Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

– А когда мы пойдем гулять? – всё спрашивала Катя, выразительно поглядывая то на Ивана Сергеевича, то на Бориса, – мы, как мне кажется, за этим сюда приехали?

Лицо у Лёки тут же каменело, она делала вид, что не слышит призывов Кати. А Борис действительно их не слышал. Он был занят рассказами, водкой и Лёкой, к которой осторожно пристраивался в ожидании момента, когда можно будет приступить к делу.

– Иван Сергеевич, – дергала за рукав Катя, – идемте гулять.

– Сейчас идем, – с готовностью отвечал Иван Сергеевич и продолжал сидеть. С ним начинало твориться что-то неладное – лицо горело, боль в спине усилилась, он задыхался от жары.

– С вами не сговоришься, – обиделась Катя, – вот так всегда, просидят в духоте, напьются и едут домой. Нечего сказать, отдохнули на природе.

Она резко поднялась с кресла и, потягиваясь, пошла на кухню.

– Я только подышу на воздухе пять минут, – крикнула она от двери.

– А я немного отдохну, – встала вслед за нею и Лёка, – что-то голова болит.

По маленькой лесенке она взошла наверх и захлопнула за собой дверь. Там у них было что-то вроде маленького мезонина, занявшего часть чердака.

– Ну, как вам она? – спросил Борис, показав глазами на потолок.

– Я ей чем-то не понравился, – ушел от ответа Иван Сергеевич.

– Нет. Она всегда такая. Дýра, мне кажется. Ну, я пойду, – возвел он глаза к небу. – А что у вас с Катей?

– Ничего.

– Вы только не церемоньтесь с нею, – поучал Борис, поднявшись на две ступеньки лестницы. – Это такой капризный народ. У меня был как-то случай. Привел я к себе в номер смазливую девочку. Познакомились, поговорили. Купил я выпить. Сама согласилась прийти. Я ей сказал, что живу один. Всё интеллигентно. Стал с нею целоваться. Ничего, молчит, дышит, дрожит вся. Я ближе, она молчит. Я за пуговку. Ничего. Ну, тут уж я смело берусь за неё, и она вдруг ни с того, ни с сего как взбрыкнет… Я и так и этак – ни в какую, кусается, кулачками мне под дых тычет. Ну, тут уж я не выдержал, встряхнул её пару раз, она и сомлела. Ну, а там всё как пописанному. Так что странные бывают девочки. Ни в коем случае не церемоньтесь – изведут.

Он решительно поднялся к двери и постучал.

– Кто там? – услышал Иван Сергеевич из-за двери недовольный голос.

– Я это, Лёка. Мне нужно сказать тебе… Можно я войду?

Повернулся в замке ключ и Бориса впустили.

Сначала оттуда доносились негромкие голоса, потом они стихли.

Иван Сергеевич остался один в жарко натопленной комнате. Ему сразу же стало хуже. Он с трудом дышал, ощущая в груди тупую боль, его тянуло завалиться прямо тут же на пол и так, неподвижно, пролежать до завтрашнего утра.

«Новости» – недовольно тряхнул он головой, и резкой болью что-то взорвалось в затылке.

Иван Сергеевич схватился за голову, тяжело вылез из кресла. Пошатываясь, он добрёл до окна, чтобы узнать, чем занята во дворе Катя. Но из окна была видна только часть улицы, а за домами голые верхушки леса.

«Она нарочно вышла, – думал Иван Сергеевич, – ждет меня. Надо идти».

Иван Сергеевич еще раз попытался увидеть из окна двор, но ему это не удалось.

«Холодно», – поежился он, глядя на дрожащие за домом тоненькие прозрачные березки. «Как кисейные барышни», – подумалось ему.

На хиленьких ажурных веточках восседало черное воронье, взгромоздилось всей своей тяжестью и, покачиваясь, чернело нахохлившимися комьями.

Ивану Сергеевичу стало жаль эти слабосильные березки. «А черт, – возмутился в нем здоровый человек, – заболеваешь, наверное. Пойду, полежу», – решил он и вернулся от окна к тахте.

Хлопнула входная дверь, кто-то застучал об пол, сбивая с обуви снег.

– Как там чудесно, – услышал он из кухни голос Кати. – Пожалейте себя, а то так и просидите в доме весь день.

Она вошла в комнату и растерянно оглянулась.

– А где же все?

– Кто все? – не понял Иван Сергеевич. – Я здесь.

– А она и Борис Николаевич?

– Они ушли, – и он показал куда именно.

Катя нахмурилась. Настроение упало, это сразу было заметно, и она в нерешительности задержалась в дверях.

Миловидное личико, как только ей стоило нахмуриться или наморщить лоб и носик пуговкой, сразу же теряло всю свою миловидность.

Иван Сергеевич с удовольствием это отметил для себя.

– Что вас так всех развезло? – спросила Катя, будто злой ребенок, который задумал что-то недоброе.

Кружась, она медленно приближалась к Ивану Сергеевичу, пока тот лихорадочно соображал, как ей ответить, и, сжав зубы, больно ударила его в грудь, потом в плечо, в живот и опять в грудь. Иван Сергеевич, охнув, присел на тахту. Его по-прежнему тянуло трупом завалиться на упругие пружины, закрыть глаза и мертвецки уснуть.

Катя пристально следила за ним, пряча злорадную улыбку, наслаждаясь впечатлением, произведенным её выходкой.

– Ведь я вам нравлюсь? – нахально спросила она. – Тогда терпите.

Она раскрыла руки и снова закружилась по комнате.

– Катя, – заговорил Иван Сергеевич, немного оправившись, превозмогая слабость и унизительный озноб, который в жарко натопленной комнате, казалось, пронизывал до костей.

– Скажите, у вас было много женщин? – перебила она.

Катя, приближаясь, всё теснила его, и он ждал, сжавшись, нового удара под ложечку или в грудь.

– Вы не очень-то похожи на Дон-Жуана, – и она рассмеялась, радуясь своему остроумию.

«Вы с ними не церемоньтесь, – вспомнил он слова Бориса, – изведут».

– Катя, зачем вы сюда поехали?

Она перестала кружиться и замерла против него.

– А разве не вы меня пригласили?

– Я это как раз и имел в виду.

Он выговаривал слова с трудом, превозмогая головную боль и одышку, от которой у него на лбу выступали холодные капельки пота.

– Катя, не кружитесь, пожалуйста, сядьте. Я хочу вам сказать…

Она удивленно округлила глаза и схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Я вас слушаю, Иван Сергеевич.

– Сядьте, сядьте здесь, – настаивал он, указав ей место возле себя. – Я вас прошу.

Катя поджала губы, недовольная тем, что её оторвала от приятного занятия, и не сразу подошла к тахте. У неё было такое выражение, будто она ждала, что Иван Сергеевич, как только она сядет, тут же набросится на неё.

Иван Сергеевич облизал пересохшие губы, сдавил ладонями голову и тихо застонал.

– Очень болит, – пожаловался он.

– Пить надо меньше, – посоветовала Катя, насмешливо. – Пошли гулять.

– Сядь, Катя, – прикрикнул на неё Иван Сергеевич. Он чувствовал, что теряет тот благодушный тон, в котором он собирался разговаривать с нею, и всё больше раздражался.

– А что это вы на меня кричите? – беспомощно, по-детски спросила Катя.

– Я вовсе не кричу. Тебе показалось. Я прошу.

Его бесило и унижало то, что он не знал, как к ней подступиться, и не мог найти нужных для этого слов.

«Одичал совсем» – вертелось в голове Иван Сергеевича. «Как это я делал всегда – не помню. Всё выходило само собой, ничего и делать не надо было».

Он хотел подсесть к Кате, взять её руку и, поглаживая её, рассказать что-нибудь веселое, и вместе посмеяться над этим. Например, над тем, как ему советовал поступать с нею Борис. «Самец, – окрестил его Иван Сергеевич, – молодой сильный самец, для которого эта девочка – тьфу, мелочь, леденец на палочке».

– Катя, вот что я хотел у тебя спросить.

Катя не шелохнулась, ждала, что ей скажут.

– А если бы мы здесь были только вдвоем, ты бы поехала?

Катя выжидающе смотрела на него.

– Ответь мне.

Иван Сергеевич не заметил, как перешел с нею на «ты».

– Не знаю.

Он тяжело вздохнул.

– Ничего ты еще не знаешь.

– Что вы этим хотите сказать?

– А то, что нечего тебе сюда ездить, – вдруг ни с того, ни с сего вспылил он, чувствуя, что его понесло, и он уже не в состоянии остановиться, хотя знает, что несёт его не в ту сторону, и виновата в этом болезнь и его беспомощность перед Катей. – Не могу понять, объясни мне, – распаляясь, кричал он, требуя от Кати, чтобы она объяснила ему, как это они совсем еще молоденькие, безо всякого страха, так легко, не задумываясь, лезут к черту на рога. На что они надеются? Он представил себе Катю в руках Бориса, там, наверху. «Кошмар» – похолодел Иван Сергеевич, глядя на её милое личико, и подумал: «девочка, совсем еще девочка».

– Что вам от меня нужно? – как бы защищаясь, подалась от него Катя.

– Ах, – вздохнул Иван Сергеевич. – Тебе в институт надо поступать, учиться, а ты замужества ищешь. Спрашивается, зачем?

– А если я его люблю.

– Любить – это трудно, – внезапно сорвалось у Ивана Сергеевича.

– Что поделаешь, если любится, – издевательски, с насмешкой заметила Катя.

– А что ты понимаешь в любви?

«До чего нахальные у них лица», – вскользь отметил он и продолжал:

– Ты думаешь, если за тобой будут табуном ходить ребята – это любовь? Или тебе удастся кого-нибудь из них заставить ради тебя сломать себе шею – это любовь? Целоваться по подъездам или таскаться по компаниям – это любовь?

«Трудно мне стало с ними, болен, наверное», – решил он, и подумал, что она еще посмеется над ним с Борисом.

– Эх, Катя, Катя, – грустно махнул он рукой, желая поскорее закончить разговор и еще успеть полежать до отъезда в город. – Любить, это совсем не то, что ты думаешь. Это – и разочарование, а оно придет; и обиды без причин, и они будут; и скука, и ненависть друг к другу, и несправедливость, и даже, может быть, измена. И всё это надо стерпеть, проглотить и всё-таки выжить – вот что значит, Катя, любить.

Ивану Сергеевичу понравилось, как он ей выдал, и решил, что на этом и надо бы закончить. Но как его самого собственные слова тронули до слез, ему захотелось, чтобы и Катя прониклась ими, чтобы поняла, кто он есть, Иван Сергеевич, как он умен и великодушен.

– А для тебя, Катя, всё это увлекательный спорт, – уточнил он, – поражаюсь, неужели у тебя нет чувства собственного достоинства, чтобы не разговаривать с этими пошляками?..

– Какими? Кого вы имеете в виду? – прострелила она его взглядом.

– Не знаю. Не важно, – отмахнулся он, – любопытство съедает вас? Интересно? Да ничего там, Катя, нет интересного – всё одно и то же.

Он то затихал, умоляюще глядя на неё, будто хотел сказать: пойми меня дурака, добра тебе хочу; то снова горячился, и тогда смотрел на неё строго, как отец или учитель.

– Разве ты любишь? – пытал он её. – Этот… твой жених. Что ты о нем знаешь? Что он хороший парень? Они все хорошие. Или не желаешь отстать от подруг? Послушай меня. Не шикуй молодостью.

– А с чего вы взяли?

– Вот, пьешь, – кивнул он на бутылку водки.

– Это моё дело, – с ненавистью прервала она.

– Твое, конечно, твое дело, – пошел он на попятную, понимая, что с каждым сказанным словом окончательно теряет её расположение. – Ты спрашивала, нравишься ли ты мне? Нравишься, потому и говорю с тобой. Не нравилась бы, и не стал бы ничего тебе говорить.

– А что это вы мне тыкаете? – уже не в силах сдержаться, вскочила с тахты Катя. – Я не люблю, когда со мной так разговаривают, – топнула она ножкой, – и не смейте, не смейте!

Иван Сергеевич поморщился, стал осторожно тереть себе виски.

«Пусть знает, – подумал он, – пусть всё знает. Может быть, спохватится, тогда и поймет, что за человек Иван Сергеевич».

«А хорошенькая она, черт возьми». И вдруг подумал, какое это было бы счастье иметь от неё ребенка. На мгновенье кровь отхлынула от лица, он даже забыл о головной боли. Какое это наслаждение зачать с нею их ребенка, больше ничего бы ему не нужно было бы от жизни.

– Катя, – позвал он её.

Язык непослушной колодой едва ворочался во рту.

«А я ей нравлюсь, – ободрил он себя, – это видно. Она бы не обиделась, если была бы равнодушной ко мне. Ничего. Я ей должен был это сказать, и я сказал».

– Катя, – еще раз он позвал её, испытывая острый прилив нежности к ней.

Но Катя недовольно накинула шубку и вышла из комнаты.

«Пусть проветрится, успокоится, – решил он, – а я подремлю немного».

Он лег на тахту, и увидел, как тихо приоткрылась дверь наверху, и оттуда вышел Борис. Стараясь не скрипнуть ступенькой, он спустился вниз, налил себе водки и залпом выпил.

– Ну, что? – шепотом спросил Иван Сергеевич.

– А, – равнодушно отмахнулся Борис, – ничего особенного. Ни рыба, ни мясо. Еле раскачалась. Спит уже.

Он громко зевнул, потянулся.

– Что, и мне завалиться? А где эта?

– Пошла пройтись, – небрежно бросил Иван Сергеевич.

– Пройтись что ли и мне?

Он снова потянулся, щелкнул зубами и, запустив пальцы в шевелюру, зачесался.

– Ладно, пойду.

Иван Сергеевич, оставшись один, отвернулся к стене, и тут начал проваливаться куда-то, теряя на мгновенье сознание и снова возвращаясь к преследовавшей его головной боли. Во всём доме стояла мертвая тишина. И весь поселок тоже забылся сладким послеобеденным сном. Только изредка раздавался над поселком гулкий стук дятла в лесу.

Иван Сергеевич подложил под голову руку и слушал, как сквозь шум в ушах, будто заложенных ватой, долетали с улицы чьи-то голоса. Они звучали там долго, очень долго: казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он лег и услышал их, отдавшись на волю затопившей его болезни.

А голоса всё звучали за окном на разные лады – то низко и глухо, то высоко и звонко, со смехом. Потом они замолкли. Когда это произошло, Иван Сергеевич не помнил. Ему стало тревожно: отчего это они замолкли. Но вот они снова зазвучали где-то в доме, уже громче и отчетливее, болезненно тревожа его.

– Тссс, – услышал он шепот Бориса, – он, кажется, уснул.

Катя хихикнула, и еще долго продолжала прыскать, когда они сдвинули кресла и, наверное, выпили.

– А у нас домработница, – расслышал Иван Сергеевич рокочущий баритон Бориса, – собираясь в магазин, каждый раз спрашивает: «Марья Константиновна… так зовут мою маму… а енти купить?» Она имеет в виду куриные яйца. Произнести вслух «яйца» она почему-то ужасно стеснялась.

Они шептались, скрипели креслами, и время от времени кто-то из них просил: «тише, тссс».

– А он не слышит, я знаю, как старики спят, – убеждал её Борис. – Жалко погода сегодня подкачала.

– А вчера, какое солнце было, – вспомнила с восхищением Катя. – Я, думала, растопит весь снег. И уже обжигало по-настоящему.

Они еще поговорили о весне, о том, что день прибавился, и в Питере скоро наступят «белые ночи».

– У вас всегда очень красивые сорочки, – сказала Катя.

– А сам я, разве не красивый?

– Это не скромно так говорить.

– Нет, скажите, да или нет?

Катя долго отнекивалась, наконец, выдохнула: «да».

– А вы знаете, что мне в вас больше всего нравится, – признался Борис, – ваши зубы, они так блестят, когда вы смеетесь. Так заразительно.

Иван Сергеевич слушал их, стараясь не дышать и не двигать головой, чтобы не вернулась боль. Но заснуть он уже не мог и не слушать их тоже не мог.

А они уже говорили о том, кто из них первый заметил другого, и как это произошло. Катя удивлялась, объясняя, что это чистая случайность, что её дядя устроился работать в эту контору и пристроил её. А Борис говорил, как это было бы ужасно, если бы они не встретились, как бы они жили тогда.

Катя засомневалась: а как узнать – настоящее это чувство или нет? Борис не стал в это углубляться, ответив, что и сам никогда этого не знает. Главное искренность. Каждый новый человек для него тайна, которую надо разгадать. В этом смысл и радость любви. Встретились совсем друг для друга чужими, незнакомыми, а расстались – близкими и родными людьми. Он считает, что люди и должны быть разными. Он никогда не осудил бы в другом человеке искреннего порыва, если бы он был даже ошибочен или безрассуден. И себя он сам никогда за это не упрекал. «Это моя философия» – в задумчивости произнес он, глядя куда-то в окно.

Иван Сергеевич слышал, как в паузах всё чаще булькала водка, доливаемая Борисом в стаканы.

Тем временем они уже стали выяснять друг у друга, где они жили, и где живут сейчас. И оказалось, что детство они провели чуть ли не в одной квартире, а родители их живут сейчас по обе стороны заповедника в новом районе.

– Тише, – уже с умыслом прерывала она Бориса, опасаясь, что их разговор разбудит Ивана Сергеевича и испортит им приятный разговор.

– А он что, ваш друг? – спросила Катя.

Иван Сергеевич понял, что она спрашивала о нем.

– Это чудесный человек, – сказал Борис.

– А мне он не понравился, – призналась Катя.

– Почему? – заинтересовался Борис, предвкушая удовольствие от её признания. – Я ему не скажу, хоть мы и друзья, но искреннее впечатление женщины для меня решающее в оценке друга.

Это очень польстило Кате, и она, вероятно, зарделась от смущения.

– Он мне показался… каким-то развязным и самоуверенным.

– Да, скорее, поверхностным, может быть?

– А вам бы хотелось иметь дело с глубоким человеком?

– Вы знаете, да.

Иван Сергеевич лежал в полудреме, затаив дыхание, то проваливаясь в забытье, то опять ясно слыша их шепот.

– Вам со мной нескучно? – забеспокоился Борис, и неодобрительно хмыкнул: – что-то я пересерьёзил наш разговор.

– Совсем нет, – проникновенно прозвучал Катин голос.

– Значит, вы считаете меня глубоким человеком?

– Конечно, – твердо сказала Катя.

– Вы положительная девушка, – с той же проникновенностью заявил Борис.

Они замолчали. Иван Сергеевич долго не мог ничего расслышать или он просто уснул.

– Вам еще налить?

– Да, пожалуйста.

Спросили и ответили срывающимися, хриплыми голосами и снова затихли.

Иван Сергеевич дремал, уткнувшись лицом в тахту. От старой обшивки, протертой и засаленной, шел тяжелый дух лежалой одежды, сквозь который он учуял и запах нафталина. Он долго вспоминал этот запах и потому запомнил. Рука под щекой занемела. Он вытянул её вдоль тела, теперь ощущая щекой жесткую ткань.

– А это я вам звонила, – услышал он приглушенный голос Кати. – Вы не догадались?

– Догадался, – убежденно сказал Борис, – я же не спрашиваю у вас медицинскую справку.

Было слышно чьё-то сдавленное всхлипывание и опять всё стихло.

Теперь в ход пошли руки. Потом Иван Сергеевич услышал звук поцелуя, зашуршала шелковая ткань – кофточки или чулок. Катя порывисто задышала. Её голос напряженный, прерывистый, но слов не разобрать. Борис грубо сопел и уже нетерпеливо обрывал какие-то её доводы.

– Но… он здесь спит, – оправдывалась она.

– У него такой сон, что хоть из пушек пали, – горячо успокаивал Борис. – Я так хлопну, бывало, дверью, что штукатурка сыпется, а он хотя бы вздрогнул.

«Где это он хлопал дверью?» – с возмущением подумал Иван Сергеевич. Вне конторы он бывал с Борисом только в ресторане, да и то раз или два. Неприкрытая, грубая ложь бесила его. А она, дура, верит. Но когда их сопение перешло в ритмичное всхлипывание, Иван Сергеевич не выдержал и шумно заворочался.

Они замерли, и, должно быть, оба смотрели в его сторону. Потом опять зашуршали дамские вещички.

Иван Сергеевич снова заворочался и скрипел пружинами до тех пор, пока они, удрученные, застегнули всё, что было расстегнуто, и теперь только целовались, не обращая на него никакого внимания.

– Мне очень жаль, но я вынуждена вас потревожить, – услышал он голос Лёки, которая, стуча каблучками, медленно спускалась по лестнице.

– Не смущайтесь, – предупредительно заявила она, – я не ханжа, но мой муж не выносит у себя в доме посторонних.

Иван Сергеевич слышал, как задвигались кресла. Борис несколько раз толкнул его в плечо. Но он лежал, не открывая глаз, до тех пор, пока его не растолкали по-настоящему.

В комнате потемнело и стало, как ему показалось, холодней. Катя растерянно стояла у окна, не смея поднять на них глаз. Борис допил водку, и было видно, что он чувствовал себя неловко перед Лёкой. Она же была спокойна, бесстрастна, не торопясь, убирала посуду, бутылки, так словно их уже и не было в доме.

Иван Сергеевич никому из них не сочувствовал. На душе было скверно, будто объелся он чем-то, или вынужденно просидел в кино, пересматривая старый, порядком осточертевший фильм.

VI

Они вышли на крыльцо в сопровождении Лёки.

– Может, поедешь с нами? – неуверенно спросил у неё Борис.

– Нет, поезжайте. Мне надо убрать дом, и вот-вот приедет муж.

– Ну, как хочешь, – вздохнул Борис с облегчением. – Мы тебя не очень утомили?

– Вы, нет, – ответила она, впервые взглянув ему прямо в глаза. – По правде говоря, я ждала бóльшего.

Всем своим видом она дала им понять, что разочарована поездкой, и жалеет об этом.

Сырость и сумрак заволакивали посёлок. В мезонине дома горел рассеянный голубовато-зеленый свет. А сам дом был очень похож на усадьбу старушки из «Белых ночей», страстной любительницы опер Россини. Иван Сергеевич вспомнил фильм, и ему вдруг подумалось, глядя на это окошко цвета морской волны, что хорошо было бы провести здесь детство, а, может, и всю жизнь. И вспоминать этот дом, и этот свет в окне, и себя, со всеми своими мальчишескими драмами.

Над головой летели на ночлег воро́ны и гортанно каркали, будто картавили, передразнивая кого-то. На это далекое картавое карканье отвечал грубый возглас с темных деревьев. И так, передразниваясь, они начинали истошно каркать до скрежета и хрипоты. А вороньё всё подымалось и летело над землей, тяжело взмахивая крыльями, всё выше, направляясь к широкой просеке, через железнодорожные пути, к уходящим вдаль высоковольтным линиям, будто втягиваясь в призрачный тонкоствольный коридор из берез и осин.

В квартире, пока он шел к себе по коридору, из дверей комнат выглядывали соседи и со всех сторон набрасывались на него, что-то крича и размахивая руками, и, как ему показалось, хотели, во что бы то ни стало, задержать его и не дать ему лечь в постель. Они нарочно задавали вопросы, загораживали дорогу, а Анна Михайловна, совсем потеряв всякий стыд, хватала его за руки на глазах у всех и тащила к себе. Но его так просто не возьмешь. Руками и локтями Иван Сергеевич расталкивал их, грубил, кричал и рвался из цепких пальцев, и, прорвавшись к себе в комнату, заперся на ключ.

Мысли, воспоминания, лица зарождались в воспаленном мозгу, разрастались как в бреду, превращаясь в какую-то навязчивую идею, от немедленного осуществления которой, казалось, зависела вся его жизнь. Потом весь это кошмар, нахлынув, проходил, и он снова вяло покачивался на разбухавших пузырях сознания.

«Зачем она мне нужна?» – не успевал он подумать о Кате, как тотчас же следовало наказание: её облик, услужливо восстановленный памятью, методично жалил его, приговаривая, как дотошный учитель: вот тебе, вот тебе, будешь знать, будешь. «Зачем это?» – сопротивлялся он, видя, как она, вся трепещущая, восторженно слушала Бориса, закатывая глазки, млея и настороженно вскидывая ресницы, и щебетала, щебетала, нежась и оживая под его взглядом. Он вытравливал её из себя, будто серной кислотой, и тут же видел, как она, поймав в ладошку слетевшую с крыши каплю, победоносно оглянулась на Бориса. Эта капля очень рассмешила её: «Какая-то испуганная капля», – смеясь, сказала она. Испуганная капля прожгла ему мозг, и жар, и без того чувствительный, резко усилился, переходя в помутившую сознание горячку.

По его лицу текли слёзы, зубы стучали, голова горела огнем и нестерпимо хотелось встать и поджечь этот дом, и радостно хохотать, глядя, как он пылает в огне – массивный, затхлый, сырой, старый; как с треском лопаясь, горят в огне рыжие тараканы, весело, как солома, а черные прусаки – с шипением и уханьем, будто сырые поленья. А он будет смотреть на пожар – и наслаждаться видом их перепуганных лиц, растрепанных волос, заломленных рук, и кричать им: «Горите вы все, синим пламенем! Кому вы теперь нужны, старые, глупые, дряхлые, больные! Ушла ваша жизнь, кончена! Вы думали: голод, война, разруха, смерть – только испытания, а это и была ваша жизнь! И больше ничего, ничего не будет! Только это, и больше ничего!»

Иван Сергеевич закрылся руками от слепящего жара, полыхавшего вокруг него, и чудом выбрался из дома. Он не заметил, как это случилось, но он шел уже по какому-то саду, где было очень светло и жарко, и повсюду гуляло много женщин. Они все были раздеты, и он, проходя мимо, касался груди каждой, и чувствовал, какой шероховатой делалась их гладкая атласная кожа от его прохладных прикосновений.

Он выгреб из-под кухонного стола коробок спичек, ожидая, когда соберётся на кухне всё коммунальное старичьё, и, задыхаясь от резкого запаха газа, чиркнул спичкой…

VII

Из больницы он вышел в апреле. Молодежь щеголяла на улицах во всём летнем. На нем же было всё то же старое пальто. «Для них уже лето», – с грустью подумал он. В троллейбусе ему уступили место. Он не сразу сообразил, что ему.

В конторе его встретили так, будто он вышел всего пять минут назад за сигаретами. Ольга Игнатьевна изредка взглядывала на него – совсем невесело.

Борис несколько раз подходил, хлопал по плечу и рассказывал шепотом очередную скабрезность из его новых похождений.

От него несло табаком и Ивана Сергеевича едва не стошнило. Но Кати, которую он искал всё время глазами, на месте не оказалось.

– Ах, Катя, – вспомнил Борис, – она давно уволилась.

– А, – равнодушно кивнул Иван Сергеевич, но будто что-то оторвалось внутри – и он умер.

Весна и лето пролетели незаметно. Иван Сергеевич жил в том же доме, с теми же соседями. Каждое утро ездил на работу, ожидая, что кто-то уступит ему место в троллейбусе. Он не поправился, а еще больше похудел. Глядя на себя в зеркало, падал духом от тоски и тяжелого предчувствия.

Как-то возвращаясь с работы, он задержался на перекрестке, заметив, идущую ему навстречу и весело хохочущую компанию. По листьям, дрожащим на асфальте от слабых порывов ветра, ступали, оживленно галдя в предвкушении вечерней свободы, студенты. Среди них шла Катя.

Он не видел её с того дня, как заболел, и не сразу узнал её. Внешне она почти не изменилась – та же белобрысая челка, тот же беззаботный взгляд и та же походка, легкая, аккуратная. Но что-то с ней произошло. Она как-то округлилась и обабилась за это время. Короткая куртка, под ней розовый топик, открывавший голый живот, мини юбка, черные колготки. Катя, наткнувшись на Ивана Сергеевича, задержалась, отстав от компании. Не поздоровалась, бесцеремонно разглядывая его в ожидании, когда он заговорит первым.

– Ты очень поправилась, – сказал Иван Сергеевич. – Поступила в институт?

Она, заслонившись ладонью от солнца, трицательно качнула головой.

– А разве не видно?

– А что случилось? – недоумевал Иван Сергеевич. – Разве изменилось что-нибудь?

– Изменилось.

– Что? – спросил он, будто ничего не понимал.

Она еще сильнее сощурилась, так что глаза её превратились в узенькие щелочки. А потом быстро подошла к Ивану Сергеевичу, пахнула на него прямо в лицо мылом, «лесной свежестью» от волос; подошла так близко, что вздрогнуло его тело, почувствовав все её бугорки и ложбинки, и, бесстыдно дыша ему в самые губы, сказала:

– Разве не видно, замужем я.

Её окликнули. Она радостно бросилась к высокому парню, кучерявому блондину, идущему под руку с двумя девчонками модно одетыми и ярко накрашенными.

– Ну-ка, быстро целуемся, – приказал он.

Они тут же с ходу поцеловались взасос и, мгновенье спустя, уже скрылись в толпе.

Там, в просвет между домами, било низкое осеннее солнце. Оно слепило и жгло глаза, и вся улица со всеми её пешеходами казалась где-то далеко, а здесь, рядом с ним, было только его ослепленное лицо и вечернее жаркое солнце.

1977