Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

– Ну, коли охота, берите, – разрешил хрипатый, – но смотрите… большую стащите…

– Не стащим, дяденька, – и Женька первым полез в разложенную на берегу сеть. Его рука, наткнувшись на что-то сколькое холодное и живое, в испуге отдернулась.

– Что, кусается? – услышал он насмешливый голос.

Алька хихикнул вместе с пареньком, который притащил корзину. Ему вдруг стало весело, страх ночи прошел.

– А ты чего лыбишься, – двинул его в бок Женька. – А ну, давай отсюда, – и он замахнулся на Альку рыбиной.

– Э, мальцы, только не драться, – прикрикнул на них хрипатый, – разбирай рыбу, и чтоб тихо.

– Как только рыбаки полезли в речку, Женька зашептал, щекотно задувая Альке в ухо.

– А зачем?

– Рыбу куда будем складывать.

– А ты?

– Мне здесь надо, мотай.

Алька тоскливо глянул в темень и заколебался.

– Может, сам сбегаешь?

– Струсил?

– Нет, – огрызнулся Алька, и с ходу стал карабкаться по склону наверх, цепляясь за траву скользкими от рыбы руками.

И так было всегда. Стоило Женька сказать ему «струсил», как Алька, не помня себя от страха, мчался, куда бы его ни посылали. Ему бы никогда не пришло в голову подозревать в трусости Женьку. Это он, Алька, боялся всего на свете, и каждый раз должен был доказывать себе и Женьке, что на самом деле ему нисколечко не страшно.

Одним духом домчался он до вещей, выхватил из-под куста пустую корзинку и, не чуя под собой ног, вернулся назад. Оглушительно билось сердце

Подмытый в половодье глинистый берег метровым уступом обрывался к реке. Алька ощупью сполз вниз и догнал рыбаков.

– Принес, – обрадовался Женька, – давай сюда.

Тут он был в своей стихии и помыкал Алькой как хотел.

– Это… куда он бегал? – забеспокоился один из стариков.

– Мы корзинку для рыбы, – невинно пробормотал Женька.

– Э-э-э, мальцы, видно, мало от вас проку. Забирайте свою корзинку и валите отсюда.

– Дяденька, честное слово, мы… – начал упрашивать Женька.

Но тот был неумолим.

– Всё, мальцы, всё. Разбирайте последнюю, и нам пора по домам.

Обиженный подозрениями стариков, Женька нарочно стал бросать себе в корзину не одну только мелочь.

Мужики сложили бредень и пошлепали по бережку.

– А я и крупной нам набросал, – радостно зашептал Женька, – а что? Мы её честно заработали.

Но не успели они отойти и десяти шагов, как у них за спиной что-то заворчало, затарахтело и, оглушая пустынный берег «волчьим» воем, вспыхнул ослепительный сноп света. Рыбаки потрясенно замерли, загораживая собой корзину и прячась от резкого света за козырек из заскорузлых ладоней. Мальчики с интересом наблюдали из-за кустов, как двое мужчин в фуражках вылезли из моторной лодки, перевернули корзину с рыбой, скрупулезно пересчитали её, полноватый что-то вписал в блокнот и протянул старикам ручку:

– Подпишите акт, и будете знать, что запрещено… охраняется государством… ценных мальков запустили…

– Мы не глушили…

– А неделю назад?

– Так тож Степан Охрименков, а мы не браконьеры…

Что-то отвратильно хищное послышалось ребятам в этом слове.

– Жень, а что они сделали?

– Рыбу травили, – прошептал тот

– Как это?

– Сам не знаю, – признался Женька.

Мальчики подождали за кустами, пока лодка вместе с охраной не скрылась за излученной реки.

– Видел, как старик помахал кулаком кому-то? – спросил Алька.

– Нам с тобой. Думает, что это мы привели охрану.

– Ну и пусть думает, – убежденно сказал Алька, – если б я знал, чем они тут занимаются… Давай выбросим рыбу в речку, пусть плывет.

– Всю? – Женька замялся, заглянув в корзину.

– Она уже сдохла, наверное.

– Давай попробуем, – умоляюще настаивал Алька.

Они спустились с корзинкой к реке и вытряхнули рыбу. Вода плескалась о берег и шевелила рыбу, но в местах поглубже, где её переворачивало, какая-то ушла, а часть рыбы всплывала брюхом кверху.

– Сдохла, – с облегчением заявил Женька, не желая расставаться с «уловом».

– Сдохла, – сокрушенно вздохнул Алька.

Он гладил рыбу, пытаясь подтолкнуть её – вдруг она проснется и поплывет, но из этого у него ничего не вышло.

– Лучше собери её в корзину, Айболит. На сковородке она запрыгает как живая.

– Может, она отравлена, – с ужасом прошептал Алька.

– Скажешь тоже, станут они тащить домой отравленную рыбу.

– Дядька дома рассказывал, – вспомнил Алька, – как эти… браконьеры динамитом её глушат, а потом вся речка белая от рыбьих животов.

– Брюх, а не животов, – поправил Женька.

– Сам ты брюх-обрюх, – рассердился Алька, а еще они бобров вылавливали, а потом их ловили.

– Кого, – не понял Женька.

– Браконьеров.

– Кто, бобры?

– Охрана. Да, ну тебя, – обиделся Алька. – Знаешь, я бы остался тут – в охране работать. Я бы им помучил рыбу, черти лысые.

– Черти рогатые, а не лысые, – развеселился Женька.

– Жень, – Алька тяжело вздохнул, – мне совсем расхотелось рыбу ловить. Это же нечестно, понимаешь… она есть хочет, хватает нашего червяка, а там крючок…

– А ты, что хотел бы, конфету в червяка завернуть?

– Не конфету, а всё равно это нечестно… подлость какая-то… обманом поймали на крючок и съели…

– Правильно: мы рыбу, она – червяка, значит, рыбу тебе жалко, а червяка нет?

– Мне всех жалко, – подумав, уточнил Алька. – И зачем друг друга есть, не понимаю – в воде водорослей полно, а ты и картошечкой обойдешься. Собаки с кошками дружат?…

– А волки с козлами, – зло съехидничал Женька.

– Сам ты козел, – рассвирепел Алька.

– А ты баран… бе-е-е, – хохоча запрыгал вокруг него Женька, – думаешь, рыба такая дура, ты попробуй сначала, поймай её…

– Я сначала тебя поймаю, – орал Алька, обидевшись за барана.

– Ты бы лучше браконьеров ловил, – продолжал издеваться Женька.

– И поймаю…

Вдруг Женька резко притормозил, и Алька, бежавший за ним, едва не сбил его с ног.

– Тссс, – шикнул он, – смотри. Что-то горит.

Неподалеку от них тлел в кромешной тьме красный уголёк. Вглядевшись, можно было различить у реки сгорбленную фигуру с трубкой во рту.

– Бежим, – сорвался с места Алька.

Но Женька ловко поймал его за руку и просипел:

– А если это браконьер? Давай его напугаем, пусть знает, как по ночам рыбку таскать.

– А как?

– Жаль, нет белой простыни, мы бы ему такое привидение сконструлили…

– А если он не браконьер?

– А ты подойди поближе и узнаешь.

– Как я узнаю?

– Спроси чего-нибудь.

– А что?

– Попроси кружечку воды напиться и рассмотри, что он там делает.

– А ты? – дрожа от страха, спросил Алька.

– Я здесь останусь, на всякий случай – вдруг что, за подмогой сбегаю.

– Может, не надо?

Женька презрительно оглядел его.

– А еще в охрану собрался…

– Ладно, я пошел.

Мрачно разросшиеся вдоль берега кусты затрудняли движение. Осторожно, чтобы не выколоть глаза, Алька ощупью отводил в сторону длинные упругие ветки и опасливо прислушивался, как они с шумом возвращались в прежнее положение. Миновав кусты, он вышел на открытое место. Внизу, на бледном полотне реки, виднелся угольно-черный силуэт среди изогнутых удилищ. Алька замер.

– Иди, – услышал он Женькин шепот.

Алька послушно сделал к рыбаку три шага:

– Дядя, дайте кружечку воды напиться.

От звука собственного голоса горячими толчками забилось сердце.

– Подойди ближе, – шептал Женька.

– Дядя, дайте кружечку… воды напиться, – несмело придвинулся он на полшага.

Но рыбак не шелохнулся – только огонек в трубке то разгорался, то тускнел.

Алька почувствовал, как холодный пот струйкой ползет между лопаток, и оглянулся туда, где должен был стоять за кустами Женька.

– Спроси еще, – услышал он, – и громче.

– Дядя, дайте кружечку воды напиться, – громко выпалил Алька и боязливо попятился.

Ему не ответили и на этот раз.

Наткнувшись на Женьку, он вздрогнул и схватил его за руку: – Бежим!

– Счас, – придержал его тот, – я сам.

Сунул Альке корзинку с рыбой и вплотную подошел к рыбаку.

– Дядя, дайте кружечку. Пить очень хочется, – почтительно обратился он к нему.

Вспыхнул и погас в трубке уголек. Бултыхнулась в реке шальная рыба.

Вдруг Женька резко наклонился к рыбаку и заорал изо всей мочи ему в ухо.

– Дай кружку, браконьер!

Опрометью вылетев на тропинку, они как безумные, не помня себя от страха, понеслись вдоль берега, будто за ними гнались. «Корзинку» жестом потребовал Женька, перехватив её из Алькиных рук. Исхлестанные ветками и едва переводя дыхание, мальчики в изнеможении повалились на землю.

– Кто он?

– Не знаю.

– Может, он глухой?

– Не знаю, – тихо повторил Женька.

– А если он шпион?

Мальчики прислушались, стараясь различить среди ночных шорохов приближающиеся шаги. Тихо плескалась река. Легкий ветерок, не так давно появившийся, шелестел в листьях кустарника.

– Тебе страшно? – спросил Алька.

– Нет.

– И мне нет. Я только думаю, может, он утопленник? Я слышал, они любят по ночам выходить из воды и ловить рыбу.

– Сам ты утопленник, – отмахнулся Женька, но на всякий случай глянул в темноту.

– Давай спать по очереди, – предложил Алька.

– Давай, – согласился Женька, – первым не спишь ты.

– Ладно, – Алька и так не уснул бы от страха. – Только ты не сразу засыпай.

– Угу, – пообещал тот. Но не прошло и пяти минут, как он уже крепко спал.

Набежавший из-за реки ветер всерьез занялся кустами, играя с ними, как кошка с мышью – то затихал, давая им время угомониться, то снова запускал свои ледяные коготки в трепещущую от страха листву.

Алька зорко всматривался во тьму, туда, где он знал, сидит на берегу призрак – и с ужасом ждал его. Ему казалось, он видит, как тот идет, сутулясь и загребая руками воздух – страшный, неумолимый, холодный и немой… «Кто он?» – думал Алька, почти физически ощущая его приближение, и ему нестерпимо хотелось крикнуть в темноту: «Мама, мамочка!» Несколько раз порывался он разбудить Женьку, чтобы тот его сменил, и каждый раз отдергивал руку, а вдруг тот решит, что он струсил. А чьи-то шаги, то приближаясь, то удаляясь, кружили в кустах, будто выжидая, когда он уснет, и Алька, усталый и сонный, в испуге таращил глаза. «Кто там?» – шепотом спрашивал он шуршащие в темноте кусты. «Домой, хочу домой, – беззвучно твердил он, вспоминая, как беззаботно жилось ему дома, потому что рядом была мать, а значит, с ним не могло ничего случиться – ничего, пока она есть, пока она жива. И уже страх за неё душил Альку. «Только бы она жила, ну, что ей стоит. Пусть она живет», – умолял он кого-то, и сердце его сжималось от любви к ней.

Где-то в реке плеснула рыба, на том берегу вскрикнула спросонья незнакомая птица. Алька продрог и едва удерживал тяжелые веки. Назло Женьке он хотел просидеть так всю ночь, но скоро передумал, и потянул на себя край одеяла. Женька сонно сопротивлялся. «А говорил, что будет смотреть за мной, а сам чуть не утопил, а теперь одеяло не дает», – с обидой бормотал он, дернув одеяло посильней. Он завернулся в доставшийся ему свободный край. Его голова опустилась на душистый клок сена, щекотные мурашки побежали по всему телу, забираясь в уши, нос и за ворот сорочки. Он согрелся, хотел разбудить Женьку себе на смену, но только подумал об этом и тут же уснул.

III

– Алька, проснись, дождь, – откуда-то издалека донесся к нему Женькин голос.

Альке снилась река, и они с Женькой весело брызгались холодной водой. Он открыл глаза. Увесистые капли ударяли по носу, щекам, подбородку и ледяной струйкой стекали по шее, теплой сыростью собираясь у ворота сорочки. Вскочив на ноги, пошатываясь как чумной, стал вслед за Женькой сворачивать намокшие одеяла, втискивая их в сумки. Небо светло и серо раскинулось над землей, а мягкий ленивый дождь кропил уныло обвисшие листья.

– Хорошо, что рыба у нас есть, не зря ехали, – стуча зубами, радовался Женька.

Они смотрели на обложное небо и тряслись от холода, недосыпания и обиды за испорченную рыбалку.

– А давай посмотрим, сколько её у нас.

– Чур, моя большая, – бросился к корзинке Женька.

– Почему это твоя? – оттолкнул его Алька.

– Это я её бросил в корзину, – больно ударил его локтем Женька.

– А кто корзину нес, ты или я?

– Оба вымокли, устали. Им очень хотелось спать, есть, и, не соображая, что делают, они с ожесточением тузили друг друга.

– У тебя кровь течет, – заметил Женька.

– Где?

– Алька провел ладонью под носом – ладонь окрасилась в малиновый цвет.

– Ты запрокинь голову, – советовал Женька, отдышавшись.

– Фу-ф, устал, – признался Алька и послушно запрокинул голову. – Здорово ты меня, – похвалил он Женьку, морщась от боли.

– А ты думал, фирма гарантирует, – серьезно ответил тот.

– Здорово, – никак не мог успокоиться Алька.

– Знай наших, – не глядя, предупредил Женька.

«Буду знать», – решил Алька и с любопытством посмотрел на друга. Тот счищал палочкой грязь с голых ступней. Его маленькие глаза глубоко сидели на скуластом голодном лице и козырьком торчали жесткие волосы над низким лбом.

– Оклемался, – обернувшись, почувствовал он Алькин взгляд. – Теперь давай собираться.

Женька продолжал его привычно опекать, а тот послушно, как всегда, терпел это и молчал. Ему казалось, что если он возмутится, это обидит Женьку.

– Сумки с одеялами возьму я, они тяжелые, – продолжал распоряжаться тот, а ты – удочки и корзинку с рыбой.

– Я возьму сумки с одеялами, – твердо сказал Алька.

– Тяжело, – небрежно смерил его взглядом Женька.

– Тебе, а мне легко.

– Я же, дурак, как лучше…

– А мне наплевать.

– Что, больно было? – примирительно спросил он у Альки.

– Нет, – весело ответил тот, – нисколечко.

Ему вдруг стало всё равно, понравится это Женьке или нет. Да что он маленький или слабосильный какой. Не нужны ему ничьи поблажки. Пусть за сестрой смотрит, а ему няньки не надо.

– А рыба, где? – заглянул Алька в пустую корзину.

– Как это, где? – не понял Женька.

– Пусто, не видишь?

Женька молча метнулся к кустам, куда они спрятали удочки

– А лески, где? – послышалось из кустов.

Пропало всё: и леска, и крючки, и грузила, и поплавки, и рыба, и даже коробка с червями. Только головастики продолжали резвиться в надтреснутой банке.

– Я знаю, кто это сделал! – и Женька бросился к тому месту, где ночью сидел с удочками глухонемой. Его там уже не было. Темнела горка пепла, да валялся пустой ящик.

– Сгорел, – вырвалось у запыхавшегося Альки.

– Ага, – обозлился Женька, – тлел, тлел и сгорел.

Но ребятам было не до смеху. Оба ясно представили, как ночью глухонемой, крадучись, подошел к ним, убедился, что они спят, снял с удилищ леску, забрал из корзины рыбу, спрятал в кармане коробочку с червями; они это ясно видели – его неподвижное лицо, нависшее над ними, безмолвное, испытывающее лицо.

– Бежим, – вдруг вырвалось у Альки, и опять они куда-то неслись, будто ужаленные страхом. А вдруг он и вправду сгорел, – молнией пронеслось у Альки, – вспыхнул и сгорел, и ничего от него не осталось, только серая кучка пепла… Или это рыбаки вернулись и забрали у них рыбу, – осенило вдруг его, и он крикнул об этом Женьке.

– Конечно, рыбаки, – радостно подхватил тот Алькину догадку, – видят, что мы больших рыб себе накидали, они в отместку всё и утащили.

– Вот браконьеры! – обругал их Алька, довольный, что всё, наконец, объяснилось, – попались бы они нам, – грозился он, – мы бы им показали!..

Мальчики с облегчением заметили, как вместе с исчезнувшим куда-то глухонемым – исчезли и все их ночные страхи.

Откуда-то издалека гулкое эхо донесло протяжный паровозный гудок.

– Это на станции, – мечтательно сказал Алька.

И оба почувствовали, как им сильно хочется домой. Молочное небо скупо сеяло дождем. Они успели вымокнуть до нитки и привычно дрожали от въевшегося в тело холода.

– Ну, чего стоишь, пошли, – как всегда скомандовал Женька и схватил сумки.

– Не лезь, – услышал он спокойный Алькин голос, – их понесу я.

Алька взвалил на себя сумки с одеялами и, пошатываясь, двинулся по вязкой дороге к станции.

– Давай помогу, – кричал Женька, – подхватив с земли пустую корзинку и банку с головастиками.

– Отстань, – отмахнулся Алька, – сам справлюсь.

Вокруг было непривычно тихо. Не пели птицы, не порхали по лугу бабочки, не жужжали шмели. У самой тропинки отчетливо выделялась на мокрой земле каждая былинка, каждый комочек, отваленный у аккуратно разрытой норки, но чуть дальше видимость резко ухудшалась, всё тонуло в мутной водянистой мороси. Холодный дождь разогнал не только всю живность, но даже душистые луговые запахи пропали в сырой промозглой пелене. В сандалиях склизко чавкало. Одежда липла к разгоряченному телу, оно сжималось под её холодными прикосновениями. Руки у Альки совсем задубели. Он сгибался под тяжестью сумок, тупо наблюдая, как распухают и краснеют у него на глазах пальцы.

Пригородный поезд, доставлявший рабочих к утренней смене, был переполнен, стояли даже в тамбуре. У паровоза, задрав головы, переговаривались с машинистом две цыганки с малышом на руках.

– Родимый, какой ты умный, все винтики, ручки знаешь, возьми нас с собой.

– Иди, гуляй, нельзя сюда, без вас тесно.

– Ах, ты такой-сякой, – загалдели цыганки, – залез на бочку с дымом и думаешь – мастер.

В вагоне мальчики забились в угол и дремали всю дорогу. Одежда пассажиров распространяла парной горьковатый дух, как попахивают брюки, когда мать их отгладит перед школой. Альке сразу приснился класс, и это почему-то обрадовало – скорей бы первое сентября.

– А майку мою забыли, – спохватился он. – Я её сушиться на куст повесил.

– Додумался, – хмыкнул Женька, – на себя надо было надеть.

– Мокрую?

– Теперь она висит там сухая-пресухая. Так высохла, что даже «испарилась», – закатывался Женька нервным смехом.

– Зато, смотри, каких мы с тобой головастиков везем, – поднял Алька стеклянную банку.

– Ага, богатый улов, – хохотал Женька, – пока уха сварится, из них лягушки выведутся. Вон где, – показал он на лужу из окна вагона, – вот там настоящий жор

– Ну, мы с тобой нажорились, – кричал счастливый Алька, – на всю жизнь!

Мать даже ахнула, когда увидела в дверях вымокшего, грязного, невинно улыбавшегося Альку.

– А где же ваш улов, рыбаки? – с улыбкой поинтересовалась она.

– А вот, – и Алька показал ей банку с головастиками. – Скоро из них лягушки выведутся.

– Тьфу, гадость, – мать даже передернуло, – и стоило за этим так далеко ездить.

В постели, ощущая, как слипаются веки, Алька позвал маму: «Смотри, смотри, – кричал он во сне, показывая ей банку с головастиками, когда из раздувшихся брюшек полезли перепончатые лапки, две спереди и две сзади, – «сейчас они станут лягушками». Одна из них глянула на Альку огромным желтым глазом и спрыгнула на землю. Она скакала в густой сочной траве, а следом за ней одна за другой выпрыгивали из банки две, три, десять, сотни зеленых лягушек.

Алька с трудом открыл глаза и долго смотрел на мать, ничего не понимая.

– Там ребята пришли, на рыбалку зовут, поедешь?

И когда понял, наконец, о чем его спрашивают – не удержался и улыбнулся сквозь сон, усталость, перестук колес, стремительно набиравшего ход поезда…

1979

Стоял в зените долгий день

Сегодня Альке разрешили выйти на улицу. Одеваясь, он так торопился, что взмок от липкой испарины, и еле передвигался по коридору в зимнем пальто и шапке ушанке. «Только недолго», – предупредила мать, потуже затянув у подбородка истершиеся тесемки.

Две недели Алька провел в кровати, забываясь в коротком горячечном сне. Он слышал сквозь ватную стену жара, как откуда-то издалека доносились беспокойные голоса матери и брата Котьки. Иногда мама склонялась над ним и с тревогой спрашивала: «Как ты, сыночек?» и, если её голос доходил до него, Алька нервничал и умолял дать ему поспать. За дремотой он забывал, что болен, и без конца говорил со Светланой, которая внимательно его выслушивала и даже сама о чем-то расспрашивала. Это было тем более странно, что он был едва с нею знаком. Изредка они сталкивались в раздевалке «центра детского творчества»: она одевалась, а он ждал, когда она обернется, чтобы поймать её быстрый колючий взгляд. Она догадывалась о его чувствах к ней, и он об этом знал. Наконец-то они разговаривали как старые друзья, но понять её Альке мешали чьи-то голоса, шаги, скрип дверей, навязчиво вплетавшиеся в их разговор. Тогда он злился, снова чувствуя головную боль, ломоту в суставах и нудный неодолимый жар, и кричал ей, просил подождать – он сейчас, он её догонит. Ему начинало казаться, что изматывающий его жар вызван не болезнью, а разлукой со Светой, и как только он догонит её – он выздоровеет.

День был солнечный. Стоячими дымами курился сизо-палевый город, сверкая сотнями радужных «зайчиков». Студеный неподвижный воздух прилипал к лицу, обжигая и румяня щеки, склеивал крылья носа. На припеке у домов таяло, – капли, скатившись с сосулек, с шумом шлепались в снег. Алька припустил, обгоняя прохожих. Тело после болезни казалось ему легким и едва ощущалось в плотном панцире одежды. Но через два дома он ослаб, его стало пошатывать, горячая испарина с шумом прилила к голове, морозя ощетинившуюся мурашками кожу. В витрине газетного киоска бросился в глаза набор ярких поздравительных открыток. Он вспомнил, что сегодня «женский день», и решил купить открытки, чтобы поздравить маму и сестру. Третью открытку он купил в последний момент, когда продавец, протянув руку за деньгами, спросил: «Сколько тебе?» Эту он пошлет Светлане. Алька обрадовался, что так хорошо придумал. Он зайдет сейчас на почту, напишет ей поздравление и отправит, а потом ему каждую минуту будет казаться, что она, только что получив открытку, спряталась у себя в комнате и её читает.

Ровно, как трудолюбивый жук, гудел ползущий грузовик. За ним, перекрывая все звуки, тарахтел мотоцикл, будто пущенная под гору по булыжной мостовой пустая тележка. И повсюду, врываясь в секундную тишину улицы, чирикали стайки воробьев.

На почте Алька сел у окна за испачканный надписями стол и долго выбирал ручку. Наконец, выбрал самую лучшую, и, едва касаясь открытки, нацарапал: «Света…» Долго думал, как выразить переполнявшие его чувства, ничего не придумал – и закончил: «поздравляю тебя и твою маму с днем 8 марта». Алька снял шапку, провел ладонью по влажным, спутавшимся волосам и зажмурился. Оранжевые шторы по обе стороны окна жарко горели. В очереди томились люди, но никто не ругался, никуда не спешил, отрешенно глядя в окно.

«Какой счастливый день», – почудилось Альке. Он ловил щекой волнующее тепло зависшего в зените ослепительного солнца, боясь шевельнуться, чтоб не разрушить длившееся счастье. Алька не бросил открытку в почтовый ящик, а решил отнести её сам. Пусть Света получит её уже сегодня, прямо сейчас!

Подходя к её дому, он настороженно огляделся, только после этого поднял глаза на её окно – и в нем ярко сверкало осколочное солнце. Едва дыша, взбежал он на её этаж, еще не зная, как передать открытку, и в нерешительности замер под дверью. Женский голос, крикнул кому-то: «Надень рейтузы, замерзнешь», – и Алька кубарем скатился вниз.

Светлана вышла не одна. Вместе с подружкой скользили они по ледяным дорожкам, растопырив руки, толкаясь, неловко дергаясь, и хохотали истошными голосами, если кто-то из них, не удержавшись, падал в снег.

Алька прятался за соседним домом, выглядывая из-за угла – и день, и солнце, и Света, обсыпанная снегом, казались ему продолжением того счастья, которое он испытал на почте, растревоженный и ослепленный.

Неподалеку от Альки ковырял в снегу лопаткой малыш лет шести. Время от времени он, будто дразня Альку, подбегал к Светлане, швыряя в неё снежком, и с визгом бросался прочь преследуемый смехом и криками девочек. Алька с завистью следил за ним. Как бы он хотел сам выскочить из-за угла и забросать девчонок снежками, чтобы они, разъяренные, догнав, лупили его своими кулачками. И вдруг – его осенило. Он поманил малыша, и тот, бросив лопатку, с опаской подошел. Долго не мог понять, что от него хочет Алька, зажал в руке открытку и, не переставая на него оглядываться, поплелся к Светлане. Как только Светлана взяла открытку, удивленно вглядываясь, куда показывал малыш, Алька трусливо шмыгнул за дом и кинулся бежать. Задыхаясь от крепкого морозного воздуха, он нещадно ругал себя и клялся, что если она не обидится, если простит, он никогда и ничем ей не напомнит о себе. Мимо шли какие-то люди, хихикала длинная худая девочка, смешно ковылял за коляской карапуз, и Алька, глядя на них, думал, как сильно он сейчас их всех любит.

– Ну-ну ну, кто это у нас?

Алька едва не налетел на немолодого мужчину в пыжиковой шапке, который кряхтел и охал, пытаясь сесть на корточки перед хмурым малышом.

– Это Анатолий… Семеныч, – запнувшись, торопливо представила мужчину своей спутнице молоденькая мама.

– Будем знакомы. Дай ручку, – заискивал перед малышом мужчина.

– Слышишь Вова, дай дяде ручку.

– Не дам, – с досадой отпихнул малыш его ладонь, – я руки мыл.

Бабушка расхохоталась. Мужчина поднялся с корточек и оказался лицом к лицу с Вовкиной мамой. Оба молчали.

– Звоните нам, – быстро пролепетала она, схватив ребенка, – как-нибудь с утра.

– Кто это? – услышал Алька.

Ах, мама…

Альке вдруг стало грустно, так грустно, будто он сделал сейчас что-то такое, о чем будет жалеть потом всю жизнь.

Вконец продрогший вернулся он к дому Светы. Ни её с подружкой, ни малыша там уже не было. Малиновое солнце рыжими пятнами окрасило посиневшее в сумерках здание. А грусть усилилась, став нестерпимой, как боль. Алька подошел к ледяной горке, где еще недавно каталась, падала и смеялась Светлана. На гладкой черной ледяной дорожке белела изорванная открытка.

Алька постоял, собрал грязные клочки и выбросил в урну.

На следующий день, войдя в центр детского творчества, он сразу же столкнулся со Светланой. Она остановилась, узнав его, нахмурилась, и спросила:

– Это ты написал мне открытку?

Альке ничего не оставалось, как сознаться.

– Дурак, – очень дружелюбно сказала она. – А маму, зачем поздравил?

– Она ведь тоже женщина.

– В следующий раз поздравь и бабушку, и она как-никак женщина.

Откинув назад голову, Светлана как бы свысока смотрела на него и улыбалась.

1979