Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

– Меня? – деланно изумился Иван Сергеевич.

– А что, на вас уже весна не действует?

– Еще как действует, – признался Иван Сергеевич, – в боку покалывает и голова кружится.

– В каком боку. В левом? – с ухмылкой спросил Борис. – А при виде такой девушки у кого голова не закружится.

Все трое рассмеялись.

– Ну, всего доброго. До завтра, – попрощалась Ольга Игнатьевна.

– Нет, уж завтра без нас.

– Тьфу, что я, конечно, до понедельника. Совсем стара стала. Мне и выходной не в радость.

Она поочередно улыбнулась всем, и Иван Сергеевич подумал, что улыбка была жалкой.

– Ну, а вы, Катя, что намерены делать завтра? – Иван Сергеевич пропустил её перед собой в дверь.

– Ах, какой воздух. Нет, вы только вдохните, – просияла Катя, поводя носом и шумно вздыхая.

Прихваченный морозцем, приправленный бензином, запахом хлеба (они проходили мимо булочной) весенний воздух освежил их желтые лица и возбуждающе защекотал в носу. Уличные фонари холодно белели на затухающем небе, отбрасывая рассеянный свет на верхушки почерневших деревьев. Всё выглядело, как на фламандских гравюрах. Светлое небо и хо́лод наверху, среди угольно четкой вязи из веток, и тепло́ внизу, где улица залита светом – из окон домов и витрин магазинов.

Глядя по сторонам, Катя призналась:

– Я очень люблю это время – ранний вечер, весной. Всё какое-то призрачное, взбудораженное. Всё вокруг любопытно. Хочется заглянуть в чужие окна, с кем-нибудь познакомиться прямо на улице, уехать куда-нибудь.

– Иван Сергеевич, вот и пригласите Катю завтра на дачу.

Иван Сергеевич вопросительно взглянул на Бориса, и, видя, что тот не шутит, а говорит всерьез, мысленно поблагодарил его.

– А что, Катя, давайте с нами, – сказал он непринужденно. – Будем завтра развлекаться. За городом еще зима. Можно и на санках покататься с горки, затопим печь, накроем скатерть-самобранку…

Иван Сергеевич взял её за руку и сжал её, не спуская глаз со сморщившегося хитрого личика Кати.

– Не знаю, – неопределенно высказалась она.

– Давай, Катя, соглашайся, – поддержал его Борис, и Иван Сергеевич еще раз мысленно поблагодарил его.

– Ой, больно, – отняла она руку. – А вы очень хотите, чтобы я согласилась? – вдруг прямо спросила она у Ивана Сергеевича.

– Очень, – кивнул он, перехватив взгляд Бориса.

Катя лукаво улыбнулась, и вдруг изо всей силы ударила Ивана Сергеевича в живот.

– Очень? – переспросила она.

И еще раз ударила кулаком в то же место.

– Очень?

Ошарашенный Измайлов, заикаясь, со сбившимся дыханием, едва выдавил из себя: «Очень». Катя как бы обещала ему что-то, и ради этого он был готов выдержать любую боль от её маленького острого кулачка.

– Только при условии, что вы на весь день мой кавалер. Измены не потерплю.

Они условились о завтрашней встрече и, распрощавшись, каждый пошел своей дорогой.

Под ногами хрустела снежная крошка. Иван Сергеевич потирал ушибленный живот и улыбался. Нет, черт возьми, в ней что-то есть. Очень напоминала она ему кого-то. Какое-то давнее увлечение, уже давно им забытое. Этот блеск в её глазах, когда она улыбалась ему, спрашивая: очень ли ему хочется, чтобы она приехала на дачу.

– Нет, и как она сразу, – удивлялся Иван Сергеевич, – раз меня под дых, два, и смеётся. Ну, подожди. Это тебе так не пройдет.

Он исподволь прислушался к себе, как бы шутливо спрашивая: ты что, старый, влюблен? нет, действительно, влюблен? И сам боялся себе честно ответить.

С женой Иван Сергеевич разошелся лет десять тому назад. Разменял их однокомнатную квартиру, и оказался в коммунальной клетушке, рядом с общей кухней, правда, в центре города. И с тех пор он решил ни за что не жениться. А раз так, то и влюбляться ему было нельзя. Но потом он вдруг почувствовал, что если бы он даже захотел, всё равно не смог бы влюбиться. Что-то ушло, как-то стало не так в его отношениях с женщинами. Временами кто-то из них нравился ему, но, если отношения не складывались, он легко их забывал и спал спокойно.

– Алину, конечно, боже мой, Алину, – запричитал Иван Сергеевич, вспомнив, кого ему так напомнила Катя.

Измайлов не стал сворачивать к своему дому, обогнул зеленый забор, за которым шло строительство, и продолжал идти. Сейчас он поднимется к себе в квартиру. Мама уже разбирает постель. И как только погасят свет, он будет думать об Алине, представлять себе их встречу, даже если никогда этого не случиться. «А ведь было же так, тьфу, пропасть!» – выругался Иван Сергеевич, стараясь понять, что с ним происходит. И что-то радостно прыгнуло в нем, слезливый комок застрял в горле, защипало глаза. «Ах, дьявол, беда, – подумал он, – надо принимать меры, надо спасаться».

«Какой там, к черту, спасаться». Он запрыгал бы от счастья, если бы ему сейчас было двадцать. А так, он только мотнул головой и с горечью подумал: как ни любил он тогда свою Алину, а ведь забыл её, забыл. Шли годы, а с годами черствело сердце, укорачивалась память – и он забыл, хотя никогда он не был бабником и не таскался за каждой юбкой.

Уже наступила ночь, но небо всё еще было светлым, – и свет казался зыбким холодным и тревожным.

«Не поеду я завтра, – решил он, подходя к своему дому. – Ну их, еще привяжется ко мне, что я тогда буду делать. И не хорошо всё это. Уж, какая там любовь»

Он вошел в темный подъезд, опасливо глядя себе под ноги, пересек площадку, открыл массивную дверь, прошел темным коридором с кислым запахом детских пеленок, открыл комнату и рухнул в старое кресло.

III

За тонкой перегородкой ему были хорошо слышны голоса соседей. Он жил в отгороженном еще в довоенные годы углу на кухне общего пользования – это и называлось его комнатой. Изо всех щелей в комнату несло газом, паром, шумом. Круглый год он держал окно открытым (летом – настежь распахнутым, зимою – приотворив створку), спасаясь от кухонного чада и заглушая уличным шумом грохот кастрюль. А чтобы спокойно спать на первом этаже с открытым окном, он вступил в общество охотников, и всегда держал своё ружьё заряженным.

– Иван Сергеевич, – услышал он голос соседки, одинокой сорокалетней женщины, комната которой была в конце коридора в темном закутке.

– Иван Сергеевич, вы не спите?

Он встал, снял пальто и открыл дверь.

В любое время дня Анна Михайловна выглядела хмурой и заспанной. Припухлые веки, ярко накрашенные ресницы придавали её недовольному лицу особенно неприветливое выражение. Но сейчас она казалась смущенной, и это было совсем на неё непохоже.

– Иван Сергеевич, тут вот какое дело. Видите ли… мне сегодня, – она замялась, и вдруг махнула рукой и засмеялась, отчего Иван Сергеевич даже вздрогнул и отшатнулся от двери. – Мне сегодня стукнуло сорок лет, иначе и не скажешь. Чего уж тут скрывать. Ждала этого, знала, что через десять лет, потом через пять, через год, и вдруг – завтра… и вот уже сегодня это случилось, и всё же, будто обухом по голове. Вот… – тяжело перевела она дыхание, – я и хочу вас попросить, Иван Сергеич… со мной – одну рюмку… не откажите.

– Конечно, само собой, – заторопился Иван Сергеевич, и зачем-то метнулся по комнате, заглянул в шкаф, в тумбочку.

– Иван Сергеевич, я ведь не к вам пришла, я вас к себе зову.

– Ах, да, да, конечно, я готов.

Он был смущен не меньше её. Они встречались в коридоре и на кухне часто за эти десять лет, но разговаривали мало и больше о пустяках: надо заплатить за квартиру, будет лето дождливым или нет.

Анна Михайловна вышла в коридор, оглянулась – идет ли он за нею. Иван Сергеевич послушно проследовал на кухню, ярко освещенную голой лампочкой. На её кухонном столе он заметил бутылку водки и два фужера.

– Я вас к себе не приглашаю, знаете, соседи могут подумать… – и она снова рассмеялась. – А больше мне пить ни с кем не хочется, вы уж… извините меня.

– Что вы, я понимаю, – испуганно закивал Иван Сергеевич, – тут очень хорошо. Я как будто у себя в комнате.

Анна Михайловна придвинула к нему фужер и налила водки.

– До вас тут жил один инвалид с матерью. Ох, хороший был мужчина. Жалко его до слез. Вот… – она передохнула. – Ну, давайте выпьем, и я дорасскажу.

– Ваше здоровья, – поднял он фужер и залпом выпил его до дна.

Он продрог на улице, и теперь чувствовал приятный жар во всем теле.

На закуску был салат «оливье». Иван Сергеевич, очень его любивший, зачерпнул салат столовой ложкой и причмокнул.

– Вот, – помахав ладошкой у рта и утерев слезы, продолжала Анна Михайловна. – Он мог прийти после работы домой, а, надо сказать, он был без ног и ездил на тележке, ну вот, мог сесть здесь у стены против моего стола, разложить прямо на полу клеенку, достать бутылку водки, закуску и всех угостить. Сам пить не любил. А мы выпьем и сразу разговоры, анекдоты, смех, пляшем – он хлопает, доволен. Так весело проводили с ним время. Домой после работы так и летишь, бывало. Очень его все любили. Умер, бедняга. Враз и умер. А мать куда-то к родным подалась, старая была. На их место вы и вселились.

– Ну, со мной не очень-то весело, – отшутился Иван Сергеевич, – я мрачный человек, тяжелый, да?

– Нет, почему же, – успокоила его Анна Михайловна, – обыкновенный.

Она коротко стригла темные волосы и гладко зачесывала их за уши большой круглой гребенкой. Совсем по-домашнему.

– Вам очень идет короткая стрижка, – вдруг сорвалось с языка у Ивана Сергеевича, и она покраснела от его слов как девочка.

– Скáжите тоже, – сконфузилась Анна Михайловна, не зная куда девать руки, и налила им еще водки.

Они выпили, молча принялись за салат. Ели, стоя у стола, и нет-нет да поглядывали на дверь кухни – нет ли кого у них за спиной?

– Вы слышали, Алине обещали квартиру.

Иван Сергеевич вспыхнул и застыдился своей ошибки: – Да, конечно, соседке. Ну и что?

– Вы должны похлопотать, чтобы вам отдали её комнату. Она очень светлая и сухая. Только начинайте этим заниматься уже сейчас. Время пройдет быстро. И будет поздно.

Он утвердительно кивнул. И оглянулся. Ноги у него гудели, ему хотелось куда-нибудь присесть, но он стеснялся это сделать первым.

– Это верно, – вздохнул он, – год пролетает так незаметно, что к ужасу своему перестаешь ощущать, как время движется. Смотришь на календарь – одно число, смотришь в другой раз – другое, а тебе кажется, что между ними не прошло ни минуты. Как во сне. Я раньше этого не замечал, а теперь каждый раз удивляюсь. Проспишь семь-восемь часов, а тебе кажется, что разбудили тебя в ту же минуту, когда ты начал засыпать.

– А у меня бессонница, – пожаловалась Анна Михайловна, – плохо сплю. Не высыпаюсь, и злюсь. Тяжело на душе. Тянет меня в родные места. Там у меня сестра осталась, но, думаю, не просто это вернуться туда, где ты родился. Встречаешь людей, с которыми была близка когда-то, а они тебе чужие. Еще по привычке целуешься с ними, а говорить вам уже не о чем. И не понимают они тебя, и ты их не понимаешь. Давайте еще по одной.

Иван Сергеевич выпил и отошел к окну, облокотившись о подоконник. Ноги у него подкашивались и кружилась голова.

– Смотришь фотографии, – продолжала как бы сама с собой разговаривать Анна Михайловна, – и так ясно всё представляешь, что там изображено. Так всё чувствуешь. И себе кажешься совсем такой же, как на старых фотках. Вроде ничего и не стало с тобой за эти годы. А когда смотришь в зеркало… Нет, невозможно вернуть – ни молодые годы, ни дорогих людей. А тогда зачем хитришь? Зачем себя ограничивать, Иван Сергеевич, если что-то может доставить тебе радость, если оно необходимо сию минуту как воздух. Зачем сокращать и обеднять свою жизнь? Она и так не очень богата впечатлениями? Зачем же еще сознательно лишать себя того, что скоро уже станет тебе недоступно? А что там? Умрешь, и не нужно тебе будет плакаться, унижаться, ничего тебе больше не будет нужно.

Анна Михайловна пьяно тряхнула головой. От её долгого взгляда у Ивана Сергеевича вспотели ладони. Он вдруг почувствовал, что из окна дует, очень дует. Его спина заледенела и покрылась нервной дрожью.

– Иван Сергеевич, что с вами? – забеспокоилась Анна Михайловна. – Вы белый.

– Нет, нет, тут от окна тянет, – знобко передернул он всем телом.

– Так выпейте еще, согреетесь, – предложила Анна Михайловна и плеснула в фужер водки.

– Нет, спасибо, я больше не могу. Извините меня, я немного устал. Голова кружиться.

Она смотрела на него с удивлением, перекрывая ему дорогу своим здоровым, располневшим телом.

– Пойдемте ко мне, – отчаянно произнесла она, – там допьем, поговорим еще. Что мы тут на кухне как бедные родственники. Взрослые люди, помирать скоро, смешно.

– Нет, нет, – отказывался Иван Сергеевич, – я не могу.

– Ну, пойдемте же, – продолжала настаивать Анна Михайловна, – что вы, в самом деле.

Они вышли в коридор, и вдруг кто-то зашевелился в темном углу.

– Кто там? – обернулся Иван Сергеевич, чувствуя, как леденеют кончики пальцев.

– Где? – задержалась Анна Михайловна, и спокойно сказала: – Это Витька, соседки, она его сюда еще днем поставила. Теперь он тут до ночи стоять будет, пока не уснет.

– Иди, Витя, домой. Ты за чтó тут стоишь?

Витя смотрел на них тупо и молчал.

– Иди, Витюша, иди.

Его остановившийся взгляд выражал удивление и тупой страх. Лицо грязное, золотушное, рот открыт, нос в соплях. Одна лямка от штанов оторвана и висит до пола. Он сжимал в руках грязную куклу и не двигался с места.

– Разве это мать, – возмутилась Анна Михайловна. – Ей дети нужны? Гулянки ей нужны. Я бы запретила рожать таким молоденьким.

Она взяла Витьку за руку и повела его в комнату. Иван Сергеевич задумался, потом как-то несмело спросил:

– Я выключу свет?

Выключив на кухне свет, ощупью пошел по коридору. У её двери с минуту постоял, услышав, как она чем-то угощала мальчика, и тихонько на цыпочках вернулся к себе в комнату.

– Спать, – решил он, – спать.

Комната, всё убыстряясь и кружась, уплывала куда-то. Едва он закрывал глаза, как его тут же втягивало черную воронку, он старался остановиться, цепляясь взглядом за потолок и впиваясь в одну точку.

– Она права, – прислушивался он к шумам в коридоре, и больше всего боялся, что она сейчас постучит к нему в дверь. – Она права, что не пришла. Я, наверное, был очень похож на этого Витьку, когда она звала меня к себе, тоже тупое испуганное выражение.

Ничего, думал он, пройдет, уже утром всё пройдет и забудется. И повернулся лицом к стене: посвербит и перестанет, продолжал, засыпая, рассуждать Иван Сергеевич, чего не наделаешь под настроение. Хочется ему. Мало ли чего ему хочется. Одна минута, и вся жизнь верх тормашками. Вот хочется, например, уйти из этой конторы, надоело! Так что, уходить? «И хорошо бы сделал, если бы ушел», – вдруг услышал он чей-то голос. – Ну да, – Иван Сергеевич заерзал в постели, перевернулся на другой бок и уныло обругал себя. – Спать, – сказал он вслух, – уйдешь как-нибудь в другой раз. «Ага, жди», – подытожил всё тот же внутренний голос.

Иван Сергеевич сел и тряхнул головой. Черная масса комнаты с тусклым окном поплыла в красноватом тумане. Ссохлось во рту, и он сам почувствовал, как от него несет водкой.

– Не надо было пить сегодня. Совсем ни к чему, – как всегда умно рассуждал он.

Иван Сергеевич прислушался, и по скрипу входной двери и громким шагам понял, что вернулась соседка Алина. Прогалдели голоса, захлопнулись двери комнат, и всё стихло. Можно было встать, одеться и идти к ней.

Иван Сергеевич уже спустил на пол ноги, и вдруг ему стало невыносимо тоскливо от себя. Заныло в боку, ударил в голову тяжелый хмель, и его развезло как мальчишку. Тяжело откинувшись на подушку, он прижал к мокрым щекам руки, и понял, что плачет.

– Что? Не нравится? А? – глухо стонал он. – Ты стал многоопытен, но глуп, всё у тебя хорошо. Начальство тебя любит. Никому ты не должен. Не был, не имел, не привлекался, холост. Тут десять лет, там пять, там война, тут жена, – и всё вхолостую.

Школу он закончил кое-как, а в институт уже не пошел. Надо было работать. Выживать надо было одному, без отца, который их бросил, и без матери – та быстро спилась. Хотел выжить, карабкался по жизни изо всех сил – и выжил. Уже есть какое-то образование, и на работе уважают, и жених он завидный – Ольга Игнатьевна хоть завтра с ним в ЗАГС. А он всё карабкается и не понимает, что от него хотят. Надо выжить – вот главное. Жена всё попрекала, что он скупердяй, всё в кубышку норовит. Костюмы новые не носит, бережет, каждую копейку считает. Костюмы и до сих пор в шкафу висят, а жены нет, и нет чего-то еще, что лопнуло как мыльный пузырь с их разводом. Жизнь изменилась, а он остался всё тем же Ваней, который ел мёрзлую картошку, носил чьи-то обноски и мечтал о хорошей жизни. Так вот она, какая эта жизнь, а он ничего про неё не знает.

Был он на прошлой неделе в ресторане с Борисом. Насильно затащил тот Ивана Сергеевича обмыть прибавку. С гулькин нос прибавили, а пропили они там в десять раз больше. Иван Сергеевич сидел за стойкой бара, пил коктейль, смотрел на красивую блондинку, и не было больше ощущения тайны – мир казался настолько будничным, что и не думаешь о нем, и ничему не удивляешься больше. Но грусть – она всё же осталась. Может быть, по той детской печали, которая тревожила его по ночам.

Иван Сергеевич снова вспомнил Алину, потом Катю, и всё, что произошло сегодня в конторе. Вспомнил, что уже весна, и значит, скоро потеплеет, и он снова будет спать с настежь открытым окном и дышать ночной свежестью, слушать уличный шум – и понемногу он успокоился.

– Придется идти, – подумал он о завтрашнем дне, и у него отлегло от сердца. Он снова увидел её миленькое, уже чем-то очень дорогое ему лицо, её хитрые, колючие глаза, в которых постоянно прыгали смешинки – и ему показалось, что не всё еще потеряно.

– Пойду, – решил он, и стал быстро засыпать, проваливаясь в тяжелое пьяное забытье.

IV

Иван Сергеевич проспал. Разбудило его громкое позвякивание крышки на закипавшем соседском чайнике.

Измайлов открыл глаза и увидел, что в комнате уже светло как днем. Утихшая головная боль, медленно возвращалась вместе с прояснявшимся сознанием. На кухне ревел Алинин ребенок, а её самой, наверное, давно уже и след простыл. По коридору протукали шаги, голос Анны Михайловны бесстрастно сказал: «Ну, что ревешь? Нет мамки? Эка невидаль, будто она целыми днями сидит тут с тобой. У ней своих забот хватает. На, ешь, не реви только, с ума можно сойти с тобой». Ребенок замолк. Перестал позвякивать крышкой чайник. «Пронесло», – подумал Иван Сергеевич, когда кухня опустела.

Он с трудом поднялся, долго возился в ванной. Завтракать уже было некогда, а пить чай он не стал, опасаясь встретиться на кухне с Анной Михайловной. «Неловко как-то», – и брезгливо поморщился.

На улице он окунулся с головой в набухший кислородом весенний воздух, и побежал. Голова у него побаливала, будто кто-то надел на него барабан и изо всех сил так трахнул по нему колотушкой, что у Ивана Сергеевича едва не лопнули в ушах барабанные перепонки. Теперь этот гул, едва утихнув, уже физически ощущался его хрупким черепом, болезненно реагирующим на каждый неверный шаг. Но Иван Сергеевич заставлял себя пробегать несколько метров, а потом еле шел, выпучив глаза и хватаясь за сердце. Он опаздывал. И только на вокзальной площади он перевел дух и зашагал размеренней. Никто не должен был догадаться, что он проспал.

Одна из башен вокзала отбрасывала свою тень на белесое небо. Иван Сергеевич даже остановился, не веря своим глазам. Тень на небе – жутко. Или он спятил, или это мираж. И только приглядевшись, он не без труда разобрал, что тенью был силуэт размытого туманом высотного здания с очень похожим шпилем, далеко отстоящим от башни вокзала, но туман скрадывал расстояние между ними и обманчиво приближал их, чуть ли не вплотную одно к другому.

– Неописуемо красивое зрелище, – потрясенный, рассказывал он Кате.

В вагоне электрички было жарко. Он расстегнул пальто, ослабил галстук, освободил ворот сорочки, но продолжал обильно потеть и задыхаться.

– Горячий вы мужчина, Иван Сергеевич, – острил Борис, – смотри, Катя, не обожгись.

Борис сидел со своей знакомой, и в предвкушении чего-то необычного довольно улыбался.

– А, может быть, это в нем мне как раз и нравится, – перекрикивая шум электрички, заметила Катя, будто Ивана Сергеевича и не было рядом.

– Тогда я тебя поздравляю.

Борис тоже выглядел не выспавшимся, помятым, но духом был бодр и ко всем задирался.

Катя прибежала последней, и в общей суматохе на платформе Иван Сергеевич не успел её рассмотреть. Она изменила себе – была в сапогах, и он впервые увидел её худые, но стройные ноги. Что касается знакомой Бориса, то её небрежный кивок в сторону Ивана Сергеевича и Кати очень им не понравился. Не понравилась Ивану Сергеевичу и сама Лёка. Узкие серые глаза с холодным прищуром, до основания выщипанные брови, мягкая складка подбородка – всё в ней было отталкивающе неприятно. Украшали её лицо только волосы – светлые, завитые в крупные локоны, выбивавшиеся из-под зеленой вязаной шапочки.

– Что же вы сидите таким букой, – дернула Катя за рукав Ивана Сергеевича и насмешливо заглянула ему в глаза.

«В самом деле, – подумал Иван Сергеевич, – что ж это я?» И он бодро стал рассказывать, теперь уже всем, о башне вокзала и её тени на небе. Катя опять ничего не поняла, вопросительно взглянула на оживленно болтавших Лёку и Бориса, и вдруг резким ударом ткнула Ивана Сергеевича в живот. И отвернулась к окну, со сладострастием наблюдая, как отражение Ивана Сергеевича морщится на стекле, стараясь не показать ей, как ему больно.

Электричка затарахтела, как порожняя тележка, сторонясь придорожных построек. Железнодорожный мост забросал её беспорядочным лязгом скрещенных металлических конструкций.

Катя отшатнулась от окна и прижалась, хохоча, к Ивану Сергеевичу.

– Испугалась? – погладил он её.

– Очень, – радостно отозвалась Катя и закусила от удовольствия губу.

Грохот стих также внезапно, разметав по обе стороны темные перекрестья железнодорожного моста, и снова забелело за окном снежное поле, птичьими домиками запестрели дачки.

Вышли на 55 километре. И пока выбирались, перешагивая через пути, на дорогу к дачному поселку, Борис рассказывал, как он вчера устраивал себе на вечер свидание.

– Представляете, сижу это я себе дома, собираюсь ложиться спать… телефонный звонок. Поднимаю трубку: алло. Мне отвечают: алло. Кто это? – меня спрашивают. – А кто вам нужен? – Вы, признается мне милый женский голос. Я прямо в лоб спрашиваю: как вас зовут? Она мне шепотом: Инесса. Никакой Инессы я не знал и не знаю. – Что вам нужно? – Хочу познакомиться. – Цвет волос? – спрашиваю. – Блондинка. – Устраивает, – говорю, – мóй цвет. Возьмите в поликлинике медицинскую справку и встретимся в 9 часов вечера у памятника Пушкину. – Хорошо, – говорит и вешает трубку.

Борис хохочет, довольный. Катя смеется вместе с ним. Лёка хмурится и молчит. А Иван Сергеевич делает вид, будто он ничего не слышал.

С погодой им не очень повезло. День был пасмурный, правда, тихий и светлый. Иван Сергеевич шел в распахнутом пальто. Он чувствовал, как сырость проникает под одежду, но ему было всё равно.

– И всё-таки… он жуткий пошляк, – промямлил он себе под нос.

– А мне нравится, – насмешливо щурилась Катя.

И Иван Сергеевичу были приятны и её насмешливость, и издевательские нотки в голосе. Он чувствовал, что ей очень хотелось его как-то задеть и, по возможности, как можно больнее, и если это ей удавалось, она радовалась, а он испытывал необъяснимое удовольствие.

– Я, не задумываясь, вышла бы за него замуж.

– Нет, – угрюмо мотал головой Иван Сергеевич. – Вы еще очень молоды. Вам еще рано замуж.

– А ко мне уже сватались, – похвасталась она и показала ему кончик язычка, мол, что, съели?

Иван Сергеевич так ничего и не успел ей на это ответить.

– А давайте догоним их, – спохватилась Катя и со всех ног бросилась бежать за Борисом и Лёкой.

Иван Сергеевич пустился за ней вдогонку. Ему тоже стало весело. Он летел, не чувствуя под собою ног, и даже не замечал, мучившей его всю дорогу, головной боли.

– Нет, – остановилась, запыхавшись, Катя и закружилась, раскинув руки и глядя в небо, – нет.

И как только её догнал Иван Сергеевич, обернулась к нему и доверительно заявила:

– Не побегу, слишком много чести. А вы молодчина, – похвалила она Ивана Сергеевича, и тот очень удивился, не понимая, что она имеет в виду.

– Еще бегаете, – объяснила она, но он всё равно ничего не понял: почему бы ему и не бегать. Вот только отдышка и боль в боку, но это ерунда. Поболит и пройдет.

Они вошли в поселок – и тут же услышали, как всё пространство шуршит и стрекочет от падающих с сосулек капель, которые жадно поглощались слипшимся вдоль забора снегом.

– А снег, смотрите, совсем почернел, отчего? – спросила Катя.

– Весна ничего не щадит, – весело ответил Иван Сергеевич.

– Слышите, как он пищит, – таинственно улыбалась она. – Там кто-то прячется, и мы это сейчас проверим.

Катя расстегнула шубку и, изловчившись, толкнула Ивана Сергеевича в слежавшийся сугроб.

– Ах, вот, кто там прячется, – разочарованно проговорила она, присев рядом.

– Не надо вам этого делать, – разволновался Иван Сергеевич, с трудом поднимаясь на ноги. – Давайте руку. Вы совсем ребенок. Это вам только кажется замужество счастьем, а…

Катя оглянулась, еще сидя в сугробе на корточках, и засмеялась.

– Мы их далеко отпустили, – неодобрительно покачала она головой, и вдруг понеслась по улице к переулку, в котором исчезли фигуры Бориса и Лёки.

– Сколько ему лет? – крикнул Иван Сергеевич, когда он с трудом догнал Катю.

– Кому?

– Тому, кто сделал предложение.

– А что? – поинтересовалась Катя таким тоном, будто хотела сказать: не дам, ни за что его вам не отдам.

– Нет, вы скажите, – сердито настаивал Иван Сергеевич.

– Двадцать пять, – подумав, предположила Катя.

– Он вас не любит, – категорически заявил Иван Сергеевич.

– Как? – опешила она от такой безапелляционности в его словах. – Это почему же?

– Молод еще. Он и не знает толком, что такое любовь. Поверьте мне, – упорствовал Иван Сергеевич, – не наделайте глупостей, не спешите выскочить замуж, это вы всегда успеете. Присмотритесь, в его возрасте у всех на уме одни только глупости.

– Может быть, – согласилась Катя, – но, признайтесь, очень приятные глупости.

– Потом вы будете очень жалеть.

– Ну, и пусть, – отмахнулась Катя.

– А сами вы его любите? – ревниво спросил он.

– Очень, – страстно закатила она глазки. – А, впрочем, не знаю. Я слышала, что любовь это… напряжение всех чувств, но это теоретически, а на практике я этого еще никогда не испытывала.

– Ой, смотрите, какая прелесть!

Из переулка, куда ушли Лёка и Борис, выехала телега груженая ящиками. Сзади к ней был прицеплен еще воз с бочкой, полной речной воды. Кобыла надсадно мотала головой и свистела натруженными легкими. Рядом с ней весело бежал трехмесячный жеребенок, ластясь к матери и радостно взбрыкивая. Кобыла фыркала, подергивая мордой, и тянула телегу как-то боком, оберегая от нестерпимой боли натертую хомутом шею.

– Какой хорошенький! – бросилась к жеребенку Катя, и тот испуганно шарахнулся от неё, и чуть не угодил ей в грудь копытом.

– Катя! – крикнул Иван Сергеевич, оцепенев.

Катя побледнела, но не остановилась, и всё пыталась поймать жеребенка. Она долго играла с ним в догонялки, пока телега не скрылась за поворотом, и жеребенок не ускакал за телегой следом. У поворота он напоследок обернулся, будто приглашая её с собой, чтобы продолжить начатую игру.

– Вы посмотрите, как у него блестит глаз. Эй! – махнула она жеребенку. – Какой красавчик!

От беготни за жеребенком Катя раскраснелась, запыхалась. Иван Сергеевич взял её под руку и перевел дух.

– Вы у меня под арестом. Больше я вас одну не отпущу, а то, не ровен час, вы себя покалечите.

Катя запахнула полы шубы. Им уже что-то кричал Борис. Лёка, обернувшись, тоже смотрела в их сторону.

Вдали переулок переходил в лесную просеку. Голо стыли на ветру деревья. Поло и гулко стучал в лесу дятел. Наперебой с каплями чирикали воробьи. Катя притихла, погрустнела и медленно шла рядом с Иваном Сергеевичем, вцепившись ему в руку.

– Почему Борис Николаевич работает в этой конторе? – неожиданно спросила она.

Он пронизал её сверху своими булавочными зрачками и пожал плечами.

– Ему всё равно, где работать.

Сорока издавала высокий призывный звук и на него тотчас же откликалась другая трещотка, глухая и более грубая. Это продолжалось долго, и, в конце концов, привлекло внимание Кати.

– Кто это так кричит? – совсем по-детски спросила она.

– Сороки, – объяснил Иван Сергеевич.

Грубая трещотка смолкла, сорвалась с дерева и полетела к земле.

– Вот она, смотри, с белыми боками, – указал он пальцем на другую сороку, летевшую первой навстречу. Они носились одна за другой, помахивая крылышками в белых перчатках, пока та, что пролетела мимо, удивленно затрещала, оставшись одна, и еще долго звала кого-то, перелетая с места на место.

Иван Сергеевич остановился у одноэтажной дачки с высоким крыльцом и, прежде чем войти, спросил у Кати.

– А ты, зачем у нас работаешь?

– Мне год надо где-то перебиться, и наш Илья Ильич – мой дядя. А вы не знали?

Илья Ильич, бухгалтер-пенсионер, сам недавно работал в их конторе, и он не мог ничего о нем знать

– А, понятно, – разочарованно ответил Иван Сергеевич.

V

Дачка оказалась зимней, хорошо натопленной – в комнате и на кухне было жарко.

Иван Сергеевич сразу же почувствовал, как жар прилип к нему влажной сорочкой, а мокрые спутанные волосы затерзал под шапкой сосущий голову зуд.

Маленькая кухня, она же и передняя, была загромождена старыми стульями, велосипедом, ведрами. В ней стояла газовая плита с красным баллоном, но вымыть руки или умыться в ней было негде. Пришлось идти к колонке, что Иван Сергеевич и сделал, изнемогая от духоты и неприятного липкого пота на лице, шее, руках.

На улице он продрог, хватил сразу полстакана водки и быстро стал хмелеть.

В единственной комнате не было ничего, кроме кресел и широкой тахты. Ели из тарелок, которые каждый пристроил у себя на коленях, а рюмки с водкой стояли на полу.

– Красивые женские ножки, – философствовал Борис, – всегда четко очерчены и устремлены вверх, в отличие от невзрачных, которые всегда выглядят застылыми и никуда ненаправленными.

– И это всё? – удивилась Лёка, бегло скользнув взглядом по лежащим одна на другой тонким ножкам Кати, торчавшим из кресла острыми коленками.

– Не прошло и десяти лет, как… Постой, десять лет? Не верится. Впрочем, не важно. Нет, в это нельзя поверить – десять лет.

Тахта стояла у стены. Ближе к окну посреди комнаты стояли в кружок кресла. Катя покачивала в кресле ножкой и насмешливо разглядывала Лёку. Борис ничего не пил, следил, чтобы пили остальные, и рассуждал о женщинах. Лёка всё ахала, не веря, что ей уже под тридцать, и удивлялась, что время и к ней имеет какое-то отношение. Иван Сергеевич сидел прямо против окна, прикладывая ладонь к голове, пил и смотрел в окно. Его знобило. Он пил, чтобы согреться, но от водки озноб только усиливался. Он потел, испытывая болезненную слабость, голова раскалывалась, хотелось в постель.