Читать книгу "Горькое молоко. Золотой брегет. Тюремный шлейф"

Они пришли, когда все лежали в постелях. Гесс, расстроенный проколом, который перепутал ему все карты, ругал себя, на чём свет стоит.

– Говорил мне Беда, не пей, а я пенёк не послушал. Это Хорёк нас заложил, один он видал, как мы пили.

Он подбежал к лежавшему на втором ярусе дежурному и ударил его в лицо. К нему присоединился и Юрка.

Хорёк залез по одеяло и негромко произносил:

– Я никому ничего не говорил, – плакал он.

Беда сорвался с места и громко грязной бранью остановил Гесса и Юрку.

– Вы чего барбосы, полкана на пацана спустили? – да вас полкорпуса колонистов видели в пьяном состоянии. Вы что забыли, как вслух критиковали петушиные порядки на зоне. Сами виноваты. Сфотографировались, теперь не вякайте.

Беда подошёл к Хорьку и успокоил плачущего паренька, растирающего по щекам похожие на детские слёзы. Горечь обиды от не заслуженного обвинения, причинила ему большую боль, чем удары, по лицу полученные от Юрки и Гесса. Беда после долго ещё негодовал по этому поводу, пока они не уснули.

В двенадцать ночи в отделение вбежал Кум, а с ним два контролёра, которые были в штатской парадной одежде. Они растормошили Юрку, Гесса и Беду. Посмотрели внимательно на них. Убедившись, что ребята до этого пребывали в глубоком сне, ушли, ничего им не сказав.

Заманчивое предложение

На следующее утро колонию облетела весть, что в туалете ночью на Шамиля накинули чехол от матраса, разбили череп и поломали три ребра. Этой же ночью его увезли в тюремную больницу. Кто его избил, для всех это было загадкой? Сам он видеть не мог, поэтому определённого ничего не сказал, но догадки посылал в адрес Беды.

После завтрака в школу пришёл Пётр Егорович и Иван Иванович. Разговор с отделением после ЧП, состоялся строгим и долгим. Гесса сняли с бугров, Юрку обещали отправить на режимную колонию, но все знали, что этого сделать нельзя, так как для этого нужно заработать дополнительный срок. Беда сидел за партой, молчал и не подавал никаких признаков своего присутствия.

Кольцов вёл конкретный разговор, где присутствовал весь состав отделения, но иногда бросал на Беду изучающие взгляды, будто говоря, что ты для нас, как открытая книга.

Когда закончилось собрание, Юрка с Витькой пошли в корпус. Они находились ещё освобождёнными. А Беде Пётр Егорович сказал, чтобы после уроков зашёл в кабинет, для важного разговора.

Беда резко встал с парты и подошёл, к собиравшим уходить начальникам.

– Пётр Егорович, вы что, в самом деле, думаете, что трамбовка Шамиля моих рук дело? Я далёк от этого жестокого события, и руки об него марать никогда не стал бы. Мне достаточно было, одного раза с ним связаться, чтобы понять, что он за птица.

– И какая же по твоему разумению птица Шамиль?

– Птица по названию петух, – не думая ответил Беда.

– Ну, петух так петух, – согласился Пётр Егорович, – а что тебя так беспокоит этот случай с Галиулиным?

– Вся колония говорит, что это я его посвятил в туалетные работники. Теперь точно и его рихтовку мне припишут.

– Советую забыть пока о нём. Приедет следователь и пускай разбирается вместе с кумом Фенюшкиным, а у нас разговор к тебе по другой теме, – более важный для нас и думаю для тебя тоже.

…Учёба в этот день Беде в голову не лезла, в душе закралась неясная тревога. Он думал, где и на чём мог проколоться. «Возможно, кто – то слышал и видел, как он учил и давал таблетки Сабантую? Нет, всё было тихо и не видимо. А может эта тёмная, устроенная Шамилю, совсем не работа татар»? – осенила его внезапно набежавшая мысль.

После школы он зашёл в кабинет воспитателей. Его уже ждали. Пётр Егорович налил всем чаю и нарезал в бокалы своего знаменитого гигантского лимона.

– Садись Сергей, пей чай. Разговор будет долгий. Я не буду ходить кругами, а скажу тебе напрямую при всех воспитателях. А ты уж думай, как тебе поступить?

Беда затаил дыхание, ожидая неприятного вопроса или стегающей нотации по его шуточным, лживым экспромтам.

– Мы хотим предложить тебе почётную должность, – начал свою речь Кольцов, – быть председателем отряда. Это будет для тебя важным шагом к досрочному освобождению. Мы поняли и знаем, что в колонии ты приобрёл непоколебимый авторитет и сохранить надлежащую дисциплину в корпусе можешь только ты. У нас в отряде двести человек, в основном ребята неплохие и мы всегда занимали первые места по всем дисциплинам. Но вчерашний вопиющий поступок твоих товарищей подрезал все достижения отряда. А это говорит о том, что мы сегодня по социалистическому соревнованию скатываемся на последнее место. В итоге за такой резкий скачок весь наш педагогический состав отряда лишился на долгие времена премий. Но наши премии не столь важны, главное в этом круговороте пострадают воспитанники. Наш отряд могут в течении шести месяцев лишить УДО. Отчасти, тут и твоя вина имеется. Почему ты их не предостерёг от этого необдуманного шага? Гесс в июне ушёл бы в обязательном порядке домой. Как экзамены бы сдал в школе, без задержки очутился на своём Урале. А теперь ему Уральские горы придётся смотреть из окон взрослой колонии, где сидят в основном отпетые бандиты со своими дикими законами. Где они водку достали, я у тебя не спрашиваю, знаю, что не скажешь. Но главное подумай над моим вопросом? Торопить тебя не будем, до вечера думаю, успеешь обдумать наше предложение. А вместо Гесса мы поставим Самохина, но ты помоги ему заработать авторитет.

– Пётр Егорович, я рад, что вы оказываете мне доверие в очень серьёзном деле, и я обязательно обдумаю ваше предложение. А, то, что вы спрашиваете, где ребята достали водку и сомневаетесь, что я вам не скажу об этом. Скажу, тут секретов никаких нет.

Беда начал рассказывать заготовленную им свою версию, когда они все сидели на вахте, которую должен был изложить и Филат, до того, как его поведут в изолятор.

– Бутылку они нашли в предбаннике у Кума, в разваленном столе, когда спускались из санчасти. Юрка сел портянку, перемотать, а стол совсем развалился, из ящика в это время выкатилась бутылка водки. Они эту находку и оприходовали сразу. Почему Кум к ним прибежал, потому что их видели у него и слышали, как завалился стол. Он пропажу обнаружил и к нам в отряд. Вот вам и результат. Он специально, наверное, там её спрятал, а то заскучал без работы. Карцер, говорят, месяц пустовал.

– Твоё предположение, неверное, – сказал Кольцов, – если карцер пустует, в этом есть и его заслуга.

Беда допил чай, поблагодарив всех за оказанное ему доверие, пошёл к себе в отделение.

– О чём говорили с тобой? – спросил Юрка.

– Спрашивали, где вы водку достали. Я им сказал, как мы договорились.

– Правильно. Мы отряднику объяснительные уже отдали.

– А ещё мне предложили встать во главе корпуса. Два месяца говорят, эта должность пустует. И на Витькино место хотят назначить Самохина, просят, чтобы я ему авторитет раздул. Он парень ниже среднего уровня, неопрятный постоянно. И говорит себе под нос всегда. Что они в нём нашли, не понимаю?

Думаю, что родители Самохина и Пётр Егорович хорошо знакомы, между собой, – сказал Гесс. – Мне отрядник недавно говорил, чтобы я его готовил в звеньевые. Точно Петя и отец Самохина имеют совместные обязательства, друг перед другом, возможно и корыстные. Я видел, как Самохин выносил из его кабинета сумку с мёдом, но это теперь не моё дело, – безразлично произнёс Витька.

– Если его поставят бугром, он у меня, как и все остальные будет разуваться около дверей, – сказал Беда, смотря на Бороду. – Пускай сам себе авторитет зарабатывает. Но вредить ему не надо, может он и неплохой пацан. Вот вы с Гессом, вчера обидели невинного мальчишку, который сегодня с утра ходит с опущенной головой. Так не поступают с путёвыми пацанами. Он лычек не носил и не носит никаких, – ведёт себя смирно. Земляков у него нет тяжеловесов, чтобы вступились за него. А вы в морду его, и перед сном. Смотри Юрка, за это со временем на взрослом спросят. А Гессу при его бугриной должности, вообще запретно руки тянуть. За всё когда – то всем воздастся. Шамиль огрёб удовольствий, теперь, наверное, в тюремной больничке, сказки рассказывает, что активисты побили, чтобы там добавку не получить.

– Ничего с ним страшного не случилось, голова слегка разбита и три ребра поломаны, – сообщил Юрка, – скоро назад привезут. Чекист быстро с области приехал, рыскает уже во всю по зоне. А насчёт Петиного предложения ты что думаешь?

– Ничего не думаю, и думать не желаю.

– Беда, а что они предлагают, по нашим понятиям не западло, – знающе сказал Юрка.

– Не знаю, какие у вас понятия, но лычку я одевать не буду. Мне и так неплохо живётся. Досрочного освобождения мне не видать, как и тебе. Фенюшкин ни Шамиля, ни фаныча мне не простит никогда. Он будет постоянно за мной рысачить, и агентурную сеть свою около меня точняк уже расставил. Семьдесят дней осталось мне до совершеннолетия, репутацию свою на красную повязку разменивать и не подумаю, хоть они и обещают золотые горы.

Саботаж

Вечером он зашёл к Петру Егоровичу, вежливо и категорично отказался от сделанного им предложения, пообещав, что за дисциплиной он и без актива присмотрит. А трепать нервы и ощущать ответственность перед всем коллективом, может дать сбой его больному сердцу. Самохину он также обещал помочь встать на ноги, давая полезные советы в его командирских начинаниях. Пётр Егорович с неподдельным сожалением принял отказ Беды, но поблагодарил его за честный и правдивый ответ. Осторожно при этом, предупредив, что у Беды после этого будет перспектива окончить среднюю школу только в исправительной, а не воспитательной колонии.

После их разговора, через три дня Витьку Гесса увели из школы на этап, не дав ему ни с кем попрощаться. На его кровать лёг пришибленный Самохин.

Беда сразу поставил его на разграничение обязанностей. Запретив подпускать близко к себе его бывшее низкопробное окружение, чтобы не превратить отделение в чушмарский уголок:

– Твоё дело, на первых порах слушать во всём меня и Бороду. Соблюдай суворовский порядок, чтобы чистым был и опрятным. Чаще мойся и следи за своим внешним видом. Сапоги перед входом снимай и чисти их по десять раз в день, замени робу и телагу. Ко мне в таком задрипанном виде ни в школе, ни на территории не подходи. Хвост при мне не распушай ни на кого, – отшибу. Блатовать, тем более не помышляй. Вот с таких условий, будешь перекраивать себя, и готовить к свободе. Если будешь стучать и писать рапорта на меня или пацанов, вспоминай Шамиля. Он сейчас в санчасти лежит и без посторонней помощи не может повернуться на шконке. И ходит только под себя. Ни у кого нет желания утку ему подавать. И не вздумай закрывать сюда вход моим друзьям. Сам знаешь, они ко мне каждый день ходят. Если в чём – то будут сомнения, самостоятельных решений не принимай. Не бойся, спрашивай совета. Понял?

– Понял, – промычал Самохин, – но вот с сапогами, не правильно получается. Все бугры ходят по отделению в сапогах и разуваются около кровати, а мне, почему разуваться надо у дверей, как все. Почему мне нельзя, как всем буграм?

– Ничего ты смотрю, не понял. Я тебе сказал – научишься чистить свои прохоря по десять раз в день, будут они у тебя, как игрушки, тогда, пожалуйста, но, чтобы твои говнотопы стояли на одном уровне с моими сапогами и Бороды. Извини?

…В этот день на улице выпал снег. Запорошив покров земли и замёрзшие лужи, на одной из которых поскользнулся дядя Миша, поломав себе одновременно ногу и руку. Вместо него в цех прислали сухую и злую закройщицу по имени Инесса Захаровна, которая требовала беспрекословного во всём подчинения и не терпела никаких советов от мальчишек, хотя эти советы были наработаны и испытанные. Она пыталась навести свои порядки, сломав налаженный годами привычный ритм работы, чем вызвала внутренний протест у мальчишек.

Она не гнушалась писать по всем мелочам рапорта, за что ребят лишали разных довольствий. Написала она рапорт и на Беду, за пятиминутное опоздание на работу. Она не понимала, что мастерская находится в жилой зоне, и такие опоздания до этого дядей Мишей серьёзно не пресекались. Так как это опоздание в обязательном порядке навёрстывалось за швейной машинкой.

Инесса и не подозревала, что своим рапортом на Беду нажила себе невидимого и ужасного врага.

– Её перевоспитывать надо, – сказал, как – то Сергею Леня Филатов, к которому после изолятора Беда сменил своё отрицательное мнение и подпустил его к себе поближе.

– Такую, стерву не перевоспитаешь, она же горбатая, – промолвил Беда. – Её провожать нужно из мастерской, а как это сделать, надо хорошо подумать. Мне то что, я на взросляк уйду, а вам с ней мучиться до посинения. По словам тёти Тани, дядя Миша проболеет ещё долго. У старых людей, кости плохо срастаются.

– Дядя Миша ещё не старый, – сказал Лёня, – ему пятьдесят лет и слухи ходят от вольнонаёмных сотрудников, что он до сих пор первый парень на Высокой горе.

– Ради бога. Я не против его силы. Но переломы больно серьёзные у него. Лежать долго будет, а Инесса будет привыкать. Дядя Миша вылечится, она горбом своим вход закроет ему в мастерскую. Думаю этой коросте вначале нужно выполнение плана сорвать, – начал учить Беда Лёню. – Завтра сделаешь короткое замыкание в бане с Салихом. Он послезавтра освобождается. Мы и баня питаемся от одного рубильника. Вольнонаёмный электрик работу покидает часа в три. В четыре часа уже темно, покажешь Салиху, как нужно сделать. Я тебя сейчас научу. Хитрого там ничего нет, нужно соединить два проводка в электрической вилке и сунуть её в розетку и готово. Метод испытанный, я в школе раньше часто так сокращал уроки, особенно в дни контрольных работ зимой. А когда свет погаснет, срежешь приводной ремень на машинке, на которой работает Сугроб. В запасе их нет, я точно знаю. А я тем временем три дня проболею, а может больше, как получится.

…Беда на следующий день, как и намечал, внезапно заболел при помощи имевшего у него градусника – спасателя. А Салих тем временем перед своим освобождением провёл очень важную диверсию. Он отключил электричество, но не путём короткого замыкания, а выкрутил все пробки и кинул их в отхожее место. Мастерица, напугавшись темноты, раздетая выбежала на мороз и побежала в баню узнавать, в чём дело.

В её отсутствие Лёня незаметно перерезал ремень и спрятал себе в штаны, не забыв на ножной привод бросить ранее оборванный ремень. Затем вынул связку ключей из дверей склада и бросил внутрь на столик, захлопнув за собой дверь с английским замком. Инесса в помещение не входила. Она открыла настежь двери и с улицы сказала, что на сегодня работа завершена, и все могут идти по корпусам. Пересчитав вслух всех выходящих ребят из мастерской.

Последним был Еремей. Он вышел из тёмной мастерской, звонко заливаясь смехом, и зайдя за спину Инессы, схватив её, за обозримую талию крикнул на ухо:

– Никто бы тебя убогую жарить не стал. Зря только пересчитывала.

…Она после него зашла в мастерскую. Домой в этот день она пришла в полночь. Как не удивительно, но рапорт на Еремея она не написала.

На следующий день Салиха провожали домой, он отсидел назначенные ему судом два года. В новых брюках, что пошил ему Беда и телогрейке, он подошёл к вахте. Через плечо у него висела гармошка. Он со счастливой улыбкой стоял у ворот вахты окружённый ребятами и женщинами из бани.

Тетя Таня его нежно обняла и сказала:

– Ты уж Монсур, больше по козам не стреляй из своего лука, Да давай на прощанье сыграй нам Славянку?

Монсур снял с себя гармошку и заиграл напевая:

 
Серес тва сима
серес тва весна
отслушил как ната и пришла.
 

Затем он перешёл на марш Славянки.

Доиграть ему не дали. Воспитатель Шутов, взял Монсура за плечо и повёл на вахту, в объятия своих родителей. Освобождение, особенно близких ребят между собой, всегда растроганно действовало на колонистов. Любые проводы на свободу вызывали зелёную тоску, и зависть у тех, кому оставалось ещё сидеть приличный срок. Беда посчитал мысленно, сколько ему осталось отбывать. Оставшиеся два с половиной года ему никакого утешения не приносили.

…Вечером к нему пришёл Филат и рассказал, что у них был Кум и устанавливал, отсутствовал ли кто из портных в то время, когда погас свет.

– Сама Инесса подтвердила, – сбивчиво начал объяснять Лёня, – что все были на месте, кроме больного Беды. Потом она катила бочку на Еремея, свалив, что это он нарочно кинул ключи в склад, чтобы сорвать работу и захлопнул дверь. Еремей бедный, чуть не задохнулся от такой нахалки. А про ремень срезанный она не догадалась. Сказала, что оборвали в первую смену. Короче всем досталось. Сейчас по плану мы идём с большим отставанием. Инесса, уже икру мечет и умоляет прибавить обороты. Курить пробовала нас не выпускать, но у нас сразу мелкие поломки начались. Сразу поняла, что лишнего загнула. Подсчитала, что на перекурах мы теряем один человека – день.

– Молодец Лёня! – похвалил его Беда, – видишь, как грамотно ты провернул это дело, что Кум не въехал. Про пробки, это точно он знает, но главное вы остались вне подозрения, а если он думает на Салиха, то он уже в юрте сидит и татарское азу хавает. Завтра ты должен заболеть на три дня. И в первой смене нужно тебе переговорить от моего имени с Ваней Тушей. Он пацан свой, лишнего не болтает. Скажешь, чтобы расстроили пару машинок. Пока наладчика вызовут с воли, – время много потеряют, до обеда это точно. На одну нашу смену избыток производственных недоразумений вызовет подозрение у Кума. А тут мы ответвление сделаем.

– Беда, а как я заболею, если я и с тобой своим здоровьем могу поделиться? – спросил Лёня.

– А вот, это уже моя забота, завтра, после уроков подкатишь ко мне, а сегодня подмышкой пришей небольшой карман, но чтобы никто не видал. А сейчас с Юркой, – с ним весомей будет, сходите до Вани Туши. Завтра можешь с ним разбежаться, и не встретиться. Потолкуешь с ним по теме.

Спланированный Бедой подкоп под Инессу удался. Производственный план за ноябрь рухнул. Её вызвал к себе в кабинет начальник производства. Махая, перед ней пачкой написанных ею рапортов, он высказывал, недовольство её работой:

– Вот это результат вашего месячного плана. Вы докладных больше написали, нежели произвели новой одежды для воспитанников. Меня за это по головке не погладят. Вы плохо поняли свои обязанности. Надо было оценить контингент вашей мастерской. А вы меня уверяли, что справитесь. Даю вам два дня, будете передавать цех другому закройщику, а вам рекомендую возвратиться на старое место работы в ателье. Я с заведующим разговаривал, он готов принять вас назад.

Последние выделенные два дня она нахмуренно копошилась у себя в складе, но на Еремея накатала рапорт, за две сломанные им иголки от швейной машинки. Когда в последний день её работы ребята покидали мастерскую, ей никто до свидания не сказал. Она надела своё зимнее пальто стального цвета с горностаем, закрыла цех и пошла на вахту, сдать ключи и пропуск. При выходе её окликнул контролёр и попросил посмотреть пальто. Сняв с себя пальто прямо на вахте, Инесса увидала, что по всей спине стоит жирный чёрный крест из капельной россыпи чёрной туши. Горько заплакав, она быстро накинула пальто на себя и, рыдая, сломя голову бросилась из ненавистного ей учреждения.

…На другой день в цех пришёл мужчина, с протезом на одной ноге и со своим электрическим чайником. Первым делом он познакомился со всеми ребятами и угостил всех чаем с печением. Всем он объявил, чтобы его называли Валерий.

Валерий не выдвигал никаких требований, сказав лишь одно, что работать, пришёл не постоянно, а на время болезни дяди Миши и добрые отношения между ним и воспитанниками будут складываться в самом главном, – это в обстоятельном подходе к работе, как его, так и ребят. И никаких писать бумаг, как его предшественница, не намерен.

Такие условия всех устраивали. Он оказался не только опытным специалистом, а в придачу ещё трудоголик, и без дела никогда не сидел. Сам садился за машинку с электрическим приводом и помогал ребятам в выполнении плана. Но главным упором успешной работы цеха, по рекомендации дяди Миши он нашёл в Беде.

Валерий сразу сказал Беде, что ты можешь сам не работать, но сделай так, чтобы остальные относились к работе с полной отдачей своих возможностей. После их разговора, Беда особо на работу и не налегал. Выходил надолго, когда ему нужно было покинуть цех. А чтобы не утратить профессиональных навыков по одним брюкам за смену сдавал Валерию.

Кум Фенюшкин, от Беды не отставал. При удобном случае старался его зацепить своими не обоснованными придирками, провоцируя его на грубость, но Беда терпеливо и вежливо уходил от столкновений с Кумом. Хотя для Беды соблазн был велик. Ему хотелось высказать всё, что он думает об этом напыщенном, как индюк, щёголе и чистоплюе.

Все заготовки Беда приберегал для финального дня, когда ему объявят: «На вахту с вещами».

В один из морозных декабрьских воскресений, Куму по графику выпало дежурство, обойдя с утра все корпуса с ДПНК, он пошёл к себе в кабинет. У него была привычка, перед кабинетом снимать до блеска начищенные хромовые сапоги, оставляя их без опаски в своём предбаннике у порога и обувая на ноги, обрезанные до щиколоток валенки. Затем уж только заходил к себе в кабинет. Беда проследил с Бородой за ним, зная, что Кум в одиночку засосёт пузырёк водки и завалится спать до позднего вечера.

– Всё, Юрка, время пришло, второго такого случая для меня не подвернётся. Санчасть на приколе сегодня. Я тихо захожу в его предбанник, беру кумовские сапоги и за дверью санчасти ставлю их. Первым туда отолью я, а ты Лене скажи, чтобы все хотящие и не хотящие пришли и отдали мочевую дань его сапогам, но чтобы они были полными.

В течение получаса приходили все желающие и справляли малую нужду в хромовые начищенные до зеркального блеска сапоги Кума. Сильный мороз моментально прихватывал мочу, превращая офицерские сапоги в янтарно – хромовую обувь.

Вечером, когда стемнело, Кум с рыбьими глазами занёс в свой кабинет две скованные морозом хромовые колодки.

До отбоя он рыскал по зоне в валенках. Но никаких подозрений и близко не было. Поймав двух колонистов, набивавших себе татуировки, выместил на них всё зло за испорченные сапоги. Закрыв их в ШИЗО, на пять суток.