Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

– Я сегодня туда два ведра бетона намешаю со стеклом и забью её на вовсе, что вам в жизнь её не раздолбить. Я вам покажу, как мой балабас жрать, и в чемодан мой коллективно срать, – угрожающе сказал он.

По всему изолятору прокатился оживлённый смех. Монах подтолкнул Одессита на Муркешу.

– Фас его, взять Джульбарс шайтана неверного?

– Гав, гав, гав, – прямо в лицо облаял Одессит Муркешу.

Тот изумлённо посмотрел на него, затем глупо заулыбался и стремглав выбежал из камеры.

…Время наступило развода, у вахты стояли бригады, дожидаясь своих машин, которые доставляли заключённых на объекты. Одессита загнали на окно, которое выходило на ворота вахты, и заставили в форточку кричать. Он прокашлялся, прочистив голос, и заорал:

– Я петух с обшибленными перьями Русаков из Одессы, кукареку, я трахаться хочу. Кукареку, у у у у!

Эту фразу он прокричал несколько раз, от чего у ворот вахты раздалось громкое веселье, а у дверей камеры появился ДПНК Карандаш, сменивший Морковку. Следом за ним пришёл начальник первого отряда.

Карандаш улыбался неестественно и был больше похож на помешанного человека, который неожиданно потерял разум.

Начальник отряда был серьёзен и молчалив.

Одессит сидел на окне, свесив ноги, и смотрел на них уже не с одним фонарём под глазом, а двумя.

– Это ты секса хочешь? – спросил Карандаш.

– Гав, Гав.

– Но, но, погавкай у меня, – погрозил ему пальцем Карандаш и ушёл проводить развод.

– Беда, подойди сюда, – позвал начальник отряда Сергея.

– Прекращай. Ты понимаешь, что камеру в вертеп превратил. Это чревато. Уйди домой красиво с чистой душой.

– Гражданин начальник, я не при делах. Я сижу на скамейке и никуда не лезу. Мне безразлично, что в камере творится. Я просто отдыхаю, – громко сказал Беда, чтобы слышала вся камера.

– Смотри, чтобы тебе этот отдых боком не вышел, – предупредил он Беду и закрыл вторую дверь.

…Через некоторое время принесли завтрак. Съев овсяную кашу, в эти же миски Муркеша налил кипятку, который пили с сахаром взятого из дыры. Одну миску с кипятком оставили.

Отделив заточкой несколько щепок от скамейки, подожгли их и заварили крутой чифирь.

Пустили миску по кругу. Когда Муркеша открыл дверь, чтобы забрать миски, густой дым пахнул ему в лицо. Он захлопнул дверь, и вскоре в камере появились заместитель начальника колонии, кум и Карандаш.

– Так, значит, продолжаем нарушать? – осматривая с ненавистью сокамерников, сказал заместитель. – Подготовь постановления на всех? – обратился он к куму. – Пускай всё лето в изоляторе сидят, а мало будет. Отправим в БУР на лесную зону.

– У них у половины уже имеются добавки, – доложил кум.

– Ничего, не скупись сутками, это им на пользу пойдёт, если не понимают человеческого языка. Чего вам не хватает? – спросил он у заключённых. – Работать не хотите, водку пьёте. Из вас не получится хороших людей, так, как у вас совсем отсутствует гражданская совесть.

– В данный момент мы не граждане, а заключённые, – не выдержал Монах, – а хотим мы самую малость. Баню, свежую прессу и по пачке сигарет каждому.

– И по два грамма масла положенных, чтобы в кашу не забывали лить, – добавил Одеколон, молодой парень из Канавина.

Заместитель понимал, что они паясничают. И всерьёз, на выдвинутые ими требования не обратил внимание.

– Если будете продолжать вести себя подобным образом, баню я вам устрою. – Забери у них скамейку? – приказал он Муркеше. После чего вся делегация удалилась из камеры.

…После них в изолятор нагрянули контролёры и что могли, всё выгребли из камеры. Оставшаяся пачка чая была сжёвана штрафниками всухую. Сигареты гвозди и заточка, находились к этому времени в соседней камере. Один из контролёров протиснул свою руку в дыру, но кроме несколько картофелин, ничего там не нашёл. Забрав миски и скамейку, они закрыли камеру на две двери.

– Хорошо, что сигареты уберегли, – сказал Монах.

Беда подошёл к нему и тихо сказал:

– Если хотите привлечь к себе внимание администрации, чтобы вам остальные сутки послабуху сделали. Долбите проход в другую камеру, здесь стены жидкие.

Монах внял совету Беды и заставил Одессита расшивать заточкой кирпичную кладку. К шести часам вечера через просторное окно в стене соседняя камера пришла к ним в гости. Последним появилась в проёме голова Гири. Он осмотрел вокруг первую камеру, не решаясь, как ему поступить.

– Заходи, – пригласил его Беда, – срок к концу подходит, больше не увидимся.

Затем Милый гвоздём на решётчатой двери снял замок и бросил его в парашу, но задвижку отодвинуть было невозможно, мешала вторая дверь, которая была близко установлена к первой. Они постучали в дверь.

Муркеша с довольным лицом открыл настежь дверь.

– Чего надо? – спросил он.

– Пить давай? – кричали ему.

Его взгляд упал на первую дверь, где замка не было. У него от испуга пропал голос, и опустились книзу усы.

– Льё – ё – тся, – показывал он большим пальцем на туалет и быстро взялся за дверь, пытаясь её закрыть. Но лес рук просунутых в ячейки решётки первой двери, не дали ему сделать это.

Кто – то ловко отбросил задвижку, и дверью сшибли Муркешу, после чего, каждый выбежавший из камеры считал своим долгом пробежать по нему, наступая на разные части тела.

Все кинулись по своим секциям.

– Через пятнадцать минут собираемся на крыше, – крикнул Беда.

…Бежавшая толпа заставила всех козлов попрятаться по углам, приняв побег с изолятора за бунт. Но беглецам было не до них. Подкрепившись немного и набрав сигарет, полезли через машинное отделение на крышу. Беда с Гирей прихватили с собой Зураба, – ему не к кому было бежать. Выпили с ним водки, что припасал Зуб для проводов Беды и, положив в карман сигареты, тоже взобрались на крышу.

Беда приказал заложить проход, разным хламом, которого в достатке было на крыше. С крыши им открывалось хорошее обозрение. Было видно, как солдаты наперевес с автоматами бежали в сторону колонии. Они усилили караул, встав на вышки по четыре человека. Всю зону выстроили на проверку. Приехал заместитель и кум.

– Немедленно спускайтесь и расходитесь по камерам? – кричал в мегафон заместитель.

– Нам начальника подавай и кого – нибудь с управления. С тобой мы уже говорили, – отвечал ему под диктовку Беды Монах.

– Начальник будет только завтра. Спускайтесь, все ваши требования мы удовлетворим. Я вам слово офицера даю.

– Петухам веры нет, – заорал Монах.

Стоявшие на плацу заключённые смеялись и кричали, чтобы пацаны не сдавались, а требовали до конца свои законные права.

– Беда, – кричал Кум, – ты же разумный парень. Тебя с нетерпением ждёт дома твой родной дядька Иван. Он мне все мозги проконопатил с твоим освобождением. И Захар думаю, не одобрил бы такой не обдуманный выпад погорячившихся заключённых. Спускайтесь вниз добровольно и организованно, пока не запустили солдат в зону. Мы не хотим излишней крови, потому что не считаем вас совсем отупевшими преступниками. Спускайтесь вниз, всё будет нормально. Ваши требования мы удовлетворим.

К десяти часам вечера штрафники приняли условия администрации и спустились вниз. Их сразу повели в баню. После чего накормили горячей домашней лапшой и перловой кашей.

Когда они зашли в камеру, там уже были установлены топчаны, на которых лежали тонкие матрасы. Гнутого и Одессита в камере не было, их амнистировали.

Утром им дали поспать до девяти часов, и по одному стали вызывать на допрос, где присутствовали начальник колонии и Кум. Они каждому говорили, что срок всем сбежавшим из изолятора будет добавлен.

– Не бойтесь, – вдохновлял всех Беда, – нет такой статьи, чтобы судили за побег из изолятора. Говорите все, что двери были открыты, и Муркеша второй раз забывает вешать замок. Жара сегодня стоит сильная. Падайте в обморок прямо в кабинете. Сбивайте им допрос.

…По совету Беды четверым пришлось вызывать врача. Они успешно инсценировали тепловой удар и их перевели в санчасть. Начальник дал команду сделать сквозняк в камере. Открыв все двери, кроме первых, они продолжали вести допросы.

– Монах бери заточку и режь себе шкуру на животе, покажи им свои кишки, – сказал Беда.

Монах взял заточку, и провёл ей по животу, не задевая жизненно важных органов. Его примеру последовали Козуляй и Милый. После этой процедуры камера начала кричать и требовать врача с прокурором. Из приёмного покоя прибежал Русаков и Кум. Увидав обилие крови в камере, начальник побледнел и свернул все допросы. Дело принимало серьёзный оборот. Русаков понимал, что за это он может лишиться не только погон, но и заслуженной пенсии.

Ребят, кто делал себе харакири, срочно увезли на больничку. А штрафников из карцера, кроме Беды и Гири всех распустили, закрыв изолятор на реконструкцию.

На этом закончилась попытка администрации найти виновников смуты. Хотя без допросов они догадывались, кто заправлял дисциплинарной организацией. Но Беде было уже всё равно, у него настал долгожданный день свободы. Он в день освобождения простился с Гирей и пошёл на вахту.

Его приехала встречать вся родня, на автобусе Паз, который они арендовали специально для такого случая.

Беда простился со всеми на зоне, предупредив, что на окна поворачиваться не будет, когда выйдет за ворота, сославшись на плохую примету. На вахте в это время стоял кум, начальник отряда и его брат Африкан.

Африкан накинул на Беду золотую цепочку с оберегом прямо на вахте и, сказал:

– Эти пенаты не для тебя. Не попадайся больше сюда? Он обнял его и по – мужски пустил скупую слезу, которая скатилась на шею Беде.

– Тебя весь двор приехал встречать, – сообщил Кум. – Я выходил со всеми земляками поздоровался.

Он значимо посмотрел на начальника отряда и добавил:

– Я их всех поголовно знаю с малых лет.

Старшина посмотрел на карточку Беды и с сарказмом сказал:

– Через месяц тебе положена передача, возвращайся назад.

– Этот парень, я думаю, никогда в нашу систему не вернётся, – сказал начальник отряда. – У него мозги правильно работают.

В этот день никто из них не знал, что в конце лета зона будет расформирована. И после из широких окон здания будут мелькать не силуэты заключённых, а умные головы сотрудников торгового объединения «ГЛОБУС».

Беда открыл сам себе дверь на свободу, зная, что на этот раз конвой за ним не последует. С радостным словом «СВОБОДА», он очутился в объятиях родственников и друзей.

Автобус рванул с места, оставляя за собой клуб пыли, как бы стирая скверное прошлое Сергея Беды.

За колючку я больше не вернусь

В первый день свободы весь автобус, кто встречал Беду, вместе с ирландским волкодавом Бестом двинулись в деревню Осинки в дом к деду Роману, минуя город.

Там был полный дом родни и друзей Сергея. Первым делом он подержал своего спящего двухлетнего братца. Он с нежностью вглядывался в лицо этого крохи, ища похожие очертания. Затем так же нежно передал его матери и пошёл на озеро, раскинувшееся рядом за садом, где он часто раньше купался. Нырнув в не совсем ещё обогретую солнцем воду, он увидал возле себя бултыхающего волкодава, который, ещё в автобусе признал своего бывшего кинолога, и не отходил от него ни на шаг. Бест своим мокрым носом тыкался в лицо Беды.

Не выдержав низкой температуры воды, Сергей вылез из озера, окутавшись большим махровым полотенцем.

– Что холодная водичка? – спросил Арбуз.

– Холодная, но до того родная и близкая, – ответил Беда. – Когда ехали в автобусе сюда, мне не верилось, что я на свободе. А окунулся, как заново родился и в полной мере ощутил свободу. Какая она привлекательная и необъятная.

– Вот и живи здесь, – предложил дед Роман, – дом у меня хороший. Надумаешь строиться, – пожалуйста. Рядом стоящий старый дом демонтируем, новый тебе возведём. Хоть временно, но пожить тебе на первых порах надо в селе. И ты не возражай. Мы уже все покумекали над этим.

– Ты принимай его предложение, – поддержал деда Иван. – От больших светских соблазнов, и недобрых взглядов милиции, – лучше места не сыскать. А то ведь заметут ни за что. Сейчас они больно не разбираются. Им бы тело было, а статью они найдут.

– Иван, мне говорить об этом не надо. Я за решётку отныне ни ногой, – убедительно сказал Сергей.

– Это хорошо, что ты уверен в себе, но сейчас у тебя никто не спросит, как ты будешь жить. А попадёшься им в ненастную погоду, и без разговоров закроют тебя. Лука за драку попал, на которую его спровоцировали двое потерпевших. Хотели поживиться за его счёт. Попросили у него в милиции две тысячи рублей, чтобы штуку дознавателю отдать, а штуку себе взять. А у Луки, откуда такие деньги, ну и загремел по второй ходке в зону. На днях придёт и он, так, что с ним не особо связывайся. Я к чему тебе это говорю. Зная твой пылкий характер, столкнёшься с такими подонками и попадёшь, как Лука. Для некоторых – это бизнес такой и не исключаю, что работают они совместно с милицией.

– Ты, сынок, прислушайся к словам деда и Ивана, – сказала мать, – они плохого не посоветуют. У Ивана для тебя есть неплохой план, с которым он поделился вчера со мной.

…К озеру в это время за ними спустились Ира Савельева, крёстная дочерей Ивана и просто красивая женщина:

– Вы чего здесь расселись? – сказала она, – все гости уже за столом сидят. Ждут вас, а вы тут елочками дышите.

Иван обнял племянника и развернул его лицом к селу:

– Вот видишь панорама, какая перед тобой стелится? – это будет нашим перспективным ориентиром, – сказал он, – позже мы с тобой на эту тему поговорим:

За столом в этот день произнесли несколько тостов за свободу Сергея и, пожелав ему разумной и счастливой свободы, началось шумное гуляние, отголоски которого разносились по всему селу.

Вечером около дома в распустившемся саду, на бревне сидели Иван и Сергей.

– Ну как ты надумал осесть в селе? – спросил Иван у Сергея. Я ведь не из праздного любопытства спрашиваю. А хочу тебя всё – таки предохранить от всего лишнего и не нужного. Я знаю о твоей неволе всё. Похвально Сергей! Приятно слышать, что ты отсидел срок достойно. Это с одной стороны хорошо, а с другой не совсем.

За эти три года твой характер лидера возрос в разы. И если ты в городе устроишься на работу на завод, можешь не сойтись с мнением какого – ни будь начальника. А ты с детства был вспыльчивый. – Значит быть беде!

– Думать нечего, я согласен работать в селе, – ответил Сергей, – но за колючку я больше не хочу возвращаться.

– Вот и правильно, – сказал Иван, – я тоже нырнул туда один раз, и у меня появилась аллергия на решётки. Но я человек рискованный, хотя и разумный и всякое может быть в жизни. Поэтому хочу тебя предупредить. У тебя растёт родной братик Вова Колчин. Ничего страшного, что у него фамилия не как у нас с тобой, зато кровь родная. Я же его крестил, и отвечаю за него перед богом. Поэтому прошу тебя, если со мной, что случится, привлеки его к правильной жизни. Отец его Колчин скажу тебе по секрету не жилец на этом свете. Он сейчас обследуется у моей жены. Она склонна думать, что Колчину жить осталось максимум шесть месяцев. Клавдия ещё не знает, а он тем паче. Вот такое горе Сергей ждёт нашу большую семью. Надо же Клаве как не везёт, первый муж погиб. И вот со вторым мужем жизненно важная проблема нарисовалась.

– И что так уж безнадёжно с Колчиным? – спросил Сергей.

– Это даже уже в клинике не обсуждается.

– Но Моню – же спасли?

– У Мони был первоначально поставлен неправильный диагноз. А когда он попал к моей супруге, она выявила у него не злокачественную, а доброкачественную опухоль. Траурными вестниками ни я, ни Манана быть не хотим. Но такова жизнь, – сообщать скоро придётся. А ты обживайся здесь. На первых порах мы с дедом тебе поможем, а потом сам карабкаться будешь. И не забывай о своём прошлом. Старайся с такими людьми, как Лоб не связываться. Не потому что я ему не доверяю. Просто он не предсказуемый мужик. Может такого натворить, что и опомниться не успеешь, как окажешься вместе с ним на нарах. Его до сих пор найти не могут, но по моим сведениям, он прячется где – то в Сибири.

– Нет, Иван, я уже сказал, что за колючку я больше не вернусь, – утвердительно сказал Сергей и, сорвав с земли одуванчик, сильно дунул на него. Помню рифму из детства:

 
Белым шариком пушистым, красовался в поле чистом.
На него подуй слегка, был цветок, и нет цветка.
 

Вроде многолетнее растение, а хлипкое, – выкинул он под ноги стебель с голой головкой. Я не позволю никому на себя дуть, будь я даже дубом. Таким я был и на зоне. Я каждый день там ощущал твоё присутствие около себя. Ни Минина с его неоспоримым авторитетом и его малявой, а именно тебя. Человеком, на котором я вырос. За весь мой срок, который я провёл за забором, я тебе премного благодарен. Сам конечно я всегда был готов постоять за себя но, порой приходилось вспоминать тебя и твою науку. А письмо Захара я предал забвению. И показал я его только в тот день в колонии, когда ты мне его вручил. Сегодня хотел Захара поблагодарить за заботу, но не вижу его среди нашей родни. Где он.

– С ним пока много неясностей, – сказал Иван, – определённо никто не знает, почему пропал Захар. Кривотолки разные ходят по городу. Завтра приедет Часовщик с госпиталя, и картина думаю, будет ясна. А ты пока не забивай себе голову, а иди к родне. Тебя там хотят видеть.