Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

– Ой, нет, – волновалась аккомпаниаторша, рдея, – итальянцы едят спагетти.

– Китайские, откуда они их и вывезли.

Глядя как он ест, Люба с трудом проглотила намазанный маслом кусочек хлеба. Виталий Михайлович напротив был сегодня в ударе, много рассказывал, шутил. И пока они сосали протертую кашку, он с шумом поглощал, жадно жуя, колбасу, сыр, масло, яблоки. Он делал это с таким напором и энергией, что, казалось, вот-вот – и он примется за стаканы, перечницу, солонку, хлебницу, стол, стулья, вплоть до заморенных желудочников.

– Ку-ку-у-ку, ку-ку-у-ку, – послышалось Любе за окном, умолкло, и опять: ку-ку-у-ку, ку-ку-у-ку, ку-ку-у-ку…

– Что это? – Люба вцепилась пальцами в край стола, не замечая остановившихся на ней взглядов. – Кричит, кто?

– А, – наконец понял Виталий Михайлович, – это? голуби друг с дружкой воркуют.

Он запрокинул голову и, вместе с сухофруктами, не глотая вылил содержимое стакана прямо себе в пищевод.

Люба почувствовала, как что-то внезапно поднялось у неё в желудке. Она стиснула зубы и выскочила из-за стола.

– Любаша, куда вы? Что с вами?

Едва добежав до раковины, Люба склонилась над ней и пустила воду. Её выворачивало наизнанку, застилая слезами глаза, мучительной болью отдаваясь в затылке.

– Что с вами, Любаша? Вам плохо? – суетилась вокруг неё Марья Ильинична. – Боже, на вас лица нет. Миленькая, я сейчас, я врача… позвать вам врача?

– Шли бы вы все… – отплевываясь, плакала она. – Я сама, сама. Домой хочу, домой.

Люба пролежала остаток дня в изоляторе. Марья Ильинична с аккомпаниаторшей каждый час навещали ее. А утром её отправили домой с тяжелым рецидивом её прежней болезни.

1978

Гений

Иван Иваныч говорил своей жене:

– Если у нас родится сын, я с самого начала прослежу, чтобы он со смыслом распорядился своими годами. А не так, как мы с тобой – мечтали об одном, а живем, черт знает как. Видно, не хватило нам ни ума, ни смелости сделать что-то по-своему. Но мальчика мы им не отдадим. Будем настороже. Время летит быстро, дьявольски быстро. Не успеет оглянуться, как будет поздно. Он вырастит у нас гением – вот увидишь.

Жена слушала, улыбаясь, и с восхищением смотрела на мужа, которому верила во всем с первого дня их знакомства.

Иван Иваныч считал, что всё в руках человека, надо только захотеть и ко всему относиться сознательно. «И со знанием дела», – не уставал внушать он жене. Иначе сын повторит все их ошибки. Он чувствовал в себе неиссякаемые силы, которые остались нереализованными. Прежде всего, сын должен стать либо великим ученым, либо великим музыкантом, а не играть, как его отец, в дрянном оркестрике драматического театра, где уже давно задумываются, как бы от них избавиться. Со дня беременности жены Иван Иваныч, всё чаще размышляя над своей жизнью, сознавал, что растратил её впустую, безобразно распорядившись и своим талантом, и теми богатствами души, которые, как знать, развившись, удивили бы всех. Пусть же с его сыном, даст Бог, не случится нечто подобное. Только бы родился сын.

И он родился.

– Главное, ни в чем его не ограничивать. Пусть развивается гармонично, – суетился вокруг малыша Иван Иваныч.

Он сам его купал, пеленал и, если бы мог, самолично кормил бы его грудью.

– Гений ты наш, – любовно говорила сыну мать, подставляя своё пухленькое лицо его крохотным пальчикам. И малыш в восторге шлепал по нему ладонью или, весело хохоча, тянул за уголок рта, засунув ей в рот большой пальчик, раздирая умиленной мамочке щёку.

– Ах, какой смышленый, – удивлялись родители, – ты посмотри, как он всё понимает, и, по очереди наклоняясь к малышу, спрашивали у него:

– Где у папы носик?

Малыш хватал его за нос.

– А где ушки у мамы?

Малыш тянул её за уши, да так, что однажды она, вскрикнув, заплакала. Из её уха сочилась кровь, а малыш пытался засунуть себе в рот золотую сережку.

– А где у папы глазки? – уже с опаской спрашивали они, и малыш с ходу тыкал пальцем отцу в глаз, стараясь попасть в него раньше, чем закроется веко.

– Боже, какой смышленый мальчик. Пусть играет. Главное, чтобы он чувствовал, что свободен. Пусть делает, что хочет. Ёжик, наш милый Ёжик – звали его родители. И Ёжик быстро развивался.

Как только он встал на ноги и научился ходить, от него уже ничто не могло укрыться. Сначала он просто носился без ýдержу по квартире, опрокидывая стулья, стягивая со стола скатерть, дубася ногой папину виолончель. Потом стал применять для этого слесарные и столярные инструменты, подпиливая ножки у стульев и столов, выдалбливая стамеской лесенку в полировке, сжигая на кухне коробок со спичками, стреляя из лука в сервант, в зеркало, в оконное стекло.

А тем временем родители при каждом удобном случае демонстрируют своим дохнувшим от скуки гостям его необыкновенные таланты – в рисунках, в лепке, в высказываниях.

– «Молния моргает», слышите, как это поэтично, «молния моргает и я, говорит, тоже моргаю».

Гости восхищенно кивают головами, доставляя этим неописуемое удовольствие родителям.

А Ёжик уже ждет, когда обратят на него внимание, с едва заметной улыбкой.

– Ты что, малыш? – спрашивает у него мать, заметив, что он зажал что-то в кулачке.

– Что там у тебя, сынок? Ну-ка, дай.

– На́, – соглашается малыш, и кладет матери в ладонь маленького лягушонка.

– А-а-а! – кричит мать в ужасе, швыряя лягушонка на пол, и бледная вскакивает с ногами на диван.

Гости тоже вскакивают с мест, кричат, ползают на четвереньках по квартире, чтобы поймать лягушонка, который испуганно прыгает от них под диван, сервант или забирается между стеной и шкафом.

У малыша округляются от изумления глаза, и он с явным удовольствием наблюдает, как взрослые в пиджаках и при галстуках, вставши на колени, шумят, заглядывая под мебель, просовывая головы между ножек кресел, собирая щекой с паркета пыль. А мать плачет в истерике на диване, всё еще вздрагивая от нервного шока.

Доволен был шуткой, не считая малыша, только отец.

– Я же вам говорил, это необыкновенный ребенок, выдумщик, затейлив, остроумнейший мальчик. А ты не реви, – строго приказал он жене, – шуток не понимаешь.

Подрастая, Ёжик перестал довольствоваться только погромом квартиры и глумлением над родителями. Его взгляд с затаенным сладострастием обнаружил в ней – и гостей. Уж как он потешался над ними. Старым ботинком Ёжик ухитрялся метко попасть в умные головы приятелей отца. После очередной бомбардировки, гость, потирая ушибленное место, кисло улыбался и озверелым взглядом искал своего обидчика. А отец, подмигнув гостью, мол, «смотри, как я его сейчас», говорил Ёжику, весьма убедительно:

– Малыш, посмотри, какой у дяди синяк. Ты сделал ему очень больно. А он наш гость. Пойми, сынок, обижая дядю, ты обижаешь и нас с мамой. Видишь, как она побледнела. Ты же не хочешь, чтобы твоя мамочка обиделась на тебя?

Ёжик это внимательно выслушивал и, когда взрослые снова увлекались разговором, извлекал из-под стола ботинок и, прицелившись, ловко запускал им в многострадальную голову гостя.

– Ёжик! – восклицал потрясенный отец. – Мне показалось, что я сумел тебя убедить не делать этого. Ты, что же, не хочешь нас понимать, малыш?

Тем временем мама прикладывала гостю примочку на ушибленное место. Гость уже не улыбался, но с холодным блеском в глазах поглядывал на Ёжика.

– Я не хочу тебя наказывать, – продолжал отец, – и никогда не стану этого делать, но ты сам должен понять всю тяжесть твоего поступка. Ты же не позволишь нам выйти из себя, чтобы мы завтра с тобой не разговаривали? Нет? И чтобы мама встала с головной болью, ты же не хочешь этого? И потом, что о тебе подумает дядя, которому ты, кстати, очень понравился. Ведь это так, Иннокентий Михайлович?

У гостя от избытка чувств к Ёжику увлажнились глаза.

– Вот видишь, – кивнул на гостя отец. – А он может решить, что ты питаешь к нему что-то недоброе, или, что ты неуважительно к нему относишься. А это нам с мамой было бы неприятно. Как видишь, по всем статьям твой поступок не может быть нами одобрен. Поэтому мы с мамой очень тебя просим, малыш, займись какой-нибудь другой игрой.

Отец облегченно вздыхал и, уже повернувшись к гостю, объяснял:

– Видишь ли, мы в воспитании ребенка исповедуем лишь один принцип – убеждение, так сказать, «фермент доброты». Нельзя запугивать детей, тогда из них вырастают оболваненные люди, вроде нас с тобой, например. Ведь нас запугали. Ну, что тут прикидываться. Запугали, и результат налицо. На каждый свободный поступок ребенка мы смотрим уже зверем и не в состоянии его понять. А понять, значит, простить, ведь так где-то говорится? Вот это самое главное – понять. «Не навреди» – еще один наш принцип.

И снова разговор набирал силу, возвратившись к незаконченной мысли, в то время как Ёжик доставал из-под стола ботинок и, не задумываясь, с силой швырял им в седую лысеющую голову гостя.

– Ёжик! – вскрикивал отец, – неси, скорее, из аптечки йод или зеленку, видишь, дяде плохо, и валерьяновых капель нам с мамой. Ну, что же ты стоишь? Разве можно не слушаться родителей, – убеждал он печально смотревшего на них Ёжика.

– Зачем ты так поступаешь? Если папа просит тебя принести лекарство, надо это сделать. А если мамочка умрет, что ж ты так и будешь стоять, и воды ей не подашь? И дядя тобой недоволен.

Гость уже не слушал отца. И не искал Ёжика безумным взглядом. Он тихо стонал, удерживая на голове холодную примочку и, не обращая внимания на уроки воспитания, собирался домой.

– Уж я пойду, – слабым голосом говорил он, – а то поздно будет.

А Ёжик скучал один в углу, помня о папином «ферменте доброты». И ждал, когда явиться в гости очередная жертва.

Иногда ждать приходилось долго. И он, не зная, куда себя деть, валялся целыми днями на диване. И размышлял, чтобы еще такое вытворить? Игрушки ему надоели. Ими была завалена вся его комната. Любое желание тут же удовлетворялось. Чтобы он ни сделал, всё сходило с рук. Он чувствовал себя заложником безнаказанности. Тогда он принимался дурачиться и дурачить других.

Пробовали его увлечь музыкой. Он будет великий музыкант, говорил отец, любуясь, как сын сидит за роялем. Ему купили старенький, но вполне еще пригодный инструмент. Заменили крышку, законопатили трещины, перебрали клавиши, настроили. Взяли учителя. Но не прошло и месяца, как ему это всё наскучило. Он ныл, раздражался на каждое замечание учителя, и жаловался мамочке, что у него болят ручки. «Он бьет его по рукам», – говорила мать Ивану Иванычу. Впрочем, так и не было ясно – кто кого? Учителя предупредили, а потом и вовсе ему отказали. Чуда не случилось, и снова Ёжик был предоставлен самому себе.

Вскоре он разглядел, что в семье у них не всё благополучно. Мама попросту не выносит бабушку, мать его отца. И хотя никаких ссор или скандалов в доме не случалось, он чувствовал это по её взглядам и случайно оброненным фразам. Бабушка была из простых, и не понимала ни исключительности внука, ни утонченного уклада их семейства, что чрезвычайно раздражало невестку. Она-то происходила из аристократического рода. Её бабушка, по матери, была когда-то известной певицей.

Невидимая война шла в их доме за всё. Когда Ёжик обнаружил это, он быстренько сообразил, как извлечь из этой войны пользу. Оставшись с бабушкой наедине, он ласкался к ней, выманивая пышки или пирожки, которые она пекла к обеду. Но как только слышал, что в квартиру входит мать, он вдруг бросался к ней, обхватив её еще с сумками в руках, и патетически восклицал: «Наконец-то, мамулька! Я тебя так ждал», – и на глазах у него наворачивались притворные слезы. «Что с тобой?» – спрашивала потрясенная мать. Но ей не зачем было это спрашивать, она знала, что с ним. Что могло случиться с мальчиком, который просидел два часа в квартире наедине с бабушкой? Ясно что! И безъязыкий огонь в её глазах испепелял ни в чем не повинную бабушку.

Но особенно он развлекался, когда бабушка готовила праздничный ужин. Он неизменно вертелся на кухне и, как только бабушка отворачивалась, лез всей пятерней в только что приготовленный и украшенный ею паштет или салат. И когда остолбеневшая бабушка спрашивала: что же это такое? Он поднимал крик и бежал жаловаться к родителям, возмущенно рыдая: «Я знаю, вы думаете, что это я? Всегда вы так, а меня не было на кухне. Не нужен мне ваш паштет. Пусть я умру с голоду, но есть его не буду» Его успокаивали. Перед ним извинялись, каялись, и за обедом он съедал весь паштет сам.

А был он, надо сказать, прожорлив. Он никому не позволял первым пробовать за столом новое блюдо. Нахально лез туда своей ложкой на глазах у родителей и гостей. Ел, не стесняясь, прямо из общей тарелки. Ему не было еще и 14 лет, а у него обозначилось уже вполне упитанное брюшко. Он знал, с какой затаенной ненавистью поглядывали на него гости, и это особенно его забавляло. И салат, съеденный у них под носом, был во много раз вкуснее, чем, если бы он навернул его из собственной тарелки. Мать уже давно с опаской поглядывала на сына, но отец не унывал:

– Ну, что ж, – говорил он, – мальчик без предрассудков. А ты бы хотела, чтобы он расшаркивался перед ними как самый посредственный тупица.

И Ёжик уже не знал удержу. Ему всё было нипочем. Садясь в троллейбус, он открыто стучал по кассе пустой ладонью, отрывал себе билет и тут же набрасывался на глазевших пассажиров, ни сном ни духом ни о чем не подозревавших: «Вы что так смотрите? Думаете, я не вижу, что вы подумали, будто я не бросил в кассу деньги?» И они пристыжено опускали глаза. В метро он притирался к идущему впереди мужчине и тоже без денег проникал через турникет. В кино кивал на идущего сзади «отца» и прятался в толпе зрителей. В школе, когда ему надоедало сидеть, он незаметно перебирался к окну и, как только учительница отворачивалась, спрыгивал со второго этажа во двор.

Ему всё было дозволено, и это его мучило. Он тянулся к запретному, искал его. Множество раз сбегал из дому, забирался в поезд и уезжал, сам не зная куда, засыпая там, где придется, съедая то, что давали ему сердобольные пассажиры. И делал он это даже не из романтических чувств, начитавшись Вальтера Скотта, но чтобы прятаться и знать, что его ищут, поймают и грубо накажут, не церемонясь с ним, как отец.

Когда его, доставив родителям, спрашивали: зачем он убежал? Он каждый раз, глядя нагло в глаза отцу, отвечал, что его выгнали из дома. Бабушка ахала, мать заливалась слезами, отец краснел и что-то мычал милиционеру о «ферменте доброты». А Ёжик ждал, что вот сейчас отец не выдержит, сорвется и врежет ему как следует за эту гнусную ложь. Но отец только улыбался, а после ухода милиционера, бормотал им вслед: «грубые люди».

– Я понимаю, – делился он с женой в постели, – мальчик не виноват. Это не он – это его уникальная природа в нем говорит. Она толкает малыша на эти безумства, чтобы ему открылось, может быть, такое, что неизвестно нам, – и при этом он хитро подмигивал жене.

– Ты волен делать, что тебе угодно, – говорил он перед школой Ёжику, – мы с мамой не станем тебе поперек дороги, а бабушку прости, она старенькая, она не понимает тебя.

– Может, им движет какой-то высший смысл, доступный лишь незаурядным людям, – втолковывали они бабушке, требовавшей наказать Ёжика за все его выходки. – Может быть, его душа формируется таким образом, заставляя его куда-то спешить, убегать, искать необычных ощущений, нигде не задерживаясь, никого и ничего не щадя, и ни к кому подолгу не привязываясь. Примеров тому, сколько угодно. Это мы от всего шарахаемся и всё, что ни сделаем, кажется нам преступным. А у мальчика, слава богу, нет нашего страха и наших предрассудков. Он свободен, и поступает так, как хочет. Он лучше нас знает, что ему сейчас нужно. Только два раза в жизни я поступил так, как хотел. Это, когда я родился, и когда сделал Лёле предложение.

– Но чего мне это стоило, заставить тебя сделать мне предложение, – улыбнулась жена.

– И рожала я тебя очень тяжело, – покачала головой бабушка, – уж как тебя тащили, страшно и вспоминать – и руками, и щипцами, еле жив остался.

– Значит, я ни разу в жизни не поступил, как хотел, – огорчился отец, – во всяком случае, в те два раза наши обоюдные желания совпали. И не надо мальчику мешать. Пусть делает, как знает. А постареет: ничего не останется – ни прежних надежд, ни прежней страсти, ни прежней смелости, только тоска и тлен.

Иван Иваныч очень болел после очередного побега Ёжика из дому, а мать жалостливо смотрела на сына и умоляла его, втайне от отца, «вести себя хорошо».

А он всегда вел себя хорошо. Он вел себя так, как ему хотелось. Как себя вести иначе, он не знал. Он не знал, что такое «нельзя». Он не знал и никогда не мог понять, что бы это значило «нельзя». Но когда ему приходилось это слышать в школе, он удивленно смотрел на учительницу и просто пропускал мимо ушей, не обращая внимания на её грозный вид и требовательные интонации.

Он был ненавистен ей. «Белая ворона» в классе. Вел себя бесцеремонно. На всё у него был ответ. Хотел – шел в школу, не хотел – прогуливал. Ни двойки, ни наказания на него не действовали. Напротив, он с каким-то даже удовольствием гурмана, которого угощают изысканным блюдом, принимал наказания. «Слишком самостоятелен», – жаловалась она родителям Ёжика. – Слишком свободно ведет себя, слишком вольно говорит“. – „А разве можно быть слишком свободным? – спрашивал Иван Иваныч, чувствуя, что его не слышат.

Нет, она не любила их сына. Не понимала этих, по её мнению, «неисправимо больных хулиганством» ребят и была с ними до мелочности беспощадна. Она любила покорность и тишину. И все, кто нарушал её покой, были ей ненавистны.

«Это потому, что она старая дева, – говорили о ней ученики из девятого класса, всё досконально знавшие о своих педагогах. – Они все злые». И Ёжика это заинтересовало.

Не всё ли равно в кого влюбляться, если есть к этому охота, и если это чувство для вас так мучительно, незнакомо, если оно такое таинственное и запретное. И он влюбился. Влюбился в учительницу на двадцать лет его старше. Влюбился только потому, что она, как говорили, была старой девой.

Что-то притягательное, волнующее и вдохновляющее слышалось Ёжику в этом слове. А то, что учительница его терпеть не может, только сильнее разжигало в нем эту страсть.

Как только она входила в класс – высокая, фигуристая, в черном платье, обтягивавшем все её прелести – и, оглядевшись, садилась, расправляя на коленях кружевной подол, Ёжик замирал. Весь урок он смотрел на её надменное индюшечье лицо и холеную красивую шею, всегда прикрытую янтарным ожерельем, и ждал, когда её глаза, близорукие и водянистые, придававшие её лицу выражение миловидности и незащищенности – обратятся на него. Поймав её взгляд, он заворожено впивался в неё и смотрел до тех пор, пока от напряжения у него не навертывались слезы. Она никогда не могла пересмотреть его и это, по-видимому, её злило.

– Ты хочешь ответить? – резко спрашивала она Ёжика. Но, вместо ответа, он только печально качал головой.

Его потешало, что она всерьез играла с ним в эту игру. Ему показалось даже, что она скучала, если он, забыв о ней, смотрел в окно или шептался с соседкой по парте.

– Смотрит, смотрит. Опять на тебя смотрит, – толкала его в бок Илона, – не даст нам поговорить индюшка надутая.

И, в самом деле, Ёжик заметил, что стоит ему обернуться к Илоне, как его тотчас же вызывали к доске или посылали за чем-нибудь в учительскую, в химический кабинет или прямо домой за родителями. И снова отцу приходилось идти объясняться.

– За что вы его не любите? – как-то откровенно спросил он учительницу

– А за что его любить? – удивилась она. – Учиться он плохо. Хамит, дерзит, никого не признает. Товарищей в грош не ставит. Парню пятнадцать лет. А что он хочет, чем интересуется – не разберешь. Ничем он не дорожит. Ни о чем не жалеет: будет – хорошо, есть – прекрасно, а нет – еще лучше. Странная апатия в таком молоденьком мальчике. Его желания? Их, по существу, нет. Если не считать тех, которые, еще не успев определиться, уже заглушаются зевотой: «Эх, если бы это было возможно». А что для него может быть невозможным? Ему всё безразлично, ему на всё наплевать. Почему? Вы никогда не задумывались над этим? Почему, если у него и прорывается что-то напоминающее желание, то не иначе как в форме раздражения – нате, отвяжитесь только. И музыка ему нравится какая-то надрывная, тягучая, с каким-то сексуальным дурманом. Я специально как-то наблюдала за ним на школьном вечере. Он прямо был истерзан ею – лицо бессмысленное, глаза осоловелые…

– Она несправедлива к мальчику, – с возмущением передал Иван Иваныч жене свой разговор с учительницей. – Она не понимает и не любит его. Он еще не определился, еще сам не знает к чему приложить свои силы.

– Мне кажется, – зашептала ему на ухо жена, – он стал у нас совсем взрослым. Мне говорили, что видели его, как он целовался с девочкой.

– Пусть, и нечего за ним подглядывать, – возмутился отец.

А однажды их с Илоной встретила учительница. Она остолбенела, глядя, как они беззаботно шли по улице в обнимку и даже целовались.

– Вы куда это? – в растерянности спросила она, когда они поравнялись с нею.

Ёжик оглянулся, увидел через дорогу храм, в который одна за другой шли старушки, и нагло ответил:

– В церковь.

Учительница, ошалев, не нашлась, что ему ответить, а они перешли улицу и демонстративно вошли внутрь храма.

Вокруг в чаду и полутьме молились и пели прихожане. Зычным голосом завывал у алтаря дьякон. Свечки, позолота слепили глаза, ладан щекотал ноздри. Они стояли посреди храма. Никому до них не было дела, но Илоне показалось, что все только и смотрят на них, что они преступники, и сейчас их схватят, куда-то отвезут и жестоко накажут. Она вцепилась в него руками, ощущая, как его губы ищут поцелуя. На них стали обращать внимание. Илоне хотелось увести его. Но он удерживал её, пусть себе смотрят и завидуют. Его забавляло, как злились, оборачиваясь на них, старушки. Он нарочно обнимал её за плечи, тянул к себе, чтобы поцеловать.

И вдруг незнакомый скрипучий голос вскрикнул: «Илона!»

Какая-то бабка схватила Илону и потащила за собой. Он почувствовал, как её рука выскользнула из его ладони, увидел оскорбленное лицо, мутные глаза и мелькнувшую за рядами голов косу Илоны.

На следующий день вызвали в школу родителей и устроили над ним настоящее судилище. Его окрестили хулиганом и требовали исключения из школы.

Мать Илоны вся дрожала, с ненавистью выпаливая в него обидными словами. Его мать плакала, клялась, что он исправится. Иван Иваныч молчал, хмурился и неодобрительно посматривал на обезображенное ненавистью, гадливо сморщенное лицо учительницы. Был допрос, были чьи-то оскорбительные желчные слова. Были свидетельства их тайной с Илоной связи.

– Пусть сам расскажет, как он бесстыдно в обнимку ходит с девочками по улице, и я не знаю, что он делает с ними, когда остается наедине…

Мать Илоны схватилась за сердце.

– Зачем вы так говорите? – вступился за сына Иван Иваныч.

– В этом, папа, нет ничего удивительного. Ей самой бы хотелось остаться со мной наедине. Она вяжется ко мне, потому что сама влюблена в меня.

И тогда учительница не сдержалась и, развернувшись, наотмашь ударила его по лицу.

Он не помнил, что поднялось вокруг. На мгновенье он будто потерял сознание. Добела раскалившиеся предметы резали глаза. Ему хотелось встряхнуться, выкарабкаться из распиравшей его похоти.

На перемене он зашел в химический кабинет, что-то там взял. Дождался, когда после уроков учительница выйдет из школы, и, подойдя, плеснул ей в лицо из склянки соляной кислотой.

Он услышал страшный, открытый, животный крик. Увидел, как сбежавшиеся люди, точно разбитые параличом, смотрели открытыми от ужаса глазами на хрипящую учительницу и не могли сдвинуться с места. Он выбросил склянку и отправился домой. Чувство, которое испытал он в эту минуту, было равносильно оргазму.

Его исключили из школы и отдали под суд.

Ивана Иваныча парализовало. Неподвижный и бессловесный, при виде сына он приходил в неистовое возбуждение, что-то мычал, сжимая кулаки, и силился дотянуться до него.

– Ну, ударь, ударь, – подначивал его Ёжик, – одна уже попробовала.

– Ёжик! – кричала испуганная мать, – уйди, Ёжик, уйди!

Она силой укладывала мужа, умоляла его успокоиться.

– Он еще глупый, не понимает. Не бить же его за это.

– Ах, Лёля, – мычал он, подергиваясь лицом, – м-м-м-м!

А мать, успокоив мужа, бежала за сыном и, перехватив его в передней, украдкой от Ивана Иваныча целовала на дорожку, как это делала всегда, когда сын уходил из дома.

1978