Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

Совсем как Света

I

Залитые чернильными сумерками окна центра детского творчества отражали желтую люстру. На сдвинутых к стене стульях ерзали ребята. У самой двери зала стоял наготове Алька со сковородкой в руках. Шла последняя предновогодняя репетиция.

– Это я рассеянный с улицы Бассейной, – громко выкрикивал он, отвечая на певучий голос деда Мороза, пожилого артиста из местного ТЮЗа.

– Как, – во всю мощь своих связок басил дед Мороз, – тот самый рассеянный с улицы Бассейной, который вместо шапки на ходу вдруг надел сковороду?.. Дети, вы узнаете его?!

– Узнаем, – передразнил его Женька, просунув в дверную щель белобрысую голову.

Артист оглянулся, Женька исчез.

Целых полчаса прождал он Альку под дверью, пока тот путал валенки с перчатками, влезал вместо автобуса в фанерный ящик и, обнаруженный там дедом Морозом, ни за что не хотел оттуда вылезать. Наконец, разобравшись во всей этой путанице, исполнив в финале поучительную песенку о «рассеянном с улицы Бассейной», Алька освободился и выскользнул из зала.

Женька знаками манил его из темного угла лестничной площадки, подмигивая и дурацки лыбясь.

– Тебе чего?

– Дело есть

– Какое дело?

– Там… – Женька посмотрел вниз, в вестибюль, откуда проникал на площадку свет, – тебя ждут.

– Кто ждет?

– Одна… – Женька замялся, – …девочка.

Алька остолбенел.

– Какая девочка?

– Ты её знаешь, – перейдя на едва уловимый шепот, продолжал Женька. – Такая маленькая. В хоре поет. Ну, знаешь ты. Её еще дразнят «мышкой».

– Не помню, – признался Алька. – А зачем я ей нужен?

– Хочет познакомиться. Придешь?

Дверь в вестибюле пискнула, впуская первых зрителей. Их ушастые шапки, мелькнув в пролете лестницы, скрылись в раздевалке.

– И что ей сказать, мне дежурить надо.

– А где?

– В раздевалке.

– Да нет… где?

– Что где?… А-а-а. Внизу у входа. Она будет ждать.

И Женька галопом помчался по лестнице, прыгая через две ступеньки.

Из раздевалки потянулась в празднично убранные комнаты нарядно одетая детвора. Заиграл баян, и преувеличенно громко затараторила в микрофон массовик-затейница.

Алька долго не покидал своего угла, дожидаясь конца репетиции, чтобы, затесавшись в толпу ребят, незаметно проскочить вестибюль. А вдруг она уже стоит там? Но все его страхи оказались напрасными. Он благополучно миновал выстуженный вестибюль, вкусно пахнувший морозной свежестью, занесенной с улицы, и шмыгнул в танцевальный зал, отданный на время праздников под костюмерную. С трудом отыскав свой костюм, Алька стал переодеваться. В зеркалах, кишащих празднично наряженной ребятней, он разглядел и себя – свою рослую фигуру и голову в кудряшках. Один вид вьющихся волос причинял ему жестокие страдания. Как его только не дразнили – барашком, овечкой, ягненочком. Как-то он зашел в парикмахерскую и постригся наголо. Но скоро пожалел об этом – стриженой головы с огромными ушами он стеснялся еще сильнее.

Алька с любопытством подсматривал за собой в зеркало. Неужели он мог кому-то нравиться? Перевел взгляд на соседа в костюме Петрушки и с завистью подумал: «Вот он может нравиться». Он и Альке нравился: и походкой, и манерами, и лицом, и тем, как он держался с девчонками, как важничал перед ними. «А он чем-то похож на поросенка», – обратил Алька внимание на крупный розоватый нос соседа. «И правда, – удивился он, – самый настоящий поросенок». Теперь Алька строже вгляделся в свое лицо, но кроме завитушек, не нашел в нем ничего ужасного: ни оттопыренных ушей, ни длинного носа, ни веснушек, уши как уши, нос как нос. Ему вдруг захотелось увидеть ту девочку, про которую говорил Женька. Какая она, похожа на Светлану или нет? И тут же чья-то рука щекотно коснулась Алькиного сердца, подержала его в ладони и вдруг сладостно сжала. Боль была такой знакомой и приятной, что Алька, еще не видя, уже знал – в комнате появилась Светлана. Её присутствие он чувствовал сразу, как солнечное утро за опущенными шторами, замирая от волнения и стремясь к ней всем существом.

– Ты чего уставился?

Из зеркала смотрело на него ехидное лицо одноклассницы. Она показала ему язык, и отвернулась, хихикая и что-то нашептывая Светлане. Их взгляды встретились – и оба покраснели. С её появлением он снова ощущал себя прежним – кудрявым и неуклюжим. Из угла ему был виден только её затылок с белым бантом и золотыми колечками волос у шеи. Занеся руку за спину, Света отстегивала пуговицу на школьном платье. Пуговица была большая и никак не пролезала в петельку, как Светлана ни изворачивалась.

– Ирка, расстегни, – толкнула она подружку по балетному кружку. – Мама… ей всегда некогда, пришьет что ни попадя, абы как…

И Альке сразу представилось то утро. Сонная Света собирается в школу. За окном темно, верхний свет режет глаза. В смежной комнате спит отец. Мама, чтобы не разбудить его, разговаривает резким напряженным шепотом. Звонко трезвонят за окном трамваи, в лужах света у фонарных столбов мельтешат нахохлившиеся прохожие. И тут мама обнаруживает, что у Светы на школьном платье не хватает пуговицы. Она забывает о спящем муже и принимается громко ругать дочь. «Как всегда, всё в последнюю минуту» – высказывает она ей, роясь в коробке, и пришивает первую попавшуюся пуговицу. «Неужели и у неё есть мама, – спрашивал себя Алька, – как у меня. И Света так же завтракает по утрам и не хочет вечерами ложиться спать, капризничает, может соврать, а по субботам её моют в ванной и ворчат».

Шнуруя ботинки, Алька исподтишка подсматривал за девчонками, как они одеваются в костюмы «снежинок» с пышными голубыми пачками, не смущаясь, привыкнув к толчее и переодеваниям в детском ансамбле, и думал: почему у девчонок всё такое маленькое, прозрачное, гибкое и легкое? Какие же это таинственные существа. «Только не эта, – перевел он взгляд на одноклассницу Ирку, – ржет как лошадь, и во всё суёт свой нос».

И тут он вспомнил о Женькиной «мышке». А может эта, Женькина, совсем такая же, как Светлана. Такая же легкая и бесплотная, какой казалась ему она? И Альке захотелось её увидеть – какая она? Как смотрит, что скажет? И как это бывает, когда нравишься ты? Может она где-то здесь и нужно только суметь разглядеть её в толчее. Он отвернулся от зеркала и посмотрел в толпу. Волнуясь, вертели детей родители, защелкивались кнопки, подшивались на скорую руку платья. Уже не было видно Светланы, исчезла и его одноклассница. В дверях отчаянно хлопал в ладоши режиссер, поторапливая детей, гуськом бежавших мимо него на сцену. В зале гремела музыка, гаснул свет, вспыхивали прожектора и нарядная елка медленно кружилась, ворча мотором и причудливо озаряя огнями хоровод девочек-снежинок в накрахмаленных платьицах, осыпанных блестками.

Из-за кулис Алька подглядывал в зал, не сводя со Светланы глаз.

– Мышку высматриваешь? – услышал он над ухом Женькин шепот.

Алька вздрогнул и отшатнулся от занавеса.

– Какую мышку?

– Не ищи. Она сегодня петь не будет. Горло болит, – объяснил Женька. – А вон она, кажется, на нас смотрит.

Алька пожал плечами и отвернулся.

– Никого я не вижу.

– Да вон она… сюда глянь. Спрашивала, – сообщил Женька.

– Что?

– Ну… как ты…

– И что ты сказал?

– Сказал – нормально.

Алька снова увидел Свету вместе с другими «снежинками» – она подняла руки и на цыпочках мелкими шажками семенила вокруг елки, и у него защемило в груди от еще незнакомого тягостного чувства, даже плечи заныли.

– А какая она, расскажи?

– Ну, какая… – задумался Женька, – тихая.

– Это Альке не понравилось. Тихая – всё равно, что больная.

– Если провожать будешь, смотри в оба, – предупредил он. – Тимка Клычков увидит, морду набьёт.

– За что?

– А я знаю. Дура она, понимаешь. Известно ей, что тот драться полезет… всё равно пристает, чтоб её провожали. Говорю ей, хочешь, я отлуплю его так, что свои не узнают. Не хочет. А Тимка на всё способен – может и камень на голову сбросить, и «темную» сделать, и собак натравить. Как заметит, что с нею кто-то идет… Давай, я с вами пойду?

– Куда? – оторопело спросил Алька.

– Провожать.

– Пошли, – обрадовался он.

– А если что, – оживился Женька, – мы его так отдубасим…

Он явно повеселел, даже схватил Альку за руку.

– А хочешь, вообще не ходи, – предложил он, – я скажу, что ты… заболел, а с ним я и сам справлюсь.

Но тут Альку потащили на сцену, он не успел ему ответить.

II

Представление закончилось. Все участники представления переоделись и вернулись в зал. Там уже горел полный свет. На сцене у фанерного домика с циферблатом, заляпанным белой краской, восседал баянист. По команде затейницы выстраивались вокруг елки первые пары, не решаясь взяться за руки. Взмывал, разлетаясь по паркету серпантин.

Карауля Светлану, Алька смотрелся в огромные ёлочные шары, в которых его лицо расплывалось в широкую жабью улыбку, и терзался от желания увидеть, хоть одним глазком ту, что ждала его в вестибюле. «Какая она? – мучил он себя, поглядывая на дверь, – ну, какая?» Ему еще не приходилось видеть, как ведут себя девчонки, которым ты нравишься, и как это вообще всё бывает. А вдруг случится такое, о чем он только смутно догадывается, глядя на Светлану. Его мучило любопытство. Ему уже расхотелось, чтобы и Женька провожал с ним «Мышку». «А вдруг это страшно?» – опять заколебался он.

Наконец появилась Светлана. Она о чем-то шушукалась с подружкой, прыская от смеха и тычась ей в плечо. К ним сразу же присоединились девочки из балетного кружка. Собравшись вместе, они чувствовали себя здесь главными принцессами на балу и снисходительно наблюдали за робеющими дилетантами.

– Тебя Женька ищет, – небрежно сообщила Альке одноклассница Ирка.

– Женька? – удивился он, будто и не догадывался, что тот его может искать.

Алька незаметно проскользнул на сцену и спрятался в кулисах. «Никуда я не пойду, – решил он, – никуда!» Ему хорошо была видна ёлка и часть зала, где веселилась Светлана в окружении подружек. Затаившись в своем закутке, он собрался здесь провести весь вечер, пока она будут вальсировать вокруг елки, дожидаясь часа, когда можно будет, прячась за спинами прохожих, проводить Светлану до её дома.

– Альку не видели, – услышал он Женькин голос.

– Видели, – пропищал в ответ тоненький голосок Ирки.

– Где?

Алька не успел шевельнуться, как Женька схватил его за плечо.

– Ты что? – набросился он на него. – Идешь?

– А ты?

Женька замялся.

– Мы же договорились

– Да ты не бойся. Тимоха трус, драться не полезет.

– Я и не боюсь, – обиделся Алька. – Где эта…

– И не боись, и не жди, пока она сама в драку полезет..

– Нашел его? – язвительно спросила Ирка. – Как, вы уже уходите?

В паре со Светланой стоял хорошенький мальчик очень похожий на розового поросенка. Он был тоже балетный. Они улыбались, разговаривая и держась за руки. И вдруг Альке захотелось им крикнуть, что «да! он уходит, чтобы не видеть, как они будут важничать перед всеми и делать вид, что танцуют лучше всех, а он, Алька, не умеет танцевать и не хочет учиться, и всё равно он их лучше». В это время баянист заиграл вальс. Алька попятился к стене, уступая место танцующим, и балетные закружились вокруг елки стремительно и легко. На Светлане было небесно-голубое платье в горошек, а из него золотистым одуванчиком сияла на тонкой шее её смешливая головка. Алька с завистью смотрел, как уверенно кружил «поросенок» Светлану, как она щурилась, кокетливо отворачивая от него голову, как смеялась, поймав Алькин взгляд, и, увлекаемая партнером, всё дальше уносилась от него. Алька чувствовал, что захолонувшее сердце толчками тыкалось в горло, мешая дышать; когда же танец закончился, словно пущенное из лука, стрельнуло в голову и толкнуло к Светлане.

– Ты куда? – бросился за ним Женька.

Уши у Альки горели, лицо сделалось бледным.

– Можно пригласить, – налетел он на Светлану.

– Можно, – оторопело пролепетала она.

– Ничего не случилось – не рухнул потолок, не схватился за животики злорадствующий зал, Света не испарилась и даже не очень удивилась. Покорно положила ему на плечо руку, и он запросто, будто это была не Светлана, а сестра или мама, обнял её за талию и они закружились по залу, сбиваясь с такта, едва поспевая за музыкой. Он наступал ей на ноги, стараясь не видеть, не слышать, как она ойкает и морщится от боли, и тащил, тащил её за собой вокруг елки, крутящейся подобно карусели.

– Спасибо, – с облегчением выговорил он, когда музыка кончилась, – ты хорошо танцуешь.

– Чего нельзя сказать о тебе.

– Ну-у, мы это еще посмотрим, привет, – небрежно бросил он, оставив её одну посреди зала. Как она будет сейчас потешаться над ним, а завтра Ирка разнесет это по школе.

Алька с ходу врезался в пробку из ребят, образовавшуюся в дверях. Ему уже было всё равно – посмеются над ним или нет, лишь бы поскорее выбраться из зала. Почувствовав за спиной Женькино дыхание, он вспомнил, зачем тот его искал, и спросил:

– Где она?

– Там, у входа.

– Идем.

«Мышка» оказалась обаятельной девочкой с тяжелыми, выпущенными из-под платка косами и пухлым личиком. Она ждала его у дверей вестибюля, уже одетая, пунцовая, пряча глаза и будто его не замечая. Но Алька узнал её сразу, и понял, что значит, когда ты нравишься. Вернувшись из раздевалки, он буркнул ей свое имя, услышал, что её зовут Олей, и они вышли на улицу.

Валил густой мокрый снег, обильно белил вокруг темно-фиолетовые сумерки, белой саранчой кружа и жаля лица ребят. Остался позади «центр детского творчества», а они молчали, не решаясь взглянуть друг на друга. Краешком глаза Алька посматривал на бездыханно шагавшую рядом Олю и всё искал, что бы могло ему в ней понравиться. И когда, наконец, нашел – он восторжествовал: «Такая же девчонка, как и Света».

– Ты откуда Женьку знаешь? – уже по-свойски заговорил он с Олей.

– А он у нас в хоре поет.

– Кто? Женька?

– Руслан Николаевич говорит, что из него может солист выйти.

Оля отвечала охотно, с обожанием глядя на Альку. Её пухленькое личико хорошело у него на глазах.

– И давно он?..

– Уже месяц, – и она принялась подробно расписывать, как Руслан Николаевич открыл в Женьке талант. Её рассказ Альку ошеломил. Он и не подозревал, что у Женьки могли быть от него тайны.

– А ты не хочешь у нас петь, – робко заикнулась она, – Руслан Николаевич тебя обязательно примет. Он всех принимает.

– Нет, – замотал головой Алька, – это не моё.

– А мне кажется, ты способный.

– Ему было с нею легко, и он не жалел, что пошел её провожать. Главное, он не чувствовал себя перед нею глупым и неуклюжим и совсем не стыдился своих кудрей.

Снег усилился. Залеплял глаза, лез под шарф и за воротник пальто. Они вымокли и продрогли.

– Ты где живешь? – спросил он.

И они повернули к её дому.

– Это мое окно, – показала она варежкой на оранжевое зарево. Настольная лампа, выставленная на подоконник, ярко освещала плотную оранжевую штору.

– Маме свет мешает, она болеет.

Рядом с лампой, широко развалив в обе стороны гладкие мясистые стебли, зеленело алоэ.

– Ты завтра придешь?

Алька кивнул.

– А гулять мы пойдем?

Оля стояла совсем близко, приподняв голову, и умоляюще смотрела на него.

– А что ты шепчешь? – раздраженно спросил Алька.

На глазах у неё показались слезы.

– Тебе со мной неинтересно?

– Интересно, – соврал он, и кивнул на цветок: – Это что?

– Столетник, от всех болезней. Надо только отломать, разодрать и приложить к больному месту – всё тут же пройдет. Если у тебя заболит что-нибудь, ты скажи. Я принесу.

– Ладно, я пойду.

– До свиданья.

Оля осторожно, точно больную, вынула из мокрой варежки руку и протянула Альке. Он задержал в руке её ледяную ладонь, чтоб не подумала, будто ему это неприятно. Она стерла с ресниц слезы и помахала ему варежкой.

Весь обратный путь он бежал, надеясь успеть к окончанию вечера, чтобы хоть издали увидеть Светлану. Он запыхался, едва передвигал ноги – и всё-таки опоздал.

В эту ночь Алька долго не мог заснуть. Рука, которой он, прощаясь, коснулся Оли, одеревенела и ныла, казалась чужой. Алька прищемил её матрасом, вдавил в тугие пружины, потом сунул под подушку, хотел растереть, но боялся прикоснуться. Рука и без того горела, чесалась, жгла, и, что бы он ни делал, всё больше мертвела. Он бросился в ванную, подставив её под ледяную воду, и тер с мылом до тех пор, пока она не распухла и зуд не прекратился. И всё-таки, засыпая, он всё еще ощущал возле себя её мертвую холодную тяжесть.

На следующий день, когда представление закончилось, Алька, воровато оглядываясь – не ждет ли его у ворот Оля, побрел домой.

На перекрестке тесным кружком его ждали девчонки из балетной группы. Как только он, глядя себе под ноги, поравнялся с ними – его окликнули. Алька поднял голову – это была Светлана. За нею жалко кривилось пухленькое личико Оли. Света стояла так близко, что её лицо расплывалось у него перед глазами мутным пятном. Впервые он открыто смотрел в него и слеп от нежности.

– Значит… на два фронта?.. – краснея от обиды, спросила она и не договорила.

Любопытные глаза подружек насмешливо изучали его в ожидании ответа. Он чувствовал, как они демонстративно обходят его – одна, другая… и Светланы не стало. Только бледно и скупо горел одинокий фонарь – и свет его, будто съежившись, поблек на морозе.

1980

Урок от Евы

I

До спортивного лагеря надо было идти через сосновый бор. День был пасмурный, тихий, когда голым ногам тепло, а плечам в куртке зябко. Бесшумно водили свои хороводы розовато-желтые стволы сосен, шуршал под ногами смешанный с сухой хвоей песок. Мать шла задумчивая. Сдав Альку в спортивный лагерь, она той же дорогой пойдет назад, но уже без него; потом бросит из окна вагона прощальный взгляд на станцию, лес, на тропинку, которой они шли вместе… Алька вдруг скис, почувствовав себя брошенным, одиноким, будто это уже произошло, будто её уже не было с ним.

– Мам, не хочу в лагерь.

– Ну вот, опять ты за своё, – проговорила она, выйдя из блаженного состояния отрешенности и покоя. – После болезни тебе надо восстановиться. Спортлагерь самое место для тебя. Хочешь, сама тут останусь, а ты езжай домой.

– Хорошо тебе говорить, – буркнул он, – кто тебя с работы отпустит.

За лесной опушкой показался спортлагерь, огороженный голубым заборчиком, с единственным высоким строением, оказавшимся столовой.

– Жить он будет в палаточном домике, – объяснили маме в приемной. – Здесь сосны, солнце – он быстро поправится.

Спортплощадка еще только строилась, и пока там велись работы, мальчишки гоняли в футбол на пустыре

Воспитательница Ева Михайловна, или как её дразнили тренеры «ребро Адама», показалась Альке холодной и злой. «Ваш сын, – заявила она маме, униженно просившую её присмотреть за ним, – здесь на общих основаниях». Вышла она к ним в черном, не по росту, сатиновом халате с подвернутыми до локтей рукавами и в тапочках на босу ногу. Выглядела усталой и раздраженной. «Вы меня простите, – прервала её мать, – я сейчас смотрю на вас и любуюсь. Никогда не видела таких густых вьющихся волос». Ева Михайловна покраснела, тряхнула головой, отводя локтем упавшую на лоб длинную прядь, и вдруг что-то озорное промелькнуло в её озаренном улыбкой лице. Альке даже почудилось, как её белые ровные зубки щелкнули золотой орешек. «Не волнуйтесь, у нас здесь присмотр за ними хороший, – успокоила она мать. – Надо идти… помочь сдать белье в прачечную, сегодня санитарный день». Сухая деревяшка, какой она показалась Альке в первый момент, ушла, преобразившись, став милой и женственной.

Перед сном ребята брызгались в умывальне. Над головой чернело огромное звездное небо, в траве кричали цикады, электрический свет слепил глаза, а чудовищные тени, будто призраки, плясали вокруг. Он долго не мог уснуть. Мальчишки шушукались, знакомясь и задираясь друг к другу. А ему представлялось, как его мама едет в поезде, или уже идет по их улице, встречает его друзей, Женьку, который будет гонять мяч во дворе до темноты; может, она сейчас поднимается по лестнице, останавливаясь на площадках, чтобы перевести дыхание, братишка виснет у неё на шее, мешая снять плащ; потом они все сядут за стол ужинать, сестра начнет рассказывать, как ухаживал за ней очередной студент…

– Ну-ка, всем спать, – услышал Алька голос Евы Михайловны.

Запищали кровати, прошлепали по полу босые ноги, и всё стихло. Ева Михайловна молча стояла в дверях. От подушки горько пахло хвоей. За окном повисла мертвая тишина.

– Ты что вздыхаешь? – услышал он над собой голос Евы Михайловны, и открыл глаза.

– Болит что?

Алька покачал головой.

– Тогда спи.

Она неслышно вышла. Луна стояла высоко над крышей столовки. Алька выглянул наружу. В резком белом свете, среди черно зияющих теней, светлыми силуэтами серебрились – столовая, живая изгородь, раковина летней эстрады с рядами скамеек. С хрустом шуршал под ногами Евы Михайловны мелкий гравий, блестели её вьющиеся темные волосы, плавно раскачивался в такт шагам подол юбки.

II

Рано утром в спортлагере натужно загорланил горн, запинаясь и пуская петуха. Застелив постель, плеснув в лицо прохладной водой, Алька ждал появление Евы Михайловны. Его странным образом занимало, в чем она будет одета, как причесана, улыбнется ему или равнодушно смерит строгим взглядом. В заспанные глаза било низкое яркое солнце. Ева Михайловна явилась в белом платье с ажурной отделкой, в белых кроссовках, волосы стягивал белый пластмассовый обруч.

– После завтрака собираемся на территории летней эстрады. У меня есть к вам предложение.

Алька поймал на себе её веселый взгляд, и опять ему почудилось, будто хрустнул в её ровных белых зубках золотой орешек.

Летняя эстрада представляла собой ряд скамеек перед сценой в виде розовой деревянной раковины. Мальчики тут же влезли на сцену и стали там кривляться, изображая животных и подражая их голосам. Девочки уселись в первом ряду и хохотали до изнеможения. Ева Михайловна издали наблюдала за импровизированным концертом. Алька не сводил с неё глаз, стараясь понять, о чем она сейчас думает.

– Я рада, что мне попалась такая талантливая команда, – похвалила она ребят. – Я почему-то предвидела это, и вот какое у меня к вам предложение.

Мальчики, спрыгнув с эстрады, окружили её.

– Давайте устроим вечер: «Знакомьтесь – наша команда». Каждый из вас обязательно должен в нем участвовать и показать всем нам, чем он интересен, то есть, по существу, рассказать о своем любимом увлечении.

– Я могу станцевать, – сразу вызвалась девочка с тонкими, как мышиный хвостик, косичками. – Я занимаюсь в балетном кружке.

– А я умею играть на пианино.

– Я на руках могу ходить.

– Я дрессировать животных. Дайте мне собаку, я её за день обучу командам.

– Я шаржи могу рисовать.

– Я петь буду.

– Молодцы, – обняла она Альку, оказавшегося рядом. – Вижу, что вечер будет классным. А твое любимое занятие? – спросила она, отпустив Альку.

Он в панике стал перебирать в памяти все свои увлечения, но не нашел ничего достойного, чем бы мог поразить Еву Михайловну.

– Я люблю книги читать, – признался он после её настойчивых вопросов.

– Лежа или сидя? – попросил уточнить невысокий парень, нахальный и говорливый. – Хочешь, выкатим тебя на сцену в кровати с книжкой в руках? а? пусть народ полюбуется…

Все засмеялись. Чувствовалось, парень успел завоевать у ребят авторитет и теперь откровенно верховодил в команде.

– А сам ты, что умеешь? – оборвала смех Ева Михайловна.

– Я? – Он оглянулся. На спортплощадке играли в волейбол. Он поймал мяч и стал его подбивать головой, подхватывая то коленом, то плечом, то стопой, скатывая на грудь, не давая мячу упасть. Мальчишки следили за ним с восхищением.

– Ладно, хватит. С тобой всё ясно, – зааплодировала Ева Михайловна. – Шуть, так кажется твоя фамилия, возьмет на себя организацию нашего вечера. А ты, – обернулась она к Альке, – как самый начитанный, будешь у нас распорядителем бала. Сейчас убрать территорию, сегодня наше дежурство, а после полдника снова соберемся здесь. Посмотрим номера, составим программу. Ты, – обратилась она к Альке, – останься, мне интересно, как у вас в «центре детского творчества» готовят такие концерты. Садись, что стоишь?

Она присела на скамью, положила ногу на ногу, сцепив на коленях руки, и смотрела Альке то прямо в глаза, отчего тот краснел и опускал голову, то мимо него на спортивную площадку, где трудились ребята, прикрикивая на них, если они бросали работу и начинали дурачиться.

Алька так близко сидел от Евы Михайловны, что её пальцы, отбирая у него ручку, чтобы вписать что-то в блокнот, ненароком касались его вспотевшей ладони, что доставляло ему, вместе с удовольствием, нестерпимое мучение.

Её нетерпеливый взгляд или строгий голос всякий раз настораживали, и он, в смятении, замирал: вдруг он чем-то рассердил её или, что еще хуже, разочаровал.

После ужина, чтобы заслужить её похвалу, Алька решил набело переписать программку концерта. Разбирать слова было трудно – пыльная лампочка под самым потолком тускло освещала веранду, но за каждым словом, вписанным её рукой, Альке слышался приятный грудной голос Евы Михайловны.

Вот и сейчас ему казалось, что он будто бы слышит её. Но ему это только казалось. Веранду окружала непроглядная темень, и ни души вокруг. Одинокий фонарь подмигивал ему за территорией лагеря, да еще горка песка, отраженным светом сияла на пустынной спортплощадке.

– Ты, Евонька, дура. У тебя всё еще ветер в голове, – донеслось из приоткрывшейся двери столовой.

– Можно подумать – я слепая. Я видела как…

– И что ты там видела. Не дай тебе бог видеть то, что видел я на афганской. Она видела. Жизни ты еще не видела.

– Я, Адам Витальич, никакая не дура, и в жизни, представьте, уже разбираюсь, и кое-что понять сумела…

– Тьфу, – сплюнул мужчина. – Это… какое же терпение с тобой надо иметь!

– А вы себя не утруждайтесь. Оно вам больше не понадобиться – в отношении меня, по крайней мере.

Из двери выпорхнула Ева Михайловна и, пересекши веранду, застучала вниз по ступенькам. Вдруг она обернулась.

– Ты?

Алька встал.

– Почему не со всеми. Что ты здесь один делаешь? Всё хочешь выпендриться!

Она отвернулась, и пропала в темноте.

Этой ночью Алька не спал. Ясно – она его ненавидит. За что? Конечно, он не Шуть какой-то и никогда не сможет так виртуозно жонглировать мячом. И петь он не может, и играть ни на одном инструменте. Бездарь. Всё бы ему только книжки почитывать.

Алька чувствовал, что с ним сегодня что-то происходит – важное, будто в нем отпочковалось с кровью и болью второе сердце – и жить стало мучительно. Выйти бы сейчас тихонечко из лагеря и бегом на станцию, а утром первым поездом домой – пусть ищут. Бежать, бежать.

«Бежал он долго, где, куда?» Алька представил измученного Мцыри одного в лесу, голодного, израненного – силы его оставляют, он валится на землю и в изнеможении засыпает. Алька так ярко себе это представил, что сам почувствовал страшную усталость, тело налилось свинцом, мысли смешались, он забылся и вскоре действительно уснул.

Утром, сразу после завтрака, их собрали у летней эстрады. Ева Михайловна пришла в спортивном костюме; она была невысокого роста, и теперь уже мало чем отличалась от остальных девчонок.

– Займемся концертом. Где вчерашний репертуар, который мы составили?

Она спросила не Альку конкретно, а пустоту, из которой он должен был явиться и положить ей на стол набело переписанную программу вечера. И Алька явился.

Теперь вместе с Евой Михайловной сидел Шуть. Он исподтишка гримасничал и перемигивался с ребятами.

– Кто следующий? – кричал он развязно. – Кто отвечает за это?

Альке поручили вести концерт, он должен был следить за порядком номеров.

На сцену вышли три девчонки. Повязав платочком головы и подпирая пальчиком щеку, они заголосили:

– Во поле береза стояла…

Алька слушал песню и не понимал, зачем им понадобилось ломать березу. «Хулиганы какие-то, – возмущался он, – растет себе береза, никому не мешает… нет, некому её кудрявую заломати, что за люди».

Шуть и Ева Михайловна рассеянно слушали девчонок, о чем-то перешептываясь, и одобрительно кивали. Это больше всего возмутило Альку – слушают и не слышат, о чем им поют.

– Очень хорошо, – поблагодарила девчонок Ева Михайловна.

– Что же тут хорошего? – спросил Алька. – Это же преступление.

– Преступление? – заинтересовалась она.

– Зачем ломать березу?

– А тебе веточки жалко? – ухмыльнулся Шуть.

Ребята покатились от хохота. Алька покраснел. Ева Михайловна смотрела на него с удивлением.

– Между прочим, за порчу зеленых насаждений сейчас берут штраф, – упрямо стоял он на своем.

– Ты не понимаешь, что это песня, народное творчество? – допытывалась Ева Михайловна.

– Тогда и «Евгений Онегин» уголовщина, – сострил Шуть, – «убив на поединке друга», а за это, между прочим, дают срок, даже высшую меру.

Все продолжали хихикать. Шуть им подмигивал.

– Ну, тише, тише, – остановила их Ева Михайловна, – думаю, он и сам всё понимает… кто следующий?

Алька молчал.

– Ты что, оглох? – прикрикнул на него Шуть.

Ева Михайловна не возмутилась, не поставила Шутя на место, а ждала следующего номера, глядя куда-то в сторону.

– Я! – сказал Алька. – Мне можно?

Ева Михайловна потянулась, зевнула и кивком головы разрешила.

Алька взобрался на сцену, ощущая, как одеревенел язык; набрал воздуха и выпалил на одном дыхании почти без пауз и знаков препинания:

 
А! заговор… прекрасно, я у вас
В руках… вы здесь цари… я смирен: я сейчас
У ваших ног… душа моя робеет
От взглядов ваших… я глупец, дитя,
И против ваших слов ответа не имею.
Я мигом побежден, обманут я шутя
И под топор нагну спокойно шею…
 

– Немыслимо, – вырвалось у Евы Михайловны, – это же Арбенин…

Шуть захохотал тонко, раскатисто и пронзительно…

Алька замолчал и ушел со сцены.

– Ты куда? – крикнула ему вслед Ева Михайловна, – да прекратите все, не понимаю, что тут смешного!

Алька спустился по ступенькам и, не останавливаясь, прибавил шаг. Расступавшийся перед ним лес то вспыхивал до небес золотисто-зелеными кострами, гудя и постанывая в вышине, то угасал, выцветая до серой, унылой одноцветности. «Ты, Евонька, дура, – вспомнились ему слова, услышанные вчера вечером в столовой, – жизни не знаешь».

III

День затухал медленно, с ленцой, и так же скучно ушло за тучу солнце, оставив после себя застылый, долгий, нескончаемый вечер.

Во время концерта никому до Альки не было дела. Все волновались, как-никак на их концерт собрался весь спортлагерь. Алька объявлял номера, избегал Евы Михайловны, а если сталкивался с нею лицом к лицу, опускал глаза.

– Ты прости, если я тебя обидела, – придержав Альку за руку, шепнула она.

Он не ответил и глаз не поднял.

– Слышишь, какой успех, мы нравимся, а ты киснешь…

По окончании концерта артисты и зрители, довольные и возбужденные, отправились на ужин. Угомонить ребят было невозможно. Рассказы о концерте, о своих переживаниях и страхах продолжались и после отбоя. Ева Михайловна, как обычно, заглянула к ним, чтобы проверить все ли на месте. Она медленно прошлась между кроватей. Алька слышал, что она остановилась возле него, дотронулась рукой до его лба, будто проверяла не заболел ли он; рука, задержавшись, скользнула по лицу, задев разомкнувшиеся под её ладонью губы…