Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

Возвращение Мони

Через пять дней Лука и Африкан были направлены на стройки народного хозяйства. Это была свобода. Беда и Борода под эту гуманную акцию не попали.

Пришёл с больницы кум Моисеев. Он был бледен, но весел, радовался успешной операции и говорил, что через месяц начнёт играть в футбол. Освободился по УДО бригадир Стас. Бугром в бригаду Беды, по его же упорному нажиму, был поставлен Бурый, который вначале всячески отпирался, но когда Беда объяснил ему, что блатной мир зоны для него закрыт, и о своей дальнейшей репутации блатного ему думать, смысла нет. Он тут же согласился.

– Тебе лучше быть хорошим бугром, чем плохим блатным, – говорил Беда ему. – Вес в бригаде я тебе прежним не сделаю, но уважать тебя начнут с другой стороны. А главное ты будешь самим собой.

– Я согласен, только наряды закрывать я не могу, что я буду делать в конце месяца, – печалился Бурый.

– Не жми очком, эту работу я возьму на себя пока. Со временем научишься. Всё равно по нарядам основную работу делает Кузьмич. Где надо он срезает, и никогда не прибавляет.

Вадим быстро освоился с новой должностью и делал всё, что говорил ему Беда.

Беда к этому времени совсем обленился и прекратил делать замеры, вручив рулетку бугру, который сам бегал по объекту и обмерял выполненную работу. Работа по пуску цеха подходила к концу. Объект готовили к сдаче. Юрка Борода работал временно на строительстве очистных сооружений, и виделись они с Бедой только в зоне. Мирза, не забывая позорный плевок, постоянно следил за Бедой, пытаясь поймать его на серьёзном деле. Несущественные нарушения, которые он отражал в рапортах, кум спускал в корзину, и говорил Мирзе:

– Ты мне скоро на него будешь подавать рапорта, что он зубы не чистит. Ты к нему относишься с большим пристрастием. Мне претит в руках держать такие рапорта. Ты вникни, что сам написал такую белиберду, и думаешь, я с ней пойду к начальнику колонии выписывать ему изолятор?

Моисеев взял рапорт в руки написанный Мирзой и прочитал:

«Беда 15 ноября ходил по объекту в не зашнурованных ботинках и грыз яблоки».

– Я тебя спрашиваю, что это за рапорт? – Чего он здесь нарушил?

– Изюмина вопроса здесь в том, где он яблоки достал? – заговорщицки сообщил Мирза.

– Вот узнаешь, где он берёт яблоки, тогда приходи с рапортом, – ответил ему Кум.

…Этим ответом Моисеев отучил Мирзу писать мелочь не только в адрес Беды, но и на других заключённых. Вскоре Моисеев сообщил, что Лука вновь осуждён на два года, за драку. Беде часто писал дядька Иван и многие новости он знал от него и матери. Захар про Беду тоже не забывал и только из – за него этой зоне Минин уделял особое внимание. Один раз Минин приехал на объект с Максимом и Арбузом, из – за чего среди заключённых прошёлся перепуганный ропот. Узкий круг людей только знали, что Минин родственник Беды. И все подумали, что если приехал вор в законе, то жди новых циркуляров по вопросам дальнейшей жизни на зоне.

Как – то в воскресный день Моисеев встретил Беду и Бороду гулявших на плацу.

– Ну, что братья по несчастью гуляете. Водку не пьёте больше, на яблоки переключились? Правильно делаете, витамины полезнее, чем горькая, – сказал он.

– А мы её и не пили? – ответил Беда.

– А как же в моё отсутствие, вся ваша шатия – братья загремела в изолятор за коллективную пьянку?

– Это не пьянка была, а процедура по уничтожению токсинов в организме, – пошутил Беда.

– Я знаю, что язык у тебя острый, но если ещё раз с пьянкой попадётесь, пеняйте сами на себя. Вам что в лес захотелось? – Не советую. Я там недавно был на семинаре, и скажу, что не в восторге от той колонии. Здесь в основном собрали молодых здоровых парней, с разницей в возрасте десять лет. У нас нет инвалидного отряда. А это говорит о том, что работа у всех здесь одинаковая и воруешь здесь только ты Сергей и Зуб.

И администрация осведомлена об этом хорошо, но закрывает, на это глаза. Потому что с твоим появлением на зоне, прекратились драки и громкие разборки.

– Это почему я ворую? Я работаю по силе своих возможностей. Когда надо мастерок или кисточку малярную всегда беру в руки, хотя это не моя прямая обязанность.

– А какая у тебя прямая обязанность?

– Я учётчик, произвожу замеры выполненной работы.

– Ты меня давай не смеши? – Учётчик мне нашёлся. Ты только подогревы можешь учитывать и распределять, забирая себе львиную долю. Ты что думаешь, мы ничего не знаем здесь. Всё мы знаем.

– И ты друг ситный, – обратился кум к Юрке, – я о тебе был лучшего мнения. Почти год на каменном карьере просидел, после малолетки и ума не набрался. Радоваться надо, что на такую зону попал. Я с матерью диалоги веду, чтобы у тебя опора на свободе была прочная. Она и пить ради тебя завязала. Ну, это ладно. Всё это дела минувших дней. Ты Беда готовь себя к свободе, она у тебя может вынырнуть в любое время. Ходатайствуют за тебя. Друга вашего Спирьку, только сейчас ознакомили с помиловкой.

Услышав такую новость, они заспешили в корпус. Спирька находился у себя в секции и перебирал письма своих заочных любовниц. Что не нужно он рвал. Сидевший рядом с ним на стуле Зуб складывал клочки в пакет.

– Всё, прощаюсь с ненужным хламом. Буду теперь любить натурально.

– Тебя встречать, кто приедет? – спросил Юрка.

– Я что маленький, сам не доберусь. Семьдесят километров и я дома. А там гостей будет полный дом. Заразу свою, провожу из дома. Соберу ей потёртый чемодан, что стоит у меня без ручки, пускай верёвкой его перетягивает, и выведу её за белые ручки на Сибирскую дорогу, пускай счастья себе там ищет.

– Спирька, пока ты здесь она детей твоих воспитывала. Они привыкли к ней. Тебе посылки регулярно высылала, а ты её, как декабристку, в Сибирь хочешь отправить, – сказал Беда.

– Ты всегда говоришь про горькое молоко, я понял, что ты прятал под этим словом.

Я его здесь вволю напился, здоровье потерял. Сорок лет прожил, не знал, кто такой дядя милиционер, – вздохнул глубоко Спирька.

– А сейчас знаешь? – спросил Зуб.

– Знаю прекрасно. Милиционер происходит от слова милый, а полицейский от слова Полкан, только наши родные милиционеры хуже любого Полкана. Зачем меня лишили свободы, путём не разобравшись. Буду жить теперь спокойно: лес, рыбалка и ничего лишнего. Бабу себе найду с толстой попкой. Говорят у них вся доброта, в ней хранится.

– А ту, которая тебе деликатесы и поцелуи через забор кидала, навестишь? – спросил Зуб.

– Её я обязательно отблагодарю, – твёрдо заявил он.

Вечером ему ребята устроили пышные проводы, куда стеклась вся блатная публика.

Он сидел в кругу, как именинник и выслушивал добрые пожелания и наставления ребят. Утром на следующий день Спирька покинул ворота зоны, оставив в неволе шесть лет.

Объект простреливается

То, что кум обещал через ходатаев Беде, досрочную свободу, развалилось в двух словах. Ему поставили условие вступить в актив, и скорую свободу в течение трёх месяцев.

Беда сидел в кабинете Моисеева и высказывал свою позицию на предложенные ему условия:

– Я лучше досижу весь срок, но совесть свою за красную повязку продавать не буду, – ответил Беда на предложение кума.

– Не хочешь раньше идти домой? Выходит тебе здесь нравиться? – спросил его кум. – Со мной разговаривал твой дядька Иван и твой дед Роман. Примерно они мне твою позицию рассказали, и я другого ответа от тебя не ожидал. Ты подражаешь своему родственнику Захару и зря. На них как на волков кругом расставлены флажки и им деваться некуда прямиком идут в сети. Часовщика нашего не берут из – за его ущербности. Имеет только звание, а силы то нет. Так и другие воры. Все в крытых тюрьмах сидят. Захар скоро вернётся на нары. Он паразит, каких свет не видывал.

– Я не идеализирую воровской орден, но и осквернять не буду и другим не позволю. Все нормальные сидельцы их законы одобряют. Я тоже их уважаю, – и законы и воров.

Беда замолчал и, бросив на кума искромётный взгляд, спросил:

– Продолжать или хватит?

– Отчего же продолжай, я весь во внимании.

– Вот вы сейчас опошлили Захара, – а кто вам дефицитные импортные лекарства доставал и кто вам дорогостоящую операцию бесплатно организовал? – думаете ваше доблестное МВД. Нет, уважаемый гражданин начальник. Это сделали Захар и мой дядька Иван. Так что вам грех судить, воров

– Нет, Сергей. С моим недугом мне помог твой дед Роман, а не Захар с Иваном.

– Дед без Захара и Ивана ничего бы не организовали. Вам операцию делала Манана, жена Ивана. У деда никогда не было, и нет свободных денег.

Моисеев после этих слов поник и задумался.

– Кто бы, мне не помог, но без вступления в актив тебя на свободу не пропустит моё вышестоящее начальство. Начальник отряда готов, хоть сегодня тебя отпустить. Он очень благодарен тебе за брата, которого ты не дал унизить. Лично я тебя бы вчера ещё выпустил отсюда, зная, что ты не какой не преступник и дальнейшее пребывание на зоне может подломить только твою психику. Но у меня есть начальник, который скрупулёзно смотрит за моей работой, а за ним так – же наблюдает прокурор, как и за всем нашим подразделением, – произнёс Моисеев. – Но ты знай, что тебе грех обиды держать на администрацию. Ведь за то, что ты сотворил с Бурым и Бирюком в первый день пребывания на зоне тебе положен был новый срок. Об этом я узнал на следующее утро и когда у меня был вечером Лука и туфту мне про тебя гнал, что ты молодой и никакого отношения к вывернутым челюстям не имеешь. У меня в столе уже лежала папка с подробным описанием драки в туалете. И Русаков освободил нас с начальником вашего отряда от защитной речи в отношении тебя. Он написал резолюцию, как счёл нужным. «Беда наказанию не подлежит, но наблюдать за его ростом в подразделение ежеминутно».

– Вот так Сергей, – промолвил Моисеев, – а ты нас костеришь, наверное. И всячески ненавидишь всеми своими фибрами?

– Вы, что думаете, я не знал про это. Бирюк оказался со слабым сердцем и ущемлённым самолюбием. Я догадался сразу, что вам известно про конфликт с этими бывшими блатными, когда меня с лёгкостью из подвала перевели на строительный объект, где мне доверили, по правде сказать, хлебную работу.

И вы не думайте, что я зверь какой – то. Я правильно оценил ваши действия и был очень благодарен администрации, что она меня освободила от неприятных объяснений. Позже когда я увидал эту папку, к Русакову с той поры проникся большим уважением. Приятно когда тебя понимают и относятся по – человечески. Но хочу вам сказать, что из того положения, при любом бы раскладе я извернулся, и сроком там никаким бы не пахло. В худшем случае мне бы дали изолятор.

– Ты бы свой ум лучше приложил к досрочной свободе, – с укором сказал Моисеев, – пользы бы больше было. Моих усилий не хватит, чтобы помочь тебе.

Беда бросил въедливый взгляд на кума:

– Сидеть мне осталось не очень много, вытерплю. Но теперь я знаю, почему вы освободили Архипа и Значка, которые имели взыскания и не состояли в активе. А бабки ведь приплатить за них некому было.

– Ну, если знаешь, тогда ступай к себе в секцию. На выходные я поеду домой к своим родителям. Зайду к твоему дядьке и скажу ему, что ты не принял моё предложение. Да, вот ещё что, – остановил он Беду у дверей. – Кузьмич вас затребовал на новый объект. Возможно, скоро вашу бригаду переведут туда.

– Мы уже все на мешках сидим. Знаем о предстоящей дислокации, – сказал ему Беда и закрыл за собой дверь.

….Их привезли, на новый объект, который стоял на территории завода сзади действующего цеха. Объект был голый, спрятаться было негде. Обедали под открытым небом. Горячий суп застывал моментально. С продуктами возникли сложности. Все заключённые были как на ладони. Монтаж панелей начали вести ускоренным темпом, чтобы можно было хотя бы перекрыть первый этаж и оборудовать бытовки. Погреться было негде. Заключённые разводили в металлических бочках огонь, где грелись и сушились. От безделья у Беды и у Бороды дни шли медленно. Они не отходили от бочки и к съёму были все прокопченные от дыма.

В один из дней они после обеда вместе с Гирей сидели у раскалённой докрасна бочки, и пили чай.

Вдруг раздалась автоматная очередь и крики.

– Убили. Застрелили суки, – кричали зеки.

Работу все бросили и подбежали к запретной зоне. Около неё лежал застреленный молодой паренёк Валерка Журавель, который недавно пришёл на зону с одним годом срока.

Его застрелил с вышки солдат срочной службы родом из Оренбурга, – казах по национальности. Журавель обозвал его чуреком и нацменом. Тот и нажал на спусковой крючок.

У казаха начальник конвоя сразу забрал автомат и снял ремень. Затем надели наручники и увезли в неизвестном направлении. Труп Журавля завернули в стеклоткань и погрузили в машину.

Работа в этот день была сорвана. Все были разъярены действиями казаха. Он стрелял по территории объекта, что делать было категорически запрещено. Казах мог зацепить и других заключённых. Вечером на зоне зэки выместили своё зло на двух узбеках, которые отбывали в колонии срок за наркотики. Казаха ни одного не нашлось. Их загнали под нары и тыкали пожарными баграми, которые висели на щитах каждого этажа. В зоне стоял неимоверный шум. Прибежал ДПНК Карандаш и с ним два вертухая.

Пытаясь отбить узбеков от неуправляемой толпы, они сами изрядно пострадали.

Карандаш лишился погон и потерял шапку. Надзирателей прижали к стенке. Больше всех лютовал Дуда и Валет. Валет был парень с нарушенной психикой и когда разговаривал постоянно брызгал слюной. Они с Дудой удерживали Карандаша, и Дуда при этом пытался незаметно наносить ему удары.

Валет с красными глазами от гнева, брызжа слюной в лицо Карандашу, истошно визжал:

– Вы за кого мазу держите? Они по нам в зону стреляют, убивают нас, а вы суки спасать прибежали их. Удавим и вас.

Беда в это время сидели с друзьями в бывшей мастерской Луки и ели жареную картошку с солёной мойвой. Там их и нашёл запыхвшийся Милый и, сбивчиво задыхаясь, сказал, что на четвёртом этаже убивают Кадыра и Рафа.

Зуб, Беда, Борода и Гиря бросились сломя голову на четвёртый этаж. На этаже, где жили узбеки, в коридоре стояла толпа народу. В секции народу было не меньше. Стоявший крик и мат заглушал слова Зуба и Беды. Все нижние нары были насаждены агрессивно настроенными заключёнными, которые были вооружены от швабр до шанцевых инструментов. Просвета ни на нарах, ни под ними не было, и возня в секции напоминала облепленный муравейник.

Бледные и испуганные надзиратели, были прижаты к стене, боясь вымолвить слово.

Беда, видя, что на них не обращают внимания, подошёл к одному из заключённых вырвал у него из рук швабру и с размаху ударил по стеклянному плафону, который с дребезгом разлетелся. После чего освещение в секции пропало.

Борода толкнул ногой коридорную дверь, чтобы лучи света падали с коридора в секцию.

Произошло замешательство, шум затих. Вооружённая толпа начала подниматься с колен, оставив узбеков в покое.

– Что, кодляком решили адреналин погонять? – крикнул Беда. – За что на узбеков накинулись?

– Они нас стреляют, а мы, что на них смотреть должны, – надрывно кричал, шнырь Зюзя.

– Вы хотите, чтобы мы публичный разбор здесь устроили. Давай начнём? – предложил Беда.

– Зюзя, иди сюда? – подозвал, он ближе шныря.

– Ты кто здесь есть? – спросил, его Беда.

– Как кто? – Дневальный, – ответил Зюзя.

– Это сейчас ты дневальный, а в прошлом ты крыса позорная и шушера, у которой зад давно замаранный. Ты забыл, как тебя долбили за крысятничество. Ты, какое право имеешь чистых пацанов долбить? – К толпе решил под шумок присосаться. Сейчас мы выведем всех из секции, а тебя оставим одного с узбеками, и ты выскажешь им все свои претензии.

Дневальный, стоял с лопатой, опустив голову, ни сказав ничего в своё оправдание.

– А ты Дуда, как был Бык, таким ты и остался. Я тебе не стал лагерную анкету портить, думал, ты ума наберёшься, находясь рядом с Вадимом.

Дуда моментально отпустил из своих объятий перепуганного Карандаша. Валет последовал за ним.

– Беда, но тут случай не ординарный. Всё вспыхнуло стихийно, – отнекивался Дуда.

– Всей стихией в зоне управляют люди, которые находятся за забором, а не вы.

– Я смотрю, здесь одна непутёвщина собралась, – выразительно сказал Зуб.

– Гнутый, ты же раньше широкий лыкан на рукаве таскал. Кто, тебя наделил полномочиями правила качать с багром в руках? – спросил гневно Зуб. – И вы все остальные, чем лучше того зверя, что с вышки застрелил парнишку.

– Вы рогатое стадо набросились толпой на братьев наших по несчастью, – внушал всем Гиря, – разбегайтесь быстро по своим насестам, пока мы вам шмасть не захурдачили, и весь цикорий не выдавили. Вы все здесь черти из мутной воды, и от разбора никто за узбеков не уйдёт. Завтра выясним, кто затеял вертушку эту.

В темноте, все у кого в руках что – то было, побросали на пол и незаметно начали залезать на верхние нары.

Борода вытащил трясущихся узбеков, загнанных под нижние нары и сказал им:

– Не бойтесь, если хоть одна тварь пальцем тронет, на уши всех поставим.

Зевающая толпа поняв, что интересного больше ничего не произойдёт, стала потихоньку расходиться.

Через полчаса караул солдат пришёл в зону, и забрали Дуду с Валетом.

А на следующий день всех, кто был причастен к налёту на узбеков, примерно наказали. Один Валя Гнутый только был оправдан. Как оказалось багор, который у него был в руках, он вырвал у кого – то и пытался с ним восстановить тишину в секции.

Последний привал

То, что ситуацию с узбеками спасли блатные, начальник колонии и кум в этот же день узнали перед отбоем. В связи со смертельным случаем их срочно вызвали в область. Вечером им по телефону ДПНК Карандаш, доложил критическую обстановку, которая назревала часом раньше на зоне. Все заключённые, приезжавшие, с объектов были до предела возмущены. Атмосфера была накалена и ничего хорошего не предвещала. Карандаш просил разрешения у Русакова, чтобы он дал добро на вызов отряда внутренней службы, чтобы они в случае острых волнений смогли ликвидировать бунт неуправляемой толпы. Но Русаков категорически запретил ему пользоваться услугами отряда, так, как знал, что крови после входа отряда на зону может много пролиться, как с одной, так и с другой стороны. Полный подвал был начинён медицинскими инструментами, которые зеки для самообороны могли использовать как орудие. Он срочно с Моисеевым вернулся во вверенное ему подразделение. Волнения уже улеглись, когда они возвратились из области. На зоне была тишина, и заключённые готовились к отбою. ДПНК до мельчайших подробностей доложил, что произошло на зоне, после ужина.

– Я признателен блатным, что они разумно поступили, – сказал Русаков куму, – по сути дела они спасли колонию от стихийного бунта. Могло бы такое чудовищное событие произойти, какое нам и не снилось. Толпа редко бывает управляемой. Преград и колючей проволоки не признаёт. Они не только колонию спасли, но и погоны наши. Ты давай поощри их как – то. Пригласи фотографа, пускай их сфотографирует на память, и подготовь приказ на дополнительные передачи каждому, а Беде обязательно устрой внеочередное свидание с родственниками.

– Мне будет приятно сообщить им эту новость, тем более двое его родственников мои давние знакомые.

– Беда наглец несказанный, – никогда бы не подумал, что сможет оказать нам такую услугу, – удивлялся Русаков. – Он скрыто и люто ненавидит администрацию. Я его вижу насквозь.

– Я в нём тоже раньше ошибался, – сказал Кум, – но сейчас у меня о нём другое мнение сложилось, как и у него о нас. Он пересмотрел свои взгляды и на нас давно смотрит с позитивной стороны. Если даже и не так, то люто ненавидеть нас, у него причин нет. Он парень грамотный и толковый, но губит его пристрастие к воровской романтике. Я думаю, у него всё это наигранное и, выйдя на свободу, он выкинет весь этот мусор из головы. Там на него повлияет их большая и дружная родня.

– Он же вроде один у матери? – спросил Русаков.

– У матери один, – подтвердил Моисеев, – но сейчас у него отчим есть и братик маленький. А вообще наш двор большой и почти половина его жителей родня Беды.

– Может и ты его таинственный родственник? – спросил шутливо Русаков. – Что – то ты красиво мне говорить стал про Беду.

– Если быть точным, то наши предки в давние времена скорее были классовыми врагами, чем родственниками. А когда всех родственников и недругов судьба занесла жить в один двор тут естественно не до вражды уже.

– Всё – таки молодцы блатные, – не слушая Моисеева, произнёс Русаков, – уйду на пенсию хоть спокойно.

– То, что они не дали разгореться бунту, – это блатные спасли не нас, а лишний раз утвердили своё, – «Я», дав нам понять, что они всемогущие, – сказал кум. – И я не исключаю, что в следующий раз в подобной ситуации они начнут нам диктовать свои условия.

– Не надо допускать, чтобы что – то подобное повторялось и мне неважно, что они утверждают, – важно, что они не дали ходу бунту.

Не сносить бы нам с тобой головы. Удели, удели им внимания? – ещё раз напомнил куму начальник.

…В воскресенье кум пригласил к себе Беду и Бороду. За столом у него сидел в гражданской одежде мужчина с небольшой бородкой.

– Отвечайте, чего натворили? – спросил кум. – Чистосердечно признаетесь, – наказывать не буду. Отпираться будете в изолятор пойдёте, – серьёзно сказал кум.

Беда с Бородой, не понимая ни чего, переглянулись между собой, задумавшись, чего они противоправного могли натворить.

– Вспоминаете, – значит, грехов у вас много, – с озорной искоркой в глазах произнёс Моня.

– Нет, гражданин начальник, не вспоминаем, а недоумеваем. Мы прилежны и дисциплинированны в своих поступках, – ответил ему Беда.

Кум улыбнулся и сказал:

– Ребята видите этого мужчину, – это фотограф. Сейчас приведите себя в порядок, приглашайте своих кентов и у меня в кабинете, чтобы никто не видал, вы сможете сфотографироваться. Фотографии на этой неделе будут готовы.

– Это за что такие почести? – с недоверием спросил Беда, – не в Интерпол случайно наши портреты хотите поместить?

– Не почесть, а человеческая услуга, и ещё вы имеете право на получение дополнительных передач, а ты Беда, кроме этого можешь в любое удобное время вызвать своих родственников на внеочередное свидание, – сообщил приятное известие Кум. – Мы вас всех с начальником колонии решили поощрить, за то, что вы неуравновешенным заключённым не позволили нарушить установившееся у нас спокойствие.

Беда с Бородой поняли, почему им дали разрешение, на фотографирование, и дополнительные продуктовые передачи. Вопросов задавать не стали, а пошли за Зубом и Гирей.

Фотографировались вчетвером, обнявшись друг с другом.

– Когда фотки будут готовы? – спросил Зуб.

– К среде, думаю, их напечатаю, – пообещал фотограф.

– Подфартило трохи, сказал Борода, выйдя из кабинета кума, – но он нас этим не купит. Всё равно они все козлы.

– Может они и козлы, но приятное дело нам организовали, – сказал Зуб, – хорошо, когда тебе не острые зубы показывают, а белозубую улыбку. Это Юрка ценить надо в любых условиях, а тебе на свободу скоро. Сердцу пора твоему отмыкать.

Карандаш, после того как Беда вытащил его из лап Дуду и Валета, при встрече с Сергеем всегда улыбался и был вежлив. Старался перекинуться с ним словечками на разные темы. Беда по натуре был коммуникабельным человеком и общениями ни с кем и никогда не пренебрегал. Карандаш, зная, что Беда тяготеет к спорту, каждую встречу сообщал ему, результаты футбольных матчей высшей лиги, или новые рекорды мира по различным видам спорта. Хотя все эти новости Беда знал без него, читая запоем всю свежую прессу.

Вскоре подошёл срок Юркиного освобождения, и у Беды наступила хандра, несмотря на то, что перед ним ворота свободы тоже откроются через короткое время. Его покидал близкий человек, с которым он съел совместно не одну пайку хлеба. Проводы решили ему сделать не в канун свободы, а за два дня, чтобы не привлекать внимания администрации.

После отбоя все уселись, где жил Борода, разложив выпивку и закуску на нижних нарах. Чинно и тихо посидели за Юркину свободу, пожелав ему больше не возвращаться в эту несладкую обитель. Вечером и ночью за день до Юркиной свободы, в корпусе был назначен усиленный наряд. Часть ярых активистов тоже дежурили всю ночь, лазая по секциям и местам, где можно спрятаться. Но, к удивлению администрации, ночь прошла тихо и спокойно.

Утром с Юркой простилась вся зона.

У вахты его встречала мать. Она обула Юрку в резиновые сапоги, так как везде была непролазная грязь. Шёл последний день марта, и зимние осадки превращались в обильные водоёмы, так что без резиновой обуви пройти было невозможно. Юрка взял мать под руку и повёл в сторону автостанции, постоянно оглядываясь и махая рукой в сторону колонии пока не завернул за угол жилого дома.

Последние дни перед свободой у Беды тянулись томительно и долго. Он попытался немного поработать, чтобы как – то убить время, но охота к труду на второй день пропала. Сидеть, и гулять по объекту было значительно лучше. Этот объект был значительно меньше прежнего, и этажей у него было всего два. Панели перекрытия на крыше уже лежали и шли подготовительные работы к кровельным работам, а внутри цеха приступили к отделочным работам. Народу нагнали на объект почти пол зоны, и две бригады работало в вечернее время, куда попал и Гиря. Радикально поменять своё привычное безделье Беде не очень – то хотелось. Хотя в тонкостях строительства и монтажных работ он стал разбираться лучше многих специалистов. Он мог дать дельный совет мастерам, которые прислушивались к его словам. Кузьмич его попросил персонально, чтобы Беда был куратором по изоляции и мягкой кровли, пообещав ему к свободе хорошо закрыть наряды. Беда согласился с условием, что тяжелей сигареты и карандаша он в руки ничего брать не будет. Это прораба вполне устраивало, и он первый месяц закрыл Беде наряд индивидуальный.

Беда с крыши не слазил, только иногда ходил проверить, как выполняются изоляционные работы в цеху. Мирза старался избегать куратора на стройке и пытался реже с ним встречаться, поняв, что тот находится на особом положении, если администрация знает, что ему на объекте разрешают дурака валять. На крышу Мирза не залазил, зная, что Беда там находится, давая тем возможность заключённым, которые работали на кровле, контактировать жестами с женским персоналом завода.

…Бурый был благодарен Беде, что он уговорил и протолкнул его в бригадиры. Сняв с себя взыскания, он готовился уходить на поселение. Вёл себя Вадим скромно и тихо. С Бедой общался постоянно. На день рождения он подарил Беде дорогой серебряный портсигар с монограммой, которую ему сделали на свободе. За месяц до свободы Беды кум Моисей пришёл в кабинет начальника колонии с конкретным предложением о сохранение спокойствия на зоне.

– Товарищ полковник, мы на протяжении долгого времени были лояльны к Беде, закрывая глаза на его наглые кульбиты, за которые его можно смело бы сажать в «БУР», которого, к нашему великому стыду у нас нет пока, и мы до сих пор пользуемся услугами других подразделений. Беда бы мог у нас там пребывать до конца свободы.

– Что ты, Моисеев, ходишь вокруг, да около, говори существенней, чего тебе надо, чем ты недоволен?

– Скрывать не буду, этот парень мне тоже симпатичный хоть и до сих пор для меня является загадкой. Он непредсказуем в своих поступках и перед свободой может такой карнавал устроить, что пострадает не только актив, но и мы администрация. Он иногда бывает, неадекватен в своих поступках. Поверьте мне, я его с малых лет знаю. Для его же блага, я думаю Беду нужно закрыть в изолятор. Этим мы спасём его от необдуманных поступков и тем самым сохраним спокойствие в учреждении. Сведения мне уже просочились, что такое может произойти. Источник, правда, сомнительный, но лучше думаю, если мы в отношении его перегнём палку.

– Вечно ты Моисеев всех одной краской мажешь. Бедой доволен Кузьмич. Знаешь, что он мне на днях сказал?

– То, что он его ценит, я знаю об этом, – сказал кум.

– Не просто ценит, а боготворит. Он сказал, была бы моя воля, всех бы мастеров с объекта разогнал к чёртовой матери, а оставил одного Беду. Как ты к такому реноме относишься?

– Нормально, он парень грамотный и толковый. Я говорил вам уже об этом и ничего в словах Кузьмича удивительного нет. Но Беда за время пребывания в заключении овладел ещё хитростью и расчётливостью. Я постоянно ожидаю от него неприятных сюрпризов. Поэтому свободное перемещение по зоне ему надо ограничить, камерой штрафного изолятора. Себе спокойней будет.

– Я понял, ты хочешь отправить его на сохранение, – пронзил своим взглядом Моисеева начальник. – А не боишься, что этот грамотный и толковый апелляцию подаст в управление?

– А мы его поместим по фактам, что ему отпираться будет не в жилу, – сказал Моня.

– Делай, как знаешь. Считаешь нужным, закрывай, но не забывай, что сделать нужно так, чтобы он зла не держал на нас, когда будет освобождаться. Есть у меня подозрение, что из него получится хороший человек, хоть он и за врагов нас с тобой считает.

Моисеев, получив согласие от начальника колонии, дал задание своим стукачам, чтобы каждый шаг Беды докладывали ему ежедневно.

За двадцать дней до свободы Мирза написал рапорт, где Беда обвинялся в нарушении внутреннего распорядка. Что в обеденный перерыв он вёл переговоры с гражданскими лицами женского пола, находившимися за забором охраняемого объекта, от которых принял перекинутый через колючую проволоку блок сигарет «Плиска».

Он действительно громко разговаривал с девчонкой по имени Капа, которой перед этим днём бросил ей деньги на сигареты. Пренебрегая осторожностью и притупив внимание, он забыл про Мирзу. Беда смело вёл с ней беседу, обещав ей, что, как только освободится, придёт к ней в гости.

Вечером кум вызвал его к себе. Зачитав рапорт и постановление, он дал Беде расписаться в подписанном уже начальником колонии постановлении.

– Понимаешь, Сергей, откровенно тебе скажу. Нет, у меня никакого желания отправлять тебя в изолятор. Но ты обнаглел в корень. В обеденный перерыв, наглядно при всех принимаешь сигареты, брошенные через забор. В любви всем заводским девчонкам объяснился, так что весь город слышал.

– Это были не объяснения в любви, а стихи Эдуарда Асадова, которые я декламировал ради хохмы, – засмеялся Беда.

– Неважно, что ты читал, но Русаков настаивает на твоей временной изоляции. Я был против такого строгого наказания, но он был неумолим. Говорит, пускай в изоляторе брандахлыста попробует перед свободой и другим наука будет. Так что не обессудь, неприятная миссия сопроводить тебя в изолятор досталась мне.