницу. И по хрену мне ваш бетонный пол.

– Вёл ты себя хорошо, Беда, в последнее время. Давно не был здесь. Поэтому и не знаешь, что начальник колонии разрешил оставлять одну скамейку в камере, – сказал кум.

– Красота, но я всё – таки надену большие чуни, – для меня они будут, как мини – лавочка. И вообще, мало ли какой завтра приказ издаст хозяин. Сколько народу в камере будет? – спросил Беда.

– Что ты спрашиваешь, для тебя все подвинуться. В одной камере шесть, в другой четыре, – сказал Хохол.

– Слушай Сергей, а ты случаем не поддатый сегодня? – пристально посмотрел на Беду кум, – что – то глазки у тебя масляные и голос неровный.

– От большого счастья такие изменения. Не на пахоту заехал, а на отдых.

– Можно подумать, что ты за свой срок ударно работал? – иронически заметил кум, определив точно, что Беда был, выпивши, и раскручивать дальше его состояние не стал.

Беда зашёл в просторную камеру, где находилось шесть человек. Там сидел его земляк, по кличке Монах, и совсем молодые ребята.

Со скамейки все встали, когда зашёл Беда в камеру.

– Что притухли пацаны? – вместо приветствия сказал им Беда.

– Тебя за что закрыли? – посмотрев на большие тапочки Беды, спросил Монах.

– Перед свободой решили заняться моим воспитанием, – заплетающим голосом сказал Беда.

– Ты покурить с собой ничего не протаранил? – Уши опухли спасу нет, – сказал Монах.

– Будут вам сейчас все привилегии. Только меня не тревожить пока я сам не очухаюсь. Беда вытащил колбасу, спрятанную за поясом. Положив её на скамейку, сказал:

– Закуривайте, пока я добрый.

Колбасу мигом разорвали на части и съели. После чего Беда достал сигареты и отдал Монаху.

– Курите, остальные сигареты спрячь, чтобы не нашли?

Камера наполнилась табачным дымом. Довольных пацанов сигареты развеселили, и их потянуло на разговоры, которые убаюкали Беду. Он уснул сидя на лавке, облокотившись к стене. Проснулся перед отбоем, когда в камеру штрафники заносили топчаны.

Эту ночь он спал, как убитый. Утром, выходя на оправку Хохол, сказал Колчаку, что Зуб принёс сигареты, которые он до следующего дежурства оставил у себя.

На смену Хохлу пришёл Муркеша, это был противный и дотошный узбек сорока лет. При пересмене в камере он проверял все дырочки. В бетонном полу посередине камеры была такая дыра, куда прятали сигареты и чай. Эту дыру постоянно бетонировали, но она появлялась вновь. Туда со своей толстой рукой Муркеша далеко залезть не мог. Доступ полноценный в эту дырку возможен был только для худой и длинной руки. Приняв смену, Муркеша закрыл первую решётчатую дверь, оставив вторую распахнутой, чтобы табачный дым выветрился из камеры, а сам ушёл по своим делам на вахту. Монах достал спрятанный гвоздь с окна и передал его Волосу, – пацану сидевшему за взлом газетных киосков. Он за считанные секунды открыл замок, поднял кверху засов и отвёл его влево. Все оказались в просторном коридоре.

– Вторую камеру надо открыть и заблокировать входную дверь, – тихим голосом Монаху подсказал Беда.

Монах взял лопату и застопорил дверь.

Камеру, где находилось четыре человека, открыли ключами, которые Муркеша оставил у себя в приёмном покое. Затем открыли комнату, где находилась гражданская одежда заключённых, которые приходили на зону со следственного изолятора. Все пацаны облачились в вольные костюмы. Они хотели себя почувствовать немного свободными. Включили плитку и поставили варить картошку в мундире.

Из холодильника были уничтожены все запасы съестного контролёров, оставив для картошки солёные огурцы и помидоры. Хлеба была только четвертинка, что явно было мало для такого кагала. Громкий грохот в дверь заставил их замереть и прислушаться к голосам.

Муркешин с узбекским акцентом голос взывал, чтобы немедленно открыли дверь. Второй голос был начальника первого отряда.

Беда жестом руки показал, чтобы все молчали. Он подошёл к двери и вежливо спросил:

– Кто там?

– Это мы, открывай немедленно дверь, – раздался акцентированный голос Муркеши.

– Извините у нас обед, зайдите, пожалуйста, попозже, – продолжал издеваться Беда.

– Беда, это ты там чудишь? – не насытился за свой срок, – прозвучал строгий голос начальника первого отряда.

– Вам Беда требуется? Извините, он изволит отдыхать и в данный момент подойти не может. Если вас не затруднит, зайдите, пожалуйста, позднее, он вас примет.

Все пацаны стоявшие в коридоре зажимали рты, чтобы не рассмеяться.

– Я тебе изволю, так изволю, что посажу тебя в одиночку на все сутки, – кричал Муркеша.

– А где ты её найдёшь одиночную камеру, лично для меня построишь, так я к этому времени дома буду, – перешёл на свой голос Беда. – А я сейчас всех со второй камеры переведу в первую, а тебя посажу одного. Тогда ты попляшешь у меня, – кричал под дверью Муркеша.

– Слушай ты хрен тряпочный, ты ко мне чего с претензиями своими лезешь. Я что ли камеры открытыми оставил? – гаркнул басовито Беда.

– Я вас закрыл, – изворачивался Муркеша.

– И ключи нам оставил, чтобы мы на прогулку вышли, – крикнул ему Беда. – А будешь стращать меня, вторую дверь забаррикадируем. Ты лучше сбегай в столовую и принеси нам четыре буханки хлеба? У нас обед на подходе, а хлеба нет. Хлеб подашь нарезанными кусочками, через форточку первой камеры. Пообедаем, тогда запустим тебя, если будешь хорошо себя вести.

– Ты меня, что с работы хочешь уволить, Беда? Ну, будь умницей, открой дверь? – слёзно умолял он.

– Если тебе Русаков выпишет двигатель под твой тухляк, мы тебе всем изолятором хором реквием от радости споём. А умницы на второй зоне сидят, здесь одни умники, понял чёрт нерусский, – крикнул ему в замочную скважину Беда.

Пацаны облазили все углы, подходящие вещи прятали в дыру под полом. В шкафу у контролёров нашли две пачки индийского чая, который также спрятали в курок.

Вскоре у дверей собралась большая толпа народа, куда пришёл начальник отряда Беды и кум Моисей.

– Беда, – прекрати хороводы водить, – кричал кум, – неужели ты не понимаешь, если вызовут отряд из внутренних войск, то вам всем горько придётся. Или ты добавки хочешь?

– Я никаких хороводов не вожу, я просто погулять вышел. А добавкой меня не надо пугать, я ничего криминального не совершил.

– Тогда открой дверь, – просил кум.

– Не могу, я её не закрывал. Сами понимаете, меня неправильно поймут ребятишки, если я сунусь. Я же не святой Пётр.

– Кончай придурять. Тебе ничего не стоит поступить, как ты захочешь, – уговаривал его кум.

– Вот именно, как захочу. А сейчас, я хочу покушать немного. Пускай Муркеша бежит шустрей за хлебом. Ребята поедят, подобреют сразу, тогда откроют, а сейчас я с ними не договорюсь. Бесполезняк. И вы тут порожняк не гоните, расходитесь по домам. Всё будет нормально, здесь ребята сознательные сидят!

Кум вопросительно посмотрел на Муркешу.

– Чего стоишь? – сказал он надзирателю, – беги быстрей в столовую за хлебом.

Муркеша с неохотой, но побежал.

– Беда, – крикнул ему начальник отряда.

– Ты отнесись с понятием к ситуации, не надо жизнь портить контролёру? У него семья, думать надо!

– У нас у всех семьи, родители, жёны, никто об нас не думал, когда лапти нам плели. А таких чертей, как Муркеша жалеть нечего. Он у нашего брата много крови попил.

– Сергей, иди к форточке, принимай хлеб. Он понёс туда, – крикнул кум.

Передавая хлеб, по два кусочка через маленькую форточку Муркеша умолял Беду, чтобы тот, как можно быстрее открыл дверь и впустил его на рабочее место.

– Успокойся, – сказал ему Беда, – пускай все расходятся от дверей. Пацаны похавают и я скажу, чтобы они открыли двери.

К этому времени кастрюля с картошкой сварилась. Когда сели за стол, ноги Монаха наткнулись на маленький чемоданчик, в котором Муркеша носил обеды.

Открыв его, обнаружили там шмат варёной колбасы, плавленые сырки, яйца и майонезная баночка со смородиновым вареньем. Поставили вскипятить чайник. Когда попили чай, Беда попросил всех желающих отдать благодарственную дань Муркеше за набор к чаю, – чтобы с чемоданчиком сходили в туалет. Нашлось несколько человек желающих на эту «гуманитарную акцию», после чего чемоданчик поставили на старое место.

– Всё, пацаны, расходимся по камерам, не надо их злить, а то они вызовут солдат с гарнизона, те сдуру не только двери вынесут, но и стены разнесут, – сказал Беда, а сам пошёл открывать дверь.

Муркеша сидел на пожарном ящике с песком, около него стоял кум и что – то чертил на земле носком ботинка. Увидав, что дверь открылась, Муркеша, словно метеор, ворвался в помещение изолятора и начал закрывать двери в камерах.

Позже пришли с вахты двое контролёров, и начался повальный обыск. Муркеша выгреб с окошка два жирных окурка и несколько спичек.

– Не забирай, это последние самые лакомые бычки, – прибеднялся Беда.

Но Муркеша зло, сверкая глазами, опустил окурки и спички в парашу.

– Знаю, кто мой балабас скушал, – шевелил он своими усами, кидая короткие взгляды в сторону Беды.

– Не думаешь ли ты, что я покусился на твою колбасу. Мне западло брать то, что ты держал в своих руках.

– Зачем навоз в чемодан загрузили? – раскинул он свои мохнатые усы по щекам.

– Это ты перепутал колбасу и собрал себе такой обед, – смеялся Монах.

– Будет вам всем и балабас и яички с сыром. А ты Монах будешь чемоданчик мыть с мылом, – не переставал гундосить Муркеша.

– Может тебе и ноги помыть? – допекал его Монах.

– Двадцать лет назад, ты бы не только мыл мне ноги, а всю задницу отшлифовал.

– Отшлифовал бы и с превеликим удовольствием, заступом которым я двери припирал.

– Поговоришь у меня, шайтан карзубый, – не унимался контролёр.

– Монахов, ты чего так разговариваешь? – сделал замечание Монаху кум, – нравится в изоляторе сидеть? Я тебе сейчас продлю это приятное удовольствие.

– Это вы можете, – не переставал огрызаться Монах.

– Легче всего закрыть человека, – временно не имеющего гражданства, – сказал Беда куму, – благо всё – таки мы хоть и бесправные, но нас малёхи защищает закон. Есть куда и кому заправить челобитную.

– Тебе – то грех обижаться Беда. Всё это время, что ты здесь находишься, для тебя было санаторием, – заметил кум. – А твоё сегодня присутствие здесь, не наказание, а вынужденная мера. Ты должен это понять и зуб ни на кого точить не надо. Придётся тебе освобождаться с изолятора. Готовить постановление за сегодняшний променад на добавки, буду всем без исключения.

– А я о себе не говорю, я о других пекусь, – ответил Беда.

– Я смотрю, ты к концу срока совсем правозащитником стал, – сказал кум, – смотри, на свободе не везде любят правдолюбов?

– Разберусь, я со свободой без посторонней помощи, – равнодушно произнёс Беда.

…Вскоре в камеру завели Козуляя. С тех пор, как Беда с ним поднялись на зону, он его видал совсем редко. Козуляй сломал впервые дни ногу, после чего долго лежал в тюремной больничке. Нога после перелома у него неправильно срослась, после чего стала короче. По этой причине Козуляю дали третью группу инвалидности и отправили работать смазчиком станков в подвал. В подвале у него обнаружили заболевание лёгких, и он вновь почти на год уехал на лечение. Сейчас Козуляй переминаясь, как утка с ноги на ногу стоял перед штрафниками и лукаво улыбался Беде.

Моисей его легонько подтолкнул на центр камеры.

– Видишь эту дыру? – показал ему кум отверстие, продолбленное в полу, – твоя рука пролезет туда. Если ты вытащишь оттуда что, получишь пять суток, а нет, пятнадцать выпишу.

Козуляй лёг на пол, и запустил руку в дыру, двигая её в разные стороны. Арестанты на него смотрели с презрением, знали, что там спрятаны четыре пачки сигарет, чай, заточка, гвозди, сахар, картошка, которую они забрали у контролёров.

– Вот, только здесь что есть, – пробормотал он, вытащив из тайника две картофелины, и бросил их покатом к ногам Муркеши. – Больше здесь ничего нет. Пустота голимая, – убедительно сказал он куму, подымаясь с колен.

Зэки успокоились, поняв, что Козуляй прогнал им пургу.

– Переводи всех временно в другую камеру, – дал команду Муркеше кум. – Замеси раствор и заделай дыру. Пока хорошо не застынет пол, в камеру их не заводи.

– А мне, сколько сидеть? – спросил Козуляй.

– Постановление на тебя выписано до упора. Через пять суток, если нарушений не будет, приду тебя досрочно освобожу, – уведомил его кум.

Всю первую камеру перевели в соседнюю вторую. Кум сидел в приёмном покое и писал постановления на десятерых человек по продлению содержания их в изоляторе ещё на пятнадцать суток.

Во второй камере из лавки были вытащены два гвоздя, которые могли пригодиться в первой камере, чтобы вновь расковырять дыру и добраться до сигарет. После ужина первую камеру вернули назад на прежнее место.

Первым делом они приступили к разделке пола. Раствор хорошо схватился и гвоздям поддавался с большим трудом. Курить хотелось всем. Один Беда жажды особой к табаку не испытывал. Курильщик он был не профессиональный.

Ребята все по очереди, не передыхая, прикладывались к заделанной дырке. Дежурство Муркеши закончилось и ему на смену пришёл новый вертухай которого звали Дедя, так как он носил фамилию Деднёв.

Как человек он был значительно лучше Муркеши, но о чём – то договориться с ним, было невозможно. Даже закурить из своей пачки он боялся давать. Он никогда не обращал внимания на табачный дым, стоявший в камере, и по этому поводу шуму не подымал, как это делал узбек. Дырку скребли по очереди в дежурство Деди, но просвета ещё не было видно.

– Завтра придёт Хохол, сигареты у нас будут, – обнадёживающе говорил Беда, – а дыру долбить всё равно надо.

Хохол пришёл через сутки. Он передал Беде сигареты, которыми он поделился со второй камерой. С табаком уже было легче продолжать начатую работу. В этот же день на зону пришёл новый этап. В изоляторе стоял шум. Всех вновь прибывших переодевали в робу. Двоих с этапа затолкали в первую камеру; один был грузин, второй одессит высокий парень с бланшом под глазом.

Одессит оказался однофамильцем начальника зоны. На ухо Беде Петренко шепнул, что Русаков, обиженный по лесной зоне, за лютые козлиные выходки. Направлен, сюда от возмездия каторжан.

Беда знал, что надзирателям по законам зоны верить не принято, но сей серьёзный сигнал проверить необходимо, так как присутствие в камере непутёвого заключённого накладывает позорный отпечаток на всю камеру. Он начал знакомство с грузина. Его звали Зураб. Год он находился в крытой тюрьме, по разговорам хорошо знал Захара по пятой зоне и многих других авторитетов. Когда очередь дошла до Одессита, тот сделал безразличное лицо, давая понять, что он человек бывалый и все расспросы ему до фонаря.

– Земляк, ты в каком отряде был в лесу? – спросил его Беда.

– В восьмом, в самом блатном отряде, у нас одни урки там находились, – нагло врал он.

– А почему там одни урки сидят? – пытал его Беда.

– А мы, плюём на администрацию и на работу, – продолжил сочинять он.

– Воробья с Мухой ты знал в восьмом отряде? – спросил Беда.

– А как же, я всех знал, как и меня все знали.

– А ты знаешь, что воробей склевал муху, – засмеялся Беда.

Одессит понял, что попался с лажей, как пацан и, опустив голову, произнёс:

– Ты с подколами лезешь ко мне, а у нас действительно и Мухи и Воробьи были, даже одного Перепелом ругали.

– Да никто тебя не подкалывает, и ты это сейчас поймёшь, – спокойно сказал Беда. – Ты нам только ответь, за что тебя к нам в изолятор посадили? – не отставал от него Беда. – Вот с Зурабом всё ясно, оскорбил начальника конвоя.

– Меня не посадили, я не хочу на эту зону подниматься. Мне она не по душе. Базар идёт на пересылке, что здесь козлов больше чем путёвых парней.

– Выходит, ты блатней нас? – спросил въедливо Беда.

– Может и не блатней, но каждый имеет право поступать, как ему выгодно.

– А ты случаем не нарезал с той зоны по этой причине? – раскручивал Одессита Беда. – Ты, сколько в лесу отсидел?

– Полтора года, там отдал, а свалил я из леса, чуть двоих не подрезал. Вот меня на этап и кинули.

– Ты один с зоны пришёл?

– Сюда один, а так нас несколько человек в столыпинском ехало, – нервничая, отвечал он.

– Да ты не кипятуйся, что я тебя спрашиваю, – не повышая голоса, произнёс Беда. – Мы же должны знать, кого в камере будем держать возле себя. Нам лишние базары не нужны. Вон Зураб, доказал свою чистоплотность не с того, что он с Чистополя приехал, а потому что знает хорошо уважаемых людей. А ты пока никого не назвал, чтобы мы могли тебе поверить. Кто там у вас на зоне и в отряде правит?

– Не было у нас там никого, у каждого свой путь. Живёт каждый, кто, как может, – отмахнулся он от Беды.

– Такого не может быть, в отряде находился с одними урками, а авторитетов нет.

– Ты чего до меня докапываешься, самый главный, что ли здесь, – показал Одессит вставные зубы, изготовленные из белого металла.

– Нет, что ты, какой я главный, мне на днях на свободу идти и для меня очень важно выйти не запачканным отсюда, – объяснил ему Беда, закуривая при этом сигарету.

– Мне можно сигарету? – протянул руку одессит.

– А ты, что без табака приехал?

– Кончились на этапе, – с сожалением говорил Одессит.

– А сколько дней ты на пересылке был?

– Трое суток.

– Быстро ты их выкурил, или урки с твоего отряда маленький сидор тебе собрали?

– Я же тебе рассказываю, что там все живут сами по себе.

– Ну ладно хватит фуфло нам гнать здесь. Хочешь, я тебе историю поведаю о плохом обиженном мальчике, который вначале к блатным хотел присосаться, потом прокололся и нацепил красный шеврон, за что его и обидели.

– Ты чего сука втюхиваешь мне при честной компании? – дико выкрикнул он, и сразу получил мощный удар по почкам от Монаха.

– Ой, – пригнулся он к полу.

– Это кто сука? – спросил спокойно его Беда.

– Извини, сорвалось с языка невзначай, – корчился он от боли.

– Теперь слушай меня внимательно, негодный мальчик. Предупреждаю, каждая неправда твоя по моему сигналу будет ложиться, тем же кулаком на твои почки. Спасай свои органы, говори правду.

– В каком отряде был в лесу?

– В восьмом.

– Беляка знал там?

– Нет.

– Ты наркоман?

– Да.

– Беляк, в восьмом отряде идёт за держателя наркоты. Значит, ты лапшу нам вешаешь, что был в восьмом отряде или ты не наркоман.

Одессит получил ещё один удар в бок, от которого отлетел к стене. Закрыв лицо руками, он трусливо затрясся.

– Всё расскажу, только не бейте, – умоляюще запросил он.

Одессит добровольно подошёл к параше и встал около неё.

– Я неделю был в восьмом отряде, потом меня за гонор один раз избили, а на второй день добавили. Я попросился во второй отряд, где меня уговорили вступить в актив, а совсем недавно меня на работе чуть не изуродовали за то, что я чужой курок разворошил с травкой, что и послужило причиной моей отправки на этап.

– Вот это уже больше похоже на правду, – сказал Беда, – сейчас садись на парашу и периодически ломись к кормушке, проси другое пристанище себе. Иначе, тебя арестанты порвут здесь.

Одессит без разговоров присел на парашу.

– Как ты его быстро расколол, – удивился грузин, – а я шёл с ним этапом и не знал, что он такая сволочь. Думал из блатных. Вёл он себя вроде правильно.

– Время есть, он нам не то ещё расскажет, – сказал Монах.

– Чего его слушать, пускай ломится отсюда. С ним всё ясно, – сказал Беда, – лошадь он беспородная. Полтора года в лесу отсидел, а не знает, что смотрящий там Вова Груз. Жил, наверное, там, как дикарь, окопавшись во втором козьем отряде. Он думает мне неизвестно, что там одни обиженные живут.

Этот день на вахте был урожайным, при съёме поймали с запахом спиртного двенадцать человек, а ночью тринадцатым привели Гирю.

Попали в изолятор Милый с Кузей. Их посадили к Беде в камеру. Но первым привели Валю Гнутого, который попытался убежать с вахты во время проверки. Все были с одного объекта, и проверка была по стуку Мирзы. Он заметил, кто был пьяным на работе и доложил Бахтияру.

Валя Гнутый сразу подошёл к Беде и попросил его отойти пошептаться в уголок.

Беда с неохотой встал, зная, о чём Валя Гнутый желает с ним переговорить.

– Я подходил к Зубу он посоветовал, мне к тебе обратиться, чтобы ты мазу за меня здесь поддержал, – тревожно говорил Валя Гнутый. – Ты же знаешь, что я раньше был в активе, но я гадости никому не делал. Если меня пальцем здесь никто не тронет, я тебе заплачу за это тонну. Бабки у меня имеются, я тебе могу сейчас сказать, где они спрятаны.

– Тысяча – это большие бабки, но против лагерных законов я не могу пойти, сам знаешь. Быть весь срок чистым, а к концу вымараться. Единственное, что я могу сделать для тебя сейчас, то дать временную отсрочку пацанам до отбоя, но ты за это время должен слинять из камеры. Проси любую кладовку на своё содержание. Пока в камере имеется объект для разрядки. Ты сиди тихо, не давай обращать на себя внимания, но не переставай делать попыток уйти отсюда сегодня, а что может здесь возникнуть позже, одному богу известно.

Постарайся сам корректно себя вести. А с деньгами повремени пока, если всё обойдётся, отдашь их моим ребятам. Им они нужней будут.

…Милый и Кузя, зайдя в камеру, обрадовались, что сидеть им придётся в одной камере с Бедой. Заплетающими языками рассказали, что сантехники упоили половину объекта, а попались только двенадцать человек по цинку Мирзы. Увидав на параше Одессита, Кузя спросил у Монаха:

– А это, что за чудо на троне сидит?

– А это пассажир с Одессы с приблатнённым сленгом и подмоченной репутацией. Пытался нам прогнать, что он из лесного блатного мира. Пока не раскололи его до самого пупка. Оказался он доблестным воином секции внутреннего порядка. На парашу сам добровольно взгромоздился.

– А это его не спасёт, – сказал Кузя.

Гнутый предчувствуя, что может начаться камерный концерт с участием представителя Одессы, забился в угол и присел на корточки. Он быстро протрезвел и начал умоляюще кидать взгляды на скамейку, где сидел Беда. Сергей на него не смотрел, но взгляд Гнутого на себе чувствовал. Валя Гнутый искал в нём своего спасителя.

– Сейчас будем тебя запрягать, – сказал Кузя до смерти напуганному Одесситу, – выходи на арену, – показал он ему на центр камеры.

Предвкушая весёлый вечер этого дня, камера оживилась и потирала руки. Это считалось в порядке вещей сжить из камеры козла.

Одессит вышел, и его Монах усадил на пол, затем к его спине посадил Валю Гнутого.

– Так начинается игра в доброго соседа, – объявил Монах.

– Гнутый, – сказал Кузя, – ты должен этого чмошника огулять своим башмаком по голове.

– Я этого не буду делать, – отказался протрезвевший Гнутый.

– Не будешь ты, будет он, – режиссировал Кузя.

– Давай, начинай золотой, – сказал он Одесситу.

Тот долго думать не стал, сняв с себя тяжёлый тапочек, изо всей силы врезал по голове Гнутому. Удар был внушительный, после которого Валя Гнутый схватился за голову, и, рухнув на бетонный пол, тихо застонал.

Беда, не ожидая такой жестокости от Одессита, подошёл к нему, взял того за плечо и сквозь зубы зло процедил:

– Ты что же звериная рожа делаешь? Он отказался тебя бить, а ты его за это своим сапогом приголубил.

– А мне приказали, я и ударил, – оправдывался тот.

– Кто тебе приказал? Ты что не догадался ещё, кто здесь заправляет?

– Валя, вставай? – помог подняться Гнутому Беда. – Отоварь его три раза по шарабану от всей души, чтобы дурацких приказов не выполнял.

Гнутый снял с себя башмак и тихонько, словно не ударил, а положил на голову башмак.

– Бей сильней? – заорал на него Беда. – Не видишь, эта тварь тебя не жалеет? – Второй раз он тебе все мозги вышибет.

Гнутый раздумывать не стал, врезал прилично три раза по голове Одессита, уложив того на пол.

– Так, кончайте его трогать, – показал он в сторону Гнутого. – Он нам здоровым нужен, – заявил всей камере Беда, – пускай штрек ковыряет в полу, а то у пацанов уже пальцы не сгибаются.

– Вот это дельное предложение, – одобрил слова Беды Монах.

…Растроганный Гнутый с благодарностью посмотрел в глаза Беды. Монах дал ему два гвоздя и ознакомил его с предстоящей работой. А с Одесситом концерт продолжался, который для него ежеминутно становился сущим адом. Ему сказали, чтобы он вызвал Морковку и попросился в другую камеру, зная наперёд, что в изоляторе всего две камеры и Морковка откажет ему в такой прихоти. После чего он должен оскалившись облаять Морковку, как хороший сторожевой пёс, несколько раз. Когда открылась дверь, и показалась кислое лицо Морковки, Одессит подошёл к решётчатой первой двери и, вцепившись руками за арматурные ячейки, командирским голосом сказал:

– Я требую содержать меня в человеческих условиях?

– Предоставьте мне нормальную камеру, желательно одноместную и с унитазом?

– А люкс тебе не надо, – ответил ему Морковка, – поднимайся в зону и все проблемы свои решишь.

Тогда Одессит резко упал на колени перед ним.

ДПНК думал, он на коленях умолять его будет, но тот, приняв собачью стойку, оскалился и громко начал лаять на Морковку, загребая одной ногой по бетонному полу.

Морковка, видя такое дело, вначале опешил, затем засмеялся и убежал с изолятора.

Когда Хохол проводил Морковку, он подошёл к камере посмотрел на Одессита.

– Быстро вы его надрессировали, – покачивая головой, сказал он. – Ты мужик, наверное, сумасшедший, – бросил он сквозь дверь Одесситу. – Бежать отсюда надо было, а не брехать на моего командира. Теперь дежурный больше не появится здесь до утра. Будешь на Паране сидеть всю ночь и исполнять псиные вальсы или трели кочета.

– Кукареку, Кукареку, Кукареку, – прокукарекал Одессит звонкоголосо в лицо Хохлу.

– В суп захотел? Ну, кукарекай тогда! – и контролёр закрыл наглухо вторую дверь.

…В камере было весело, каждый подходил к одесситу и изощрялся в своих выдумках, которые порой были далеко не шутливые.

Беда сидел ничего, не говоря, зная, что представление по укрощению непутёвого делают для него. С одной стороны смешно было смотреть на такое представление, но и неприятно, как унижали Одессита. Он понимал, что закон есть закон и нарушать его нельзя. Тем более, зачастую в изолятор попадались такие ярые стукачи, наподобие Уксуса и отомстить за их злодеяния камера штрафного изолятора, являлась идеальным местом. Они получали в изоляторе то, что заслужили и, выйдя из него, вели себя пристойно во всех отношениях, не помышляя заниматься своей позорной деятельностью. Понимая, что в изолятор дорога никому не закрыта.

– Пацаны, скоро отбой, – сказал Беда, – пускай он с гвоздём поработает, и вы чуточку передохните, а то насмеётесь, спать ночь не будете.

На ночь занесли в камеру топчаны. Все улеглись спать, но сна, ни у кого не было. Каждый периодически вставал и проверял работу Гнутого и Одессита.

– Если к утру у Козуляя рука не пролезет в эту дыру, то завтра ваши головы будут окунуты в параши, – говорили им штрафники.

Утром в пять тридцать, сквозь сон Беда слышал, как убирают топчаны, и как Кузя говорил Хохлу:

– Пускай Беда поспит, пару часов до сдачи твоей смены, а потом уберём топчан.

Сквозь сон он слышал, что из дыры извлекли сигареты и чай. После такой новости он открыл глаза и хотел встать, но Кузя придержал его рукой:

– Не вставай? Наш Одессит оказывается, таксистом был на воле. Чтобы квалификацию не потерял, пускай немного поработает.

…И тут его топчан неожиданно приподнялся ввысь. Гнутый и Одессит понесли Беду, как индийского магараджу к параше.

Поставили топчан на пол. Гнутый снял крышку с параши, а Одессит с раболепием спросил:

– Ваше превосходительство, изъявите желание пописать?

Беда, спросонья улыбаясь такой выдумке сокамерников, подошёл к параше и начал оправляться.

Эти двое носильщиков, всю процедуру оправки отдавали честь параше, сопровождая голосовыми стимуляторами, вызывающие естественные позывы, пись, пись, пись.

С самого утра камера наполнилась смехом. Оправившись, Беда оттолкнул от параши двух её «рабов» и сел на скамейку:

– Сегодня Хохла меняет Муркеша, – сказал он. – Дыру опять будет бетонировать. Надо сигареты курковать в другое место или через отверстие около трубы переправить в соседнюю камеру.

…И действительно зайдя в камеру, первым делом Муркеша обратил на вновь образовавшее в полу отверстие.