Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

– Трука, вкусна пельменя, кушай, я карош, – он похлопал себя по животу и пододвинул ближе банку к Беде.

– Тебя как зовут Монсур или Салих? – спросил у него Беда.

– Монсура, – Салих мой аул.

– А сидишь за что?

– Сайтак, мало сайтак.

– Сайдак наверное, – догадался Беда, – так ты что за лук сидишь?

– Сама стреляла.

– Ага, понял за самострел, тебя посадили.

Монсур утвердительно замотал головой.

– Баран стрелял. Трука, мне панка не нато твоя, я не сам хотил. Я паня сыт, – он провёл ладонью по горлу, давая понять, что в бане он всегда сыт.

– Я понял это сразу, что тебя послал ко мне, твой земляк.

– Я степь, я Калмыкия, папа татар, мама калмык. Татария ехал перет сутом.

– Ясно в Татарию ты приехал жить перед судом. Ну ладно, спасибо за пельмени, пойду я к себе в корпус.

Они пожали друг другу руки, и Беда вышел из помещения бани.

На улице шёл проливной дождь. Он не любил такую осень, когда сильный ветер на пару с беспросветным дождём оголяет золотистый наряд с деревьев, и вспенивает землю, превращая её в слякотную грязь. Ему всегда казалось, что эта грязь, наслаивается на него и приводит к неоправданному унынию. Так же он знал и давно усвоил, что природа не должна влиять на настроение человека и в каждой погоде нужно искать свои прелести. Но к такой погоде он никогда не находил красивых слов, кроме одного. Мрачность.

…Он добежал до библиотеки. К его радости она была открыта. Сергей набрал там целую кипу книг и обложил себя ими, читая их запоем. До него от дежурных дошёл слух, что начальник отряда Пётр Егорович проверяет все книги, которые читают колонисты его отряда.

Беда где – то похожую политику встречал. – «Наверное, это один из приёмов воспитания. Вначале узнают, к чему колонист проявляет интерес. Затем элементарно влезают к нему в душу через книги, чтобы найти с ним контакт».

– Ладно, я помогу найти тесный контакт со мной, такой, что вам со мной говорить не захочется. Я, познакомлю вас со своим формуляром, – сказал себе мысленно Сергей.

Через два дня он сдал прочитанные книги и попросил Философские трактаты Л. Сенеки, Разбойников Ф. Шиллера, но получил мгновенный отказ, за неимением такой серьёзной и умной литературы.

Беда без излишней скромности попросил разрешения у старой библиотекарши, которая помимо очков была вооружена ещё и огромной лупой пройти к книжным стеллажам. В чём ему не последовало отказа и он самолично мог не спеша ознакомиться литературным богатством библиотеки колонии. Отыскал на самом верху «Аналитики» Аристотеля, томик Сумарокова. Эти книги он на свободе перечитывал по нескольку раз, а вот Каменный пояс Фёдорова, ему не приходилось читать. Аристотеля и Сумарокова он положил на свою тумбочку, где книги хорошо были видны, а Каменный пояс, принялся читать. «Пускай знакомятся теперь» – подумал он.

После болезни Беда пошёл работать в мастерскую.

Капканы от дяди Миши

Дядя Миша удручённый своими заботами, показал Беде освободившую машинку, которая стояла впереди рабочего стола Шамиля. Дома у Сергея машинка была с ручным приводом. Здесь он целый час учился работать ножным приводом, гоняя машинку в холостом режиме. Потом он прострачивал планки. Работа Беде понравилась, хоть и сидячая, но ноги получают надлежащую тренировку. Он ни с кем не разговаривал в этот день. Работа его очень увлёкла, и ему необходимо было обязательно выполнить сменное задание, которое дал мастер, поэтому на перекур со всеми не выходил. Но когда работал, чувствовал на своей спине прожигающий взгляд Шамиля. На второй день дядя Миша прибывал в весёлом настроении, показал Беде, как обмётывают петли вручную и втачивают рукава на ковбойке. Петли он знал, как обмётывать, а вот рукава, это для него была новинка. Беде на секунду понадобились ножницы, он посмотрел по сторонам, свободные лежали только у Шамиля.

Он взял их, отрезал ненужные махры и положил назад.

– Больше не шопай, а то руки обобью, – сквозь зубы процедил Шамиль.

Беда перевалился грудью через его машинку и ровным голосом предупредил того:

– Ты ноздри не раздувай, а руки свои лучше побереги.

Шамиль посверлил его зло глазами, но промолчал.

…Дядя Миша, сидя верхом на своём излюбленном месте, которым являлся возвышающейся раскройный стол, заметил короткую перепалку между Бедой и Шамилём.

Опустив очки на нос, он безразлично посмотрел им обоим в спины:

– Эй, Мамай, чай тебя Дух одолеет, как миленького. Ты напрасно задираешь Беду, посмотри на его руки и шею. Гребень он тебе свернёт, что и прокукарекать не успеешь. Я за свою долговременную работу в колонии повидал разных экземпляров. У Духа на первый взгляд глаза добрые, но как только шторки у него приоткроются, там Мамай увидишь отражение своего переломленного хребта. Это не худосочный Филат, который тебе портянки стирает в кобыльей моче, а русский одуванчик с тигриными повадками. Подуешь на него, без зубов останешься, а сорвёшь, – руку потеряешь.

– Я портянки никогда не стираю, я их выбрасываю. У меня, каждую неделю они новенькие и чистенькие, – с обидой заявил Шамиль.

– Знамо дело. А где берёшь ты чистые портянки? – у новичков неоперившихся отбираешь. – Знаю я всё и понимаю вас лучше любого Макаренко. Ты думаешь, за чистыми портянками свою душу грязную спрятать. В жизни, так не бывает, а в тюрьме тем паче. Если бы я был колонистом, быстро бы тебя на чистую воду вывел. Ты бы у меня на параше сидел до своего счастливого дня. Ножниц, видите ли, он пожалел, как будто они его. Я тебе Мамай одну поучительную историю поведаю, а может, я вам рассказывал уже, но всё равно слушайте…

«Был у нас несколько лет назад, столяр один. Так вот, когда у него производство стояло ввиду отсутствия древесины, его прислали ко мне в помощь стегать матрасы. И у меня тогда работал Кучум, – земелька твой Мамай, тоже из Казани.

И скажу тебе, здоровенный парняга был, нечета тебе. Он мясо из супа у мальчишек вылавливал и ел. Этот Кучум властелином зоны решил быть. Угнетал, унижал всех, кто слабее его.

Стал он домахиваться до этого столяра, – запамятовал, как его фамилия, – не то Пшеничный, не то Мучной, – короче не важно.

Этот столяр по габаритам не уступал Кучуму, и решил твой земляк с ним злую шутку сыграть. Кинул в сапог горящий окурок столяру. Тот заорал благим матом, снял сапог, выкинул оттуда окурок. Потом молча, накинул на Кучума, – этого амбала чехол от матраса и отдубасил его сапогом за всю масть, посчитав ему все косточки. Кипятком Кучум после долго писал, зато шёлковым стал. А кличку Кучум, сам себе придумал. Его потом Стёганным стали кричать, он смирился с этим и не на кого обиды не держал. Сразу умным стал.

…У Беды ёкнуло сердце, эту историю он слышал от Юры Лба. Он решил подогреть тему и удивить слушателей:

– Юра Толокнов его фамилия дядя Миша.

Дядя Миша, ошарашенный, осведомлённостью Беды ударил себя ладонями по ляжкам, так, что очки у него свалились с носа и упали на пол.

– Правильно он самый, брат с ним родной сидел здесь, – довесок получил к своему сроку, – вспомнил дядя Миша.

– Брата Колькой звали, три года за заточку ему добавили. А Юрка на свободе недолго погулял, тоже три года после получил. Я на суде у него присутствовал. Мы росли вместе в одном дворе. Его в городе все уважают. Сейчас он на свободе, на нелегальном положении находится.

– Да, вот тебе и кум Фенюшкин, – качал головой дядя Миша – Мамай, подыми мне окуляры? – он показал Шамилю на пол, где валялись очки.

Тот, не вставая со стула, согнул спину в дугу и протянул дяде Мише очки.

– Мамайка, ты понял, на какую косу можешь налететь? – спросил дядя Миша и вновь, но уже специально уронил очки на пол.

– Дух подай мне окуляры? – приказным тоном сказал он. Беда повернулся к нему лицом, положил подбородок на спинку стула и, не делая ни каких лишних движений, уставился на мастера.

Дядя Миша молчал, внимательно смотрел на безмятежного Сергея и показывал пальцем в пол, где валялись очки.

– Служить я рад, да прислуживать противно, – выдал ему Вовка книжную цитату.

– Видишь Мамайка, я тебя смог наклонить, а его нет. Да он тебя в бараний рог согнёт, и чихнуть не успеешь. Одумайся – милай? Я тебя жизни учу!

– Дядя Миша хорош, затравки устраивать? – обиженно произнёс Шамиль, – не то я брошу работу и уйду в корпус, – вполне серьёзно заявил Шамиль.

В мастерской воцарилась тишина. Дядя Миша поднял голову

кверху и сильным басом запел:

 
Там врагу заслон поставлен прочный,
Там стоит, отважен и силён,
У границ земли дальневосточной
Броневой ударный батальон.
 

Дядя Миша пел, обнажая три своих редких зуба и сам себе, дирижируя руками. В мастерской раздался смех. Шамиль тоже смеялся. По трубам и по стене из бани начали сильно стучать, требуя прекратить пение. Но дядя Миша призывая своих питомцев подтянуть ему, продолжал уже со всеми вместе.

 
Там живут и песня в том порука —
Нерушимой крепкою семьёй
Три танкиста – три весёлых друга —
Экипаж машины боевой
 

– Шаляпин беззубый и нечесаный, – раздавался за стеной, голос тёти Тани, – уймёшься ты, когда или нет?

– Им там значит можно салям малейкум петь, а нам боевую песню, красноармейскую нельзя, – специально громко говорил он, чтобы его за стеной слышали. – Я им пойду сейчас разгон устрою, – слез он со стола.

Дядя Миша зашёл в кладовку, выпил сто грамм и пошел в баню. Оттуда он привёл Монсура с гармошкой. Усадив на свой стол, заставил того играть военные песни.

Монсур играл ему и Землянку, с Тёмной ночью и Смуглянку, с Синим платочком, но в каждой его русской музыке отражался явный татарский акцент, по которому и подстраивался дядя Миша, и из известных любимых народом популярных военных хитов у них получилась русско – татарское азу. Допевшись до хрипоты, дядя Миша назвал Монсура татарским Бетховеном, пообещав сшить ему к освобождению модные брюки.

Всех из мастерской в этот день он распустил на полтора часа раньше положенного. Закрыл её на замок и пошёл в сторону вахты.

Ямщики на подставе

Шло время. Беда полностью освоился к жизни в колонии.

Он, как и предрекал ему Юрка, получил положняк, вскоре после контр разговора с Шамилём.

О том, что Беда, находится на положняке в отряде, Шамиль узнал в этот же день и к Беде относиться стал с осторожностью. На рожон не лез и грубостей больше не говорил.

Беду такая позиция устраивала, но на сближение с Шамилём он не шёл. Анти – симпатия к этому парню была неистребима, тоже самое чувство, было и у Шамиля.

…Казанская команда постепенно отходила от своего лидера. Обратив внимание, что им может противостоять многочисленная дружная группа колонистов, которая отличалась от всех своей сплочённостью и показным бесстрашием, татары сами по себе ушли в тень. Было несколько не больших стычек, куда стеклись все друзья Беды. С таким дружным и численным превосходством они могли за считанные минуты погасить любую бучу.

К Беде тянулись все. К нему постоянно приходили в гости пацаны с других отрядов, усаживались у него в пролёте, пили чай или кофе, затем шли толпой гулять.

То, что свежий колонист Беда вступил в привилегированное положение, не ушло от зорких глаз администрации колонии.

Они его не трогали и не придирались по мелочам, как это делали с другими колонистами. Ощущался миролюбивый климат в колонии, которому все были рады. Незаметно прекратились беспочвенные драки и наглое отбирание посылок с передачами. Администрации это было на руку, и атмосфера в колонии их устраивала.

Один только опер, по фамилии Фенюшкин, с подозрением относился к Беде и при встрече ему говорил:

– Беда, ты сколько хочешь можешь воспитателю своему втюхивать свою дворянскую порядочность, а мне ты на уши ничего не повесишь. Может ты и артист, но на сцене, а в жизни ты злодей. О твоих лицедейских перевоплощениях мне известно. Для меня такая категория людей является самой опасной в колонии. Потому что не знаешь, что от них ждать. Если ты на свободе дружил с такими типами, как Толокновы, то ты парень гнилой. Они и их окружение не может быть порядочным обществом. И мне не нравиться, что ты так быстро на трон забрался. Такого в природе не бывает, чтобы за короткий срок ты разучился сапоги в отделении снимать. Мне это в корне не нравится, и поэтому камеру в изоляторе я для тебя персональную заготовил.

Беда слушал его и в душе смеялся над его показушными сведениями, которые он получал от осведомителей.

– Я артистом был не на сцене, а на сценической площадке.

В жизни я тоже артист, но не злобный, каким вы меня себе представляете. Жизнь это большая игра, без которой человек опускается в бытовую скуку. Я например, никогда не думаю сколько кусочков сахара положить себе в чай два или три. Я никогда не стою перед выбором между покупкой книги и банкой консервов. Мне такая жизнь не нравится, так, как чай я могу выпить с наслаждением и без сахара и книгу на банку тюльки ни за что не променяю. И напрасно вы на меня бочку катите. Я веду себя прилежно, внутренний распорядок не нарушаю, учусь и работаю хорошо. В корпусе и на зоне порядок стал. Вижу по вашим словам, что это вам не совсем нравится, – иронически заметил Беда. – А то, что вам доложили, что я не снимаю сапоги в отделении, эту льготу я получил за мои больные ноги, но если хотите посмотреть на меня в тапочках, заходите, сегодня вечером и вы убедитесь, что тот, кто вам рассказал про Толокновых, вводит вас в заблуждение. Я с этими братьями никогда не дружил по той причине, что они значительно старше меня. Жил в одном дворе с ними вот и всё. У них была большая семья, и им всем миром оказывали разную помощь и мои родители в том числе.

Выслушав длинную речь Беды, кум Фенюшкин мотая отрицательно головой, пронзил Беду проницательным взглядом и сказал:

– Хоть убей меня Беда, но тебе я не верю, ни на грош.

– Тогда вам фамилию надо поменять срочно, – улыбнулся Беда.

– Как это поменять? – недоумённо спросил кум.

– Фомин возьмите себе фамилию, – посоветовал Беда.

– Это, кто ещё такой, знаменитый сыщик, наверное, какой?

– Нет, это русский композитор, Евстигней Фомин, который оперу написал «Ямщики на подставе»

– Я музыку терпеть не могу, тем более оперу, – и он, погрозив Беде пальцем, махнув своей широкой шинелью, щегольской походкой пошёл на вахту.

Беда под фамилией Фомин, подразумевал святого апостола Фому неверующего, и его подрывало высказать свою мысль, но сказать ему не решился. После этого его бы точно называли не кум Феня, а кум Фома. Он бы счёл это за оскорбление и поместил Беду в изолятор. Поэтому Сергей спешно перевёл стрелки на русского композитора.

Шмон

На работе Беда достиг бешенного прогресса. Дядя Миша заметив в Беде способности, научил его операциям, которые выполняются высококвалифицированными мастерами. Он мог самостоятельно пошить выкроенные брюки. Мастер не знал, что на свободе Сергей шил брюки не только себе, но и своим друзьям. Дядя Миша приносил ему иногда свои заказы, которые он принимал на гражданке и поручал Беде обшивать его заказчиков. За четыре часа он сдавал мастеру двое брюк.

На следующий день Беда получал за выполненную работу шмат сала или колбасы, масло и что – то из сладкого.

Дядя Миша предупредил Сергея, чтобы о поступлениях продуктов никто из его близких друзей не знал:

– Верить здесь никому нельзя. Особенно Мамаю, – так всегда он называл Шамиля.

– А с Шамилём меня здесь ничего не связывает, – объяснял ему Беда. – Вы же видите, я с ним не разговариваю, но парень он надеюсь не болтливый, к блатным себя причисляет вроде.

– Ты тут мне прекрати калякать? – грубо оборвал мастер Беду. – Нашёл блатного с порванной задницей. Кумовской работник он, вот кто. Фенюшкина изобретение, но я тебе ничего не говорил, имей в виду. Мамай паршивец и на меня рапорта писать надумал. Только не впрок всё это. Мне их показывают и рвут. Если бы сволочь Фенюшкин был трезвенником и ценным работником, я бы с работы давно вылетел. Его из цензоров по блату на эту хлебную должность перевели. Я не боюсь остаться без работы. С моей профессией на чекушку водки и кусок хлеба всегда заработаю. Правильно, я говорю Дух?

Беда утвердительно мотнул головой.

– То – то, – довольным голосом произнёс дядя Миша.

…Беда приносил продукты в потребительскую тумбочку, которая у них с Юркой и Гессом была общей. Ничего не говоря, своим близким друзьям об источнике поступления, он молча в надлежащем порядке, чтобы не видели посторонние глаза складывал провиант в тумбочку. Юрка с расспросами не лез, но догадывался. Рассказ мастера о Шамиле, он тоже оставил при себе, потому – что обвинение это было весьма серьёзное и чтобы предъявить его Шамилю, нужны неопровержимые факты, а для этого необходимо время. Но подозрения свои по нему Юрке и Бугру изложил. Пообещав, что предоставит им вскоре неоспоримые факты.

Чтобы вывести на чистую воду блатного стукача, Беда решил провести разоблачительную акцию. И поставил эту акцию в первоочередную жизненную программу. Колонисты должны знать истинное лицо бывшего лидера колонии.

Он нашёл в рулонах ткани пустую бутылку от портвейна, которая осталась после дяди Миши. Вечером в каптёрке налил вместе с Юркой в неё подсолнечного масла, и залили пробку сургучом, кусок которого нашли по случаю в комнате музыкальных и духовых инструментов. На следующий день, идя на работу, он положил во внутренний карман телогрейки бутылку. Свою телогрейку в мастерской закопал на вешалке в гуще других. За пятнадцать минут до перекура, он отпросился у мастера добежать до санчасти, но одел, как бы перепутав телогрейку Шамиля. А Шамиль, выходя на улицу курить, своей верхней одежды не обнаружил. Поэтому накинул на себя телогрейку Беды.

Беда стоял с Липой на втором этаже санчасти, которая была переполнена воспитанниками – симулянтами. Они по разным причинам не вышли либо на производственную зону, либо во вторую смену в школу. Одни пришли косить под больных, а другие пришли выпрашивать себе освобождение, чтобы не угодить в карцер. Из окна хорошо просматривался угол, портновской мастерской, где находилось место для курения. Они видали, что Шамиль не сел на скамейку, как другие. Он стоял, не застёгиваясь, слегка запахнувшись, придерживая правой рукой левую сторону, как – бы оберегая бутылку.

Беда появился в мастерской, когда все уже сидели на рабочих местах.

Он, не показывая вида, что надевал чужую телогрейку, сел молча, за машинку и продолжил шить брюки. Шамиль так же не подавал вида, что курить выходил не в своём одеянии.

После работы из мастерской Беда вышел последним. Его телогрейка с бутылкой висела в одиночестве. Нацепив её на себя, он пошёл к себе в корпус. В каптёрке отбил сургуч с горлышка бутылки и засунул её в валенок, который положил под радиаторы, расположенные горизонтально в два ряда по пять секций. Служили они для просушки мокрой обуви.

Следом за ним с производственной зоны пришёл отряд. Бугор и Юрка прошли в пролёт к Беде.

– Получилось, что с бутылкой? – спросил Гесс.

– Кажется да. Возможно, сегодня будет шмон? Надо предупредить всех, чтобы из курков запрещённые предметы убрали и самим от них срочно освободиться, чтобы палева не было. Спрятать временно в других отрядах у своих пацанов. После ужина, всех культурно надо усадить за уроки. Создать дисциплинированную обстановку, и ждать гостей.

– Неужели Шамиль способен на измену, мне не верится? Такой законник и срок у него шесть лет, – недоумевал Гесс.

– Если пообещали отпустить по одной третьей это два года сидеть, а они уже подходят у него. Вот и подписался на такую низость. За скорую свободу некоторые, зад свой поставят, – изрёк Беда, – но я буду рад, если ошибся в нём, хоть я его и органически не перевариваю. Был бы нормальный парень, я бы нашёл с ним общий язык, работая вместе. Но интуиция мне подсказывает, что попка у него заляпана, поэтому он с нашими земляками в контакт не вступал, а только показывал свои зубы.

…После ужина Беда с Юркой, зашли в каптёрку, вытащили бутылку из под радиаторов на свет божий, и жирными крупными буквами, на свободном месте этикетки подписали «Масло Подсолнечное». Закрыв каптёрку, чтобы туда никто не заходил, они сели на кровати у себя в пролёте. Сделав умный вид, взяли в руки книги. Юрке Бороде Беда всучил томик Сумарокова, а себе взял изученный им томик Аристотеля. Эти книги Беда, как принёс из библиотеки, Юрка ни разу в руки не брал. Такая литература была не для него. Он кроме деревенской прозы больше ничего не признавал.

Беда поставил табуретку в проходе, налил в бокалы какао, и с печеньем вприкуску не спеша, стали пить. Вскоре появились долгожданные гости, шесть контролёров и Кум Фенюшкин. Они прямым ходом направились к пролёту Беды:

– Встать, – заорал Кум, брызгая слюной.

Беда с Юркой встали, не выпуская из рук книг.

– Обыскать, – отдал он команду контролёрам, а сам взял в руки бокалы. Убедившись, что в них налито какао, поставил бокалы на место. Двое их обыскивали, а четверо трясли постели и осматривали тумбочки. Беда, надменно улыбаясь, смотрел на Кума. Он уверен был, что запрещённого они там ничего не найдут. Один термометр у него хранился, но он давно его перепрятал в укромное место, где его, ни одна собака не найдёт.

– Нет ничего, – пожимая плечами, доложил Куму контролёр, обыскивающий Беду.

Кум выхватил у Беды книгу, посмотрел на титульный лист, затем начал трясти её.

– Где твой бушлат Беда? – негодовал Фенюшкин.

– Где и у всех, на вешалке висит, а в чём дело? – удивлённо спросил Беда.

– До швов обыскать, каждый бушлат, – неистово орал Фенюшкин, – а ну дохните, – заставил он ребят подышать на себя.

Юрка первым, глубоко вдохнул в себя воздух и вместе с небольшим количеством брызг выпустил его в Кума.

Тот брезгливо поморщился и тыльной стороной ладони вытер с лица Юркины слюни.

– Беда, где вино? – Куда спрятал? – Не жди, чтобы я весь корпус перевернули вверх дном. Найду, скверно тебе придётся. Тогда уж не обижайся.

– Какое вино? – товарищ капитан. Я вкуса этой гадости на воле не знал, а здесь, тем более травиться не буду.

– Я знаю, при тебе сегодня была бутылка вина, которую заприметили у тебя несколько человек.

– Я вам раньше говорил, товарищ капитан, что ваш осведомитель вводит вас в заблуждение. Не понимаю, зачем ему это надо? – Нужно будет с ним потолковать.

Беда посмотрел на Фенюшкина ясными и умными глазами:

– Масло это было подсолнечное, налитое в бутылку от вина.

Я, её до воскресения спрятал, думаю ребят своим фирменным салатом угостить.

– А на работу зачем брал масло? – выпучил глаза Фенюшкин.

– Как зачем? – удивлённо переспросил Беда, – конечно машинку смазывать. Для чего же ещё?

– Где она? – заиграв желваками, спросил Кум.

– В каптёрке спрятал.

– Иди, показывай? – потребовал Кум.

Беда снял с гвоздя ключ от каптёрки и пошёл открывать дверь. Кум с контролёрами последовали за ним.

Беда залез под радиаторы и вытащил оттуда валенок, который протянул Фенюшкину.

Тот вытянул из него искомую бутылку, покрутил в руках. Затем дал контролёру, чтобы он извлёк из неё пробку.

– Здесь штопор нужен, – сказал контролёр.

Кум со злостью вырвал у него из рук бутылку и резким ударом ладони ударил по донышку бутылки. Пробка вылетела вместе с брызгами масла, которые жирно расплылись по стене побеленной извёсткой. Кум растроганный неудачным обыском, поставил бутылку на маленький столик, стоявший в каптёрке.

– Ого, вот это напор, словно брызги шампанского, – ехидно засмеялся Беда, – сейчас бы ананасов с рябчиками.

– Будешь злорадствовать, без салата оставлю, – с досадой бросил кум и покинул корпус, забрав с собой контролёров.

Беда пошёл в отделение. Подойдя к своей кровати, где сидели, Гесс с Юркой он звонко щёлкнул двумя пальцами:

– Что, я говорил, убедились? – Теперь Юрка иди за Липой, и будем дергать татарина на разбор.

– Бить его не надо прилюдно. С этим у нас строго. Могут раскрутить на новый срок, – предостерёг Беду Юрка. – Таким мы устраиваем тёмную, – никогда не докажут.