Читать книгу "Глаза и уши режима. Государственный политический контроль в Советской России, 1917–1928"

Коммунисты посредством диктатуры пролетариата хотят построить социализм. Но это сделать нельзя. <…> Ибо какая бы диктатура ни была, а 150 000 коммунистов не могут заставить 140 милл. населения ломать уклад жизни и жить по-новому. <…> Крестьяне будут довольны тогда, когда будет соответствие цен с промтоварами, не будет товарного голода <…> не будем гноить б. помещичьи дома <…> сады, где раньше были яблоки, а теперь они запущены12301230
  ЦГАИПД СПб. Ф. 16. Оп. 7. Д. 8485. Л. 292.


[Закрыть].

В подобных рассуждениях звучали предложения о постепенном отказе от монополии печати, о смягчении диктатуры пролетариата и тому подобных шагах12311231
  См.: Трагедия нетерпимости. Письма в ЦК ВКП(б) накануне «великого перелома». С. 82, 83, 84–85, 87.


[Закрыть]. Элементы политического инакомыслия, безусловно, проникали и в чекистскую среду. К сожалению, мы почти не располагаем материалами о реальных политических настроениях сотрудников ВЧК–ОГПУ. Однако нет сомнений, что при всем тщательном отборе в эти органы чекисты в политическом отношении не составляли однородной массы. В подтверждение этого тезиса можно привести ряд косвенных доказательств.

18 марта 1921 года группа коммунистов – сотрудников Кушкинского отделения Особого отдела Туркестанского фронта направила большое письмо в ЦК РКП(б). Размышляя о творящихся в карательных органах беззакониях, расстрелах, они, в частности, писали: «В них (сотрудниках карательных органов. – В. И.) развиваются дурные наклонности, как высокомерие, честолюбие, жестокость, черствый эгоизм и т. д., и они постепенно… откалываются от нашей партийной семьи, образовывая свою особенную касту, которая страшно напоминает касту прежних жандармов. Партийные организации на них смотрят, как на прежнюю охранку, с боязнью и презрением. <…> Являясь бронированным кулаком партии, этот же кулак бьет по голове партии»12321232
  Правда для служебного пользования. Из документов личного архива Ф. Э. Дзержинского / Публ. Г. А. Бордюгова // Неизвестная Россия. XX век. Вып. 1. С. 45.


[Закрыть].

Выше уже упоминалось весьма недоброжелательное отношение многих руководящих чекистов к НЭПу. В дневнике И. И. Литвинова, выдержки из которого уже приводились, есть запись от 18 января 1922 года: «Читал <…> лекцию после каникул в ВЧК. На мой вопрос, кто выиграл от революции, получились самые разнообразные ответы. Общий вывод – никто. И это в школе ответственных работников ЧК»12331233
  «Птицегонство надоело до смерти…» (Из дневника И. И. Литвинова 1922 г.). С. 84.


[Закрыть]. Не случайно, часть работников центрального аппарата ОГПУ и Московского ГПУ в ходе дискуссии конца 1923 – начала 1924 года голосовала за троцкистскую оппозицию12341234
  РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 318. Л. 4.


[Закрыть]. Доказательством политического инакомыслия чекистов могут служить и факты, которые, возможно, не были единичными, например бегство за границу Г. С. Агабекова и встреча Я. Г. Блюмкина с Троцким. Материалы политического контроля убедительно показывают существование широкого спектра политических настроений в российском обществе на протяжении всего исследуемого периода. Безусловно, коммунистическая партия и советская власть имели реальную социально-политическую опору, прежде всего в рабочем классе, определенной части крестьянства и интеллигенции. Их сторонников воодушевляло стремление к социальному равенству и справедливости, мечта о построении бесклассового общества. Но активный слой борцов за новую власть был не так уж велик. К тому же в 1920‑х годах часть этих людей, функционеров правящей партии, под влиянием реальных обстоятельств разочаровалась в революционных идеалах в целом или в способности данного руководства претворить их в жизнь.

Конечно, развитие политических настроений в обществе не было однолинейно направленным. Если одни на протяжении 1920‑х переходили в оппозицию к существующему режиму, отказываясь от своих прежних взглядов, то одновременно шел и процесс распространения и укрепления доверия и поддержки коммунистического руководства страны, особенно в молодежной среде. Этот процесс можно объяснить комплексом причин: определенной стабилизацией общественной и частной жизни; идеологической обработкой населения, особенно в армии; возможностями реализовать свои способности и желания, вырвавшись из традиционной среды и войдя в слой нового государственного чиновничества в широком смысле этого понятия (партийные, советские, хозяйственные, военные работники; деятели культуры, науки, техники и т. д.); привлекательностью лозунгов социалистического и коммунистического будущего и т. д. В этих условиях политические настроения и убеждения являлись, в одном случае, результатом сознательной убежденности в правильности официальных идей; в другом – принятия их на веру без глубоких личностных размышлений; в третьем – объяснялись готовностью соответствовать требуемому властью идеологическому стереотипу.

При этом и в годы Гражданской войны, и в 1920‑х годах для различных слоев населения (рабочих, ремесленников, мелких торговцев, священнослужителей, крестьян, студентов, интеллигенции, так называемых «бывших» и т. д.) сохраняли свою привлекательность политические убеждения монархического, либерального, социалистического толка, имевшие четкую антикоммунистическую направленность. Некоторые стремились к распространению своих взглядов, участвуя в нелегальных политических организациях.

В 1920‑х постоянно возникали также легальные и нелегальные группы, придерживавшиеся марксистских постулатов, но находившиеся в оппозиции к политическому и экономическому курсу руководства страны. Наибольшую политическую активность пыталась проявлять учащаяся молодежь. Свертывание НЭПа, отказ от политики гражданского мира вызывали радикализацию политических настроений в определенной части общества, прежде всего в деревне.

Оценить реальный масштаб распространения всех этих настроений, особенно в 1920‑х годах, крайне сложно из‑за все более жесткого политического контроля над поведением и мыслями граждан. Тем не менее можно утверждать, что под лояльной «политической маской» советский гражданин подчас скрывал оппозиционные политические убеждения. Для основной же массы российского населения все более характерным становился внутренний политический абсентеизм, связанный с естественным желанием приспособиться к существующему режиму и отсутствием возможностей для реального воздействия на политическую ситуацию. Для политических настроений этих людей было характерно крайне негативное отношение к местным властям и, при определенной идеализации верховной власти, стремление персонифицировать эту власть. При этом власть в целом рассматривалась как нечто чуждое простому человеку, неспособное в тех или иных случаях снизойти до его забот и тревог. Следствием этого становилась позиция просителя по отношению к власти, жалобщика, не сознающего и не имеющего реальных гражданских прав. Одной из важнейших составляющих политических настроений подавляющей части населения в 1920‑х годах являлось стремление к политической, общественной стабильности, страх перед угрозой новой войны. Все это проявилось в реакции на смерть Ленина и ожидавшиеся в связи с этим перемены.

Таким образом, открытый политический плюрализм 1917 года, способный воспитать у российских граждан привычку к четкому определению своих политических убеждений, с 1918 года постепенно сменяется диктатом однопартийной системы, требовавшей от населения политического подчинения, повиновения и одобрения. Плюрализм политических настроений, тем не менее, продолжал существовать, приобретая все более скрытые и мозаичные формы. Это противоречие между официальным политическим фоном, стремившимся продемонстрировать сознательное сплочение широких трудящихся масс вокруг коммунистической партии, и реальным многообразием политических настроений отразилось в материалах политического контроля.

***

В «зеркале» политконтроля отразилось все огромное многообразие повседневной жизни, размышлений, настроений и чувств российского общества 1918–1928 годов. Для основной части общества решающим фактором отношения к власти являлось их экономическое положение, которое при всех внешних успехах в восстановлении и развитии хозяйства самими людьми ощущалось как достаточно низкое. У различных социальных и профессиональных групп отсутствовала четкая уверенность в завтрашнем дне. Безработица в городе, аграрное перенаселение деревни, незащищенность многих районов от угрозы голода в случае неблагоприятных климатических условий; низкая зарплата в промышленности, крайне малые ассигнования на культуру, социальная необеспеченность инвалидов и стариков, ограниченные возможности для социальной ротации молодежи – все это вызывало растущую неудовлетворенность существующим положением и раздражение против властей. Это недовольство усиливалось тем, что партийные лозунги середины 1920‑х годов («режим экономии», «опасность войны» и т. п.) не обещали быстрого изменения экономической ситуации.

Идеалы революции все чаще сталкивались с малопривлекательной реальностью. Духовное сознание искало для себя прочной опоры. Реальный европейский капитализм 1920‑х (с классовыми битвами в Англии, Германии и Франции; фашистским движением в Италии), находившийся на историческом перепутье, выглядел малопривлекательно для большей части российской интеллигенции и не мог выступать в качестве желаемого идеала. В этой ситуации, используя материалы политического контроля, можно говорить о нескольких основных типах духовных устремлений российского общества 1920‑х: вера в скорый крах капитализма и победу мировой революции, нередко окрашенная в воинствующие религиозные тона; надежда на постепенное обретение Россией своего собственного пути, сочетающего традиционные ценности и революционное обновление; поиск и укрепление религиозных устоев.

Одновременно в обществе распространялась бездуховность, «мораль выгоды», не имевшая твердых нравственных принципов, чему способствовал культивировавшийся властью примитивный атеизм, насаждавшиеся страх и лицемерие. Духовное сознание значительной части населения все эти годы (1918–1928) в немалой степени питалось социальными мифами, имевшими определенную идеологическую окраску и несшими заряд политической злобы и ненависти: «жиды-коммунисты», «буржуи», «кулаки», «нэпманы», «спецы», «бюрократы» и т. п. В частности, получил сравнительно широкое распространение в середине 1920‑х годов, особенно в городах, антисемитизм, давший возможность части общества выразить не столько национальную, сколько социальную неприязнь.

Политический раскол общества не был преодолен после Гражданской войны. Политически активные слои в большинстве своем с крайней подозрительностью и ненавистью относились друг к другу. Несмотря на преследования, до конца 1920‑х годов продолжали существовать и действовать группы антикоммунистической направленности, выражавшие широчайший политический спектр настроений российского общества. Попытки либеральных кругов, интеллигенции и служащих, продвигать идеи постепенного смягчения политических запретов, допуска к реальному участию в управлении, хотя бы на нижних уровнях, встречались властными структурами почти всегда враждебно. Подавляющая часть населения в 1920‑х годах относилась к политической жизни с апатией, ограничивая свое участие в ней становившимися постепенно обязательными ритуальными обрядами (демонстрации, митинги, собрания и т. п.) и стараясь приспособиться к реальной политической ситуации.

На наш взгляд, в середине 1920‑х в политических настроениях и поведении общества возник своеобразный парадокс. С одной стороны, недовольство экономической ситуацией, поведением местных властей приняло такие масштабы, что любая попытка действительно свободных выборов обрекала коммунистическую партию на поражение. Вместе с тем в эти годы не существовало серьезной угрозы самому режиму. И дело, как представляется, не только в политических репрессиях и страхе перед ними, на что делают упор многие авторы.

Не отрицая их роли, о чем достаточно написано выше, обратим внимание еще на один весьма существенный фактор. Материалы политического контроля показывают, что большинство россиян, не знавших демократических традиций, не сознавало важности политического правопорядка хотя бы на личностном уровне для сохранения и защиты своей экономической и духовной жизни. Отношение к верховной власти определялось прежде всего желанием стабильности, «твердого порядка», сохранявшейся верой в возможность власти сверху решить насущные экономические проблемы, стремлением персонифицировать власть в лице то одного, то другого вождя (Ленина, Троцкого, Сталина). Поэтому политические требования, выдвигаемые различными оппозиционными группами, казались основной массе несущественными и вместе с тем пугали опасностью новых потрясений и утратой стабильности.

Таким образом, материалы политического контроля показывают огромное разнообразие экономических, духовных и политических настроений российского общества 1920‑х, его растущую неудовлетворенность результатами, достигнутыми после 1917 года, и одновременную готовность значительной части этого общества решить свои реальные экономические проблемы, совершив прыжок в «светлое царство социализма».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Политический контроль в целом – это система регулярного сбора и анализа информации различными ветвями государственного аппарата о настроениях в обществе, об отношении различных его слоев к действиям властей, о планах и намерениях экстремистских и антиправительственных групп. Политический контроль всегда включает несколько основных элементов: сбор информации, ее оценку, в случае необходимости принятие решений, учитывающих настроения социальных групп и призванных воздействовать на них в нужном для властей направлении, а также политический сыск и репрессии при наличии реальной или мнимой угрозы государству и обществу.

Таким образом, политический контроль является каналом обратной связи между политической властью и населением и служит средством, позволяющим своевременно корректировать издержки обычного бюрократического механизма управления. Без политического контроля над населением в тех или иных формах не обходится ни одно современное государство. При этом осуществление политического контроля в странах с различными политическими системами связано с наличием или отсутствием важнейшего сущностного признака – системы законов, регулирующих его деятельность и защищающих гражданские права личности. Хотя в осуществлении политического контроля, как правило, участвуют различные государственные структуры (информационные и аналитические центры, социологические институты и т. п.), но одно из важнейших мест обязательно принадлежит службам государственной безопасности. Поэтому само развитие системы политического контроля над населением в Советской России имело свои объективные предпосылки и шло в русле общемировых цивилизационных и политических процессов. Однако формирование советской системы политического контроля отличалось рядом принципиальных особенностей.

В Советской России политический контроль с самого начала был лишен всякой законной основы и проводился в обстановке строгой секретности. В 1918–1920 годах главными его задачами являлся, естественно, сбор информации о реальных настроениях и политической позиции воинских частей и населения, а также политический сыск в целях обнаружения политических противников, реальных или мнимых. В эти годы политический контроль проводился прежде всего партийными комитетами, военными органами и ВЧК. Информация предоставлялась руководству страны в виде регулярных (ежедневных, еженедельных и т. п.) сводок, докладов и обзоров. Каждая из этих структур имела свои источники информации, дополнявшие и частично дублировавшие друг друга.

Главными источниками информации были доклады партийных организаций, военно-политических органов, различных подразделений ВЧК. Революционная власть вскоре после своего рождения стала использовать для своих нужд привычные методы старого режима – осведомителей и перлюстрацию, – но в новых масштабах. В годы войны в любой стране существует цензура переписки, о чем предупреждено население, а корреспонденция имеет соответствующий штемпель. В Советской России почтово-телеграфный контроль с 1919 года считался «учреждением конспиративным», и любая информация о его деятельности являлась строго секретной.

С окончанием Гражданской войны и переходом к НЭПу, казалось бы, отпала необходимость в строгой закрытости политического контроля, появилась возможность ввести его в рамки правопорядка. На самом деле этого не только не произошло, но руководство страны постаралось придать политическому контролю тотальный характер. В начале 1920‑х годов с этой целью была предпринята бюрократически-утопическая попытка создать грандиозную систему сбора и анализа общегосударственной секретной информации. Ее основой на местах должны были стать межведомственные тройки, представлявшие партийное, советское руководство и органы ВЧК. По замыслу создателей системы, информация в виде ответов на многие десятки вопросов, охватывавших все сферы управления и экономики, должна была поступать из уездов в губернии, там обрабатываться и раз в три дня передаваться в Москву. С самого начала центральное место в этой системе отводилось органам ВЧК–ОГПУ как наиболее отлаженной и надежной структуре режима.

Перед системой государственной информации в качестве основной ставилась задача повседневного отслеживания политических настроений всех групп населения, реакций различных социальных слоев на мероприятия центральных и местных органов власти, а также осведомления руководства об опасностях «контрреволюционных массовых выступлений». На деле система межведомственной информации с самого начала фактически была подменена соответствующими подразделениями ВЧК–ОГПУ и отражала позицию этой организации.

На протяжении всех 1920‑х годов политический контроль над населением продолжал существовать и развиваться на основе параллельной информации, получаемой из двух основных структур Советского государства: партийных комитетов и органов ОГПУ. Основой секретной информации на всех этапах существования политического контроля являлись сообщения осведомителей и материалы, полученные в результате перлюстрации, прослушивания телефонных разговоров и изучения корреспонденции, поступавшей в средства массовой информации. В роли осведомителей выступали платные секретные сотрудники (сексоты), добровольные помощники, а также информаторы по должности (секретари партийных организаций, специально выделенные для этих целей члены партии и т. п.).

В отличие от 1918–1920 годов политический контроль в 1921–1928 годах стал более регулярным и всеобъемлющим, создав развернутую сеть осведомителей на промышленных предприятиях, в системе образования и здравоохранения, в различных учреждениях, а также наладив эту службу в сельской местности. Одновременно перед органами политического контроля были поставлены задачи более глубокого изучения реальных проблем, существовавших в стране: безработицы, материального положения различных групп населения, национального вопроса, деятельности местных органов власти, работы кооперации и т. п.

Эта разветвленная секретная система политического контроля, естественно, как любая бюрократическая и претендующая на определенную «наукообразность» подходов структура, требовала наличия определенных критериев, необходимых для занесения того или иного поступка в соответствующую рубрику. Эти критерии были связаны с постепенно формировавшимся идеологическим стереотипом «настоящего советского человека», включавшим в себя набор определенных убеждений и готовность к их защите и реализации на практике. Важно отметить, что сами эти взгляды могли меняться (признание Каменева и Зиновьева вождями РКП(б) до конца 1925 года и резкая критика их оппортунизма после XIV съезда партии), но главным, определяющим была необходимость их соответствия официальной позиции партийного руководства в данный момент. Суть этой системы великолепно передал Д. Оруэлл в романе «1984».

Постепенно информаторы на всех уровнях все большее внимание начали уделять чисто внешним сторонам поведения граждан: участию в демонстрациях и выборах, присутствию на собраниях и митингах, уплате взносов на те или иные «добровольные» сборы (постройку самолетов, отчисления на оборону, в помощь английским горнякам и т. п.), членству в официозных добровольных обществах (профсоюзы, МОПР, «Долой неграмотность», Союз безбожников и т. д.), соблюдению или отказу от выполнения религиозных обрядов. В результате система политического контроля над населением располагала огромным количеством разнообразных материалов о повседневной жизни, настроениях, убеждениях и поведении жителей страны. Но «зеркало» политического контроля имело и свои серьезные изъяны.

Стремление партийных комитетов показать в более выгодном свете свою работу вело к приукрашиванию информации о положении дел на местах, в том числе и о настроениях населения. С другой стороны, органы ВЧК–ОГПУ, руководствуясь подспудными экономическими интересами и идеологическими соображениями, подчеркивали опасность любых шагов по либерализации режима, ссылаясь на активность «классового врага» и политическую неустойчивость определенной части рабочего класса, широких слоев крестьянства и особенно интеллигенции. К тому же даже в закрытой информации с самого начала нашли отражение собственные идеологические стереотипы органов политического контроля, связанные с теорией классовой борьбы и расстановкой классовых сил в этой борьбе.

Рабочие и деревенская беднота априори считались опорой советской власти; кулаки, помещики, буржуазия выступали как прямые враги; городское население и интеллигенцию было положено относить к «мелкобуржуазным колеблющимся слоям». Если же рабочие, крестьяне-бедняки выказывали свое отрицательное отношение к новой власти, то это принято было объяснять их «темнотой», «агитацией» враждебных сил и тому подобными причинами. Постепенно все большее распространение получала формула о «растущей поддержке» и «безусловном одобрении» политики коммунистической партии со стороны «широких трудящихся масс». Вместе с тем сама закрытость, секретность информации политического контроля, ее доступность лишь ограниченному кругу лиц делают ее, в сравнении с общедоступной информацией, значительно более важным и объективным источником о реальных исторических процессах того времени.

Неотъемлемой частью политического контроля в 1920‑х годах был политический сыск, слежка и собирание досье на десятки и сотни тысяч советских граждан. Эта информация, получаемая через осведомителей путем перлюстрации, несомненно, являлась основанием не только для непосредственных арестов, но и для будущих массовых репрессий. Можно сказать, что на протяжении 1920‑х годов в картотеках отделов ОГПУ хранилось множество имен будущих жертв. Оказаться в тюремных застенках этим людям предстояло уже в скором времени, поскольку, по мнению большинства политического руководства, сформировавшегося, в том числе, и под влиянием материалов политического контроля, экономическое и политическое недовольство масс следовало направить на поиски «классового врага».

Материалы политического контроля в их совокупности убедительно показывают, что даже в середине 1920‑х, в период наибольших экономических успехов НЭПа, коммунистическое руководство не имело безусловной поддержки большинства населения. Именно знакомство со строго секретной информацией политического контроля заставляло руководство страны испытывать постоянную неуверенность, бояться собственных граждан, что так рельефно отразилось в период болезни и смерти Ленина. Отсюда боязнь политических реформ и убежденность большинства правящей элиты в недопустимости либерализации режима. Поэтому если в годы Гражданской войны многие большевики, в том числе в верхних эшелонах власти, искренне верили в недолговечность существования ВЧК, обосновывая этим ее неконституционность, то теперь, в 1920‑х, ОГПУ в глазах прежде всего партийного аппарата становится одним из важнейших атрибутов нового государства, обеспечивающих его существование. Само наличие секретной системы политического контроля над населением значительно повышало роль органов тайной политической полиции. Сила и влияние ОГПУ в 1920‑х годах определялись уже не только их возможностью применения репрессий, но и возрастающим монополизмом на политическую информацию о внутриполитическом положении. Естественно, что органы ОГПУ в силу законов бюрократической системы стремились использовать создавшееся положение в своих корпоративных интересах. И хотя безусловным руководителем системы политического контроля и сыска выступал ЦК РКП(б)–ВКП(б), положение ОГПУ в этой системе постепенно превращало данное учреждение в «хвост, который вертит собакой».

Вместе с тем на протяжении всего этого периода в системе политического контроля отсутствовал серьезный, на подлинно научной основе, анализ всего огромного массива получаемой информации. Обзоры и сводки нередко оперировали отдельными фактами и примерами, представляя их в качестве типичных для поведения и формулируя на этом основании достаточно серьезные политические выводы. Все это делало органы политического контроля в целом активными сторонниками ужесточения режима, более активной политики политического сыска и репрессий.

Таким образом, в 1917–1928 годах в Советской России возникла мощная конспиративная система сбора внутриполитической информации, постоянно вторгавшаяся в частную жизнь граждан и не имевшая никакой законной основы для своей деятельности. Будучи преемником тайной политической полиции и органов перлюстрации дореволюционной России, она использовала их опыт и кадры.

При этом дореволюционная система политического контроля ограничивалась изучением настроений достаточно узких верхушечных групп российского общества: чиновничества, интеллигенции, офицерства, предпринимателей и т. д. Этим прежде всего объясняются ограниченные масштабы ее структур: небольшая численность личного состава охранных отделений, секретных сотрудников, служб перлюстрации и т. п. Между тем одно из важнейших отличий XX века, прежде всего в странах, оказавшихся в орбите влияния индустриальной цивилизации, – приход в политическую жизнь широких народных масс с меняющимися настроениями, со своими мозаичными представлениями о важнейших экономических и социальных проблемах; масс, способных глубоко воздействовать на политическое устройство страны. Политическое руководство в этих государствах оказалось перед необходимостью, в частности, совершенствовать систему политического контроля, постоянно отслеживая настроения всех социальных групп и реагируя на них соответствующим образом.

Советская система политического контроля в условиях однопартийной системы, уничтожения не только политической оппозиции, но и любых ростков гражданского общества имела мощные внутренние пороки, ведущие в конечном счете к будущей эрозии всей политической системы в целом. В демократических странах информация, которой располагает система политического контроля, и информация, доступная обществу, конечно, не идентичны полностью, но в большей, принципиальной своей части они совпадают или не противоречат друг другу.

Попытки утаить важную информацию, дезинформировать общество, нарушить гражданские права населения не исключены, но они могут обернуться политическим скандалом, поражением правящей партии на очередных выборах. Даже в самодержавной России, где существовали, особенно в начале XX века, ростки гражданского общества в виде подцензурной, но независимой прессы, органов местного самоуправления, Государственной думы, различных добровольных обществ и т. п., система политического контроля не могла утаить от общества значительную часть информации о реальных настроениях населения, помешать обсуждению важнейших проблем жизни страны, а тайный политический сыск встречал все более открытую оппозицию в печати и представительных учреждениях.

Советская система политического контроля уже на начальном этапе своего существования, в 1918–1928 годах, была призвана не только снабжать руководство страны объективной информацией о положении, настроениях и поведении всех социальных групп, содействовать политическому сыску и репрессиям, но и скрывать значительную, все увеличивающуюся массу фактов от населения, подменяя их дезинформацией. Это давало возможность целенаправленно формировать нужные режиму представления с учетом уже имеющихся.

В результате происходило все большее расхождение между информацией, представляемой населению, и информацией для узкого круга доверенных лиц. При этом секретная информация постепенно и все строже дозировалась на разных уровнях в зависимости от реального положения того или иного лица в системе власти. Это ставило высшие круги политического руководства в определенную зависимость от органов политического контроля, производивших отбор и анализ поступавшей к ним информации. А самим органам политического контроля постепенно приходилось все больше учитывать политические оценки руководства страны, подлаживая под них свою информацию.

Данная работа продолжает, но не закрывает огромную по своим историческим масштабам и крайне важную по своему научному значению тему. Надеемся, что нам и другим исследователям удастся в последующем, привлекая новые, недоступные пока архивные источники, продолжить разработку этой проблемы в самых различных ее аспектах.