Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

Тень от шкафа затеняла угол. В этой полутьме, среди разбросанных игрушек, в сгустках сбившейся пыли, – месте, специально выгороженном для него, – он. Там, вне этого закутка, по ту сторону шкафа, где свет, где накрытый к ужину стол с пахнущей козлом клеенкой, где сейчас чаевничает дед, и где, глядя ему в рот, улыбается бабушка, там – они – взрослые, их жизнь, к которой он подступал всегда с опаской, хотел заглянуть, но был за это бит, высмеян, унижен…

Он мог просидеть в углу целую вечность, о нем забывали. Тушили свет, и тьма, разбухая и черно пучась, шевелилась вокруг сиплым, сопящим дыханием, и капало на мозг – скрип, скрип, скрип… Чертыхаясь, шлепала к выключателю бабушка, показываясь из-за шкафа в одной рубашке: «Ты что ревешь? Не вспомни о тебе, так и будешь сидеть всю ночь в углу? Что ты ревешь? Что ты ревешь?! Что ты ревешь?!!»

Ляхов замолкал, вдавившись спиной в угол, и закрывал в ужасе глаза…

…и был вечер, и было утро…

Он спал и во сне видел Динку. Обнюхивая прохожих, она бежала, цокая по асфальту намерзшими на лапах ледышками. Трамвай, из которого Ляхов увидел её, тянулся медленно и бесшумно, створки дверей были плотно сжаты и раскрылись неожиданно, когда он уже потерял всякую надежду.

Что это была за встреча после побега! Динка шла послушно, прижимаясь к его левой ноге, а он трепал её по холке дрожащими от радости пальцами. У самого дома она рванулась к подъезду, но промахнулась мимо двери и с разбегу врезалась в белую стену. Ляхов отвернулся, представив себе её с окровавленной мордой. Ему хотелось её погладить – не смог, не было сил.

XII

…я пришла к тебе с приветом…

Динка вернулась на следующий день, едва стемнело. Она долго скреблась под дверью, жалобно подвывая, и вид у неё был самый жалкий, пристыженный. Шерсть свалялась грязным колтуном, потеряла и цвет и блеск, на лапах наросли черные комья ледышек.

Как только Ляхов открыл дверь, она быстро шмыгнула мимо него, не дав ему опомниться, и прямиком бросилась к миске. Найдя её пустой, Динка пустила её, блямкающей, по кухне и кинулась к Миле, которая, истерически вереща, отпрянула от неё, как от крысы. «Убери её, слышишь, убери!» – кричала Мила, прикрывая халатом голую грудь, из которой она только что сцеживала молоко.

Динка метнулась к Ляхову с недовольным и капризным видом, как будто хотела сказать: ну, что ж это вы, я озябла, проголодалась, а вы мне ничего не приготовили? Толкнула его в живот и несколько раз громко гавкнула, и так требовательно, точно и не убегала из дому, не отиралась по помойкам с шелудивыми псами, а чинно и благородно сидела у себя в углу. «И уж, наверное, эта ночь не пройдет для неё даром, – накручивала себя Мила, – месяц, другой и жди подарка».

Наконец Ляхову удалось ухватить Динку за ошейник. Она припала всем телом к полу, втянув голову и уже содрогаясь в предчувствии удара. Но бесстыжий глаз и судороги, пробегавшие по спине, никак не вязались одно с другим. Уповая на жалость, Динка хитрила, откровенно симулируя боль от еще только ожидаемого удара. И сам Ляхов вдруг ощутил у себя на спине этот режущий огнём хлесткий поводок, сжимаемый им в руке, и сразу же оказался – тем, кто ждал удара, и тем, кто собирался его нанести. И чтобы одним махом покончить с обоюдно мучительным ожиданием, он изо всех сил стеганул Динку. Какой-то шум всё время давил на уши, а к горлу подкатывало сладкое желание бить её и бить до потери сознания.

…всё стало вокруг голубым и зеленым…

Динка, икая и дрожа, забралась под стул, и весь вечер провела там одна в могильной тишине коридора. Из-за двери комнаты изредка доносились голоса хозяев: Ляхова – глуховатый, покорливый, с хрипотцой, и Милы – с прононсом, ломкий, как бы пораженный вечной мутацией, голос истерички. Динка знала, что виновата, и не держала на Ляхова зла. Ей бы только оказаться сейчас там, в комнате, с ними, – вот, что ей бы очень хотелось. Она хорошо представляла себе, чем они заняты: Мила в постели – вяжет и смотрит телевизор. Ляхов сидит в кресле, в халате на голом теле, шуршит газетой, жует пряник, изредка бросая взгляд на экран телевизора.

Он чем-то похож на лысого тюленя с рачьими глазами, мягкотелый и белотелый, с кожей тугой, шелковистой, и шлепает по полу в такт музыке белой ступнею, морщинистой на пальцах, как после долгого купания…

И Динке хотелось лечь мордой на эту теплую голую ногу и дремать, оседая на разъезжавшихся лапах, будто крыльями, прораставших изнутри… Вдруг в комнате ни то хрюкнуло, ни то замяучило – и визгливым криком разодрало медовую дремоту. Заныла от побоев спина, задергало травмированные лапы, подвело резью пустой желудок – кто? кто там?..

…сколько веревочке ни виться…

Прошла мимо, шелестя шелковым халатом, Мила. За нею протопал босой Ляхов.

– Не волнуйся, – уговаривал он жену, – шампунем, уксусом с водкой – отмою… А отдавать нельзя, и холодно, и… ну, давай подождем.

Мила колебалась, ей и самой было жалко Динку.

– Как ты её… – вспомнила она, и на глазах вдруг навернулись слезы. – Ладно, если хочешь её оставить, иди, отмывай. Только на улице, – добавила она, захватив для малыша бутылочку с согретым молочком, и погасила на кухне свет.

В полутьме коридора ярко белела световая полоска из приоткрытой двери.

– Динка!..

Они вбежали в комнату уже захваченную Динкой. Упираясь грязными лапами в постель, на которой лежал распеленатый ребенок, она тянулась к нему мордой и судорожно, с жадностью обнюхивала его, ощущая за собой приближение хозяев и торопясь, – до того, как её огреют, – узнать, понять, что это такое пришло в дом и вытеснило её.

В руках у Милы оказалась «ленивка». Динка, взвизгнув от боли, присела и уже не могла подняться (как тогда, там, на шоссе), шумно забившись об пол, точно ударившаяся о стекло мохнатая бабочка. На мгновенье, оцепенев в ожидании удара (без страха, обреченно, почти безучастно), она опять с новой силой, от резкой боли – щурх, шурх, шурх мордой об пол, – и смотрит, замерев, ждет. «Ленивка» задела плечо Ляхова, заслонившего собой Динку, зашибла палец вытянутой вперед руки, поранила щеку металлическим держателем. Теперь Ляхова, ухватившегося за «ленивку», били по лицу рукой, локтем, расцарапывали кожу всей пятернёй. Ни крика, ни истерики – одна торопливость, поскорей бы успеть, почаще да побольнее ударить, порвать, всмятку размозжить бледное растерянное лицо мужа…

«Мерзок ты мне, гадина, ничтожество, приживало».

…вам всё равно, а ей – довольно…

Из кухни слышался странный, шлепающий звук, будто там мыли «ленивкой» пол. С поводком в руках Ляхов остановился на пороге и позвал Динку… В ночном блеклом свете под голым квадратом окна и при отблесках кафеля и никелированных ручек навесных шкафов, судорожно билось что-то зеленоватое, будто пласталась ластами об пол нерпа, выброшенная из-под бесшумных колес мерседеса. Ляхов зажмурился как от слепящего света фар, привыкая к яркой лампочке и не снимая палец с выключателя. Щемящий холодок лезвием ножа ощущался в спине. По-лягушачьи распластанная Динка, охваченная паникой, пыталась подняться ему навстречу, упираясь в пол передними лапами, как инвалид костылями, и скользя задними по линолеуму. Выбившись из сил, она затихла, и лежала с глазами загнанной лошади, тяжело дыша, с болтающейся из пасти тряпкой языка… «Лежи, лежи, – склонился к ней Ляхов, предупреждая её желание подняться, – я тебе помогу, сейчас, не спеши». Он подсунул руку ей под живот.

Динка опять засуетилась, приподняв голову и выставив передние лапы, торопясь найти ими опору. Из полулежачего положения с заметным усилием она пришла в полусидячее, завалив на сторону правый бок. Выпрямилась, сделала попытку встать на подгибающихся дрожащих лапах. «Ну вот… и всё в порядке», – успокаивал её Ляхов, гладил, трепал за ушами, и Динка ступала уже смелее на прямых, как палки, деревянных лапах. Так, ободряя и поглаживая её, он надел на Динку ошейник и вывел из квартиры.

XIII

…по смоленской дороге столбы, столбы, столбы…

Среди уличной толчеи жутко чернели деревья с обрубленными ветками, похожими на культяпки. Динка едва передвигала лапами, но при этом тянула и сипела, что невероятно злило Ляхова.

– Куда спешишь? Ну и дура. Успеешь сесть на цепь, – и он окоротил её хлестким ударом поводка. – Иди, иди, там тебя уже ждут. Они научат тебя уважать хозяев. Там ты погуляешь по двору на цепи, покапризничаешь перед замерзшими в миске помоями, поваляешься в обледенелой конуре. Давай, торопись. Ты думаешь, дура, я тебя со зла лупил? Спасти хотел. Эх ты, как была дворнягой, так ею и осталась.

Еще она была неженкой и любила валяться в постели; особой аккуратностью не отличалась, любила поесть, где угодно и из чего угодно; о сдержанности нечего и говорить – была необузданной – и в плохом, и в хорошем.

Из дверей парикмахерской вышел розовощекий мужчина. Настороженно огляделся по сторонам, еще неловко чувствуя себя после бритья и стрижки.

– Ляхов, – вдруг окликнул он, – а я к вам.

Глызин провел рукой по гладко выбритому лицу, стряхнул с шеи остатки прилипших волосков, улыбнулся.

– Хорошая собака, – похвалил он Динку. – Что это с ней?

– Лапу подвернула. Хочешь, возьми.

– Да ты что, – расплылся он дежурной улыбкой, – меня жена заест. Она у меня сама не хуже собаки.

– Возьми, – настаивал Ляхов, – как друга прошу, возьми.

– А что, случилось что-нибудь?

– Да нет, ничего. Раньше я удивлялся, как это в семье неприятных и некрасивых родителей бывают хорошенькие дочки?

– А что случилось?

– Помнишь, как мы с тобой тут по ночам гуляли? Вон на том углу выпивали, а там с девчонками знакомились?.. Давно это было.

– А что случилось?

– Да так, – замотал он головой, – к слову. Была всё-таки какая-то особая душевная настроенность, настрой был.

– А что всё-таки случилось?

– Нарочно притащила щенка. Знает, что я не терплю в доме всякую живность. Ах, не нравится? Так вот же тебе…

– Кто притащил? Какую живность?

– Ну, пойдем, – потащил он Динку, суетливо ковылявшую, чтобы поспеть за ними.

– За что ты собаку?

– Терпеть их не могу. Волка люблю. Ты видел его когда-нибудь живьем? Это зверь – умный, нужный, нормальный. Он себя погладить не даст. Если голодный, утащит барана. Не то, что наши бяшки косточку из бульона поглодают и писяются от восторга. Но волков мы отстреливаем… Ты видел, конечно, фильм «Любимое русское развлечение»? Двадцать дедин с ружьями оцепили лес красными флажками и палят себе по волкам из засады, пока всех не перебили до одного. Флажки красные-красные, а волки красавцы. Потом снимок на память: все двадцать в три ряда, как на семейной фотографии, а на руках три окровавленных волчьих трупа, так сказать – на долгую память. Волк – тот знает, для чего живет, он лесу нужен. А эти обжоры – для чего?

– Охотники? – сострил Глызин, переводя всё в шутку.

– Тащатся на поводке, как сопливое дитё, и только и шарят глазами по земле, чем бы поживиться. Здоровенный пёс, лошадь загрызет, а стелется перед хозяином, бьет хвостом, виляет задом, исходит весь благодарной слюной. Ни уважения к себе, ни гордости одна пошлость…

– Да, ладно тебе.

– Охотники? Да, все мы охотники до лизоблюдства. И на спину упадем перед хозяином, и живот свой подставим начальственно-снисходительным ласкам. Конечно, стоя или сидя за милой беседой. И ради чего? Даже не из-за куска хлеба, а просто так – из уважения к его зарплате, до которой нам нет никакого дела. А сколько глупости и пошлости выслушиваем от них, чтобы потом ночью спокойно спать. Тебе самому не тошно?

– Мне?!

– Ненавижу себя за то, что такой же. Просто, хочу понять. Такая плотность лиц, улыбок, усмешек, вранья. Смотрю в глаза – один блеск, раздражающий, наглый, будто, вместо линз, по зеркальцу в каждом. Скажи мне, ты — человек, ты себя им ощущаешь? А тебе не кажется, что нас уже съели черви?

– Ладно тебе, всё нормально, – забеспокоился Глызин, избегая всяких осложнений, особенно душеспасительных бесед. – Что это с тобой сегодня?

– Сердце пошаливает, – объяснил ему Ляхов, – и, вообще, тяжело что-то. Искренне тебе скажу, просто бежал бы, куда глаза глядят. Не-ет, корчишься от гадкого чувства униженности, несправедливости, невольно подличаешь, как само собой разумеется… Скажи мне, ты же человек, тебе это нужно? Хочу просто понять…

– Ну, зря ты так. Много задумываешься, а это вредно. Я когда работал в НИИ, там начальство это понимало: ни минуты не давало нам сидеть на месте, гоняло всех, как зайцев, из корпуса в корпус, а, чтобы не заглядывались по сторонам и не задумывались, каждому выдавали «бегунок»: бежишь и по пути предъявляешь «бегунок», остановишься – задержат, и – штраф. Анекдот хочешь? Поставили эксперимент: запустили шофера Васю в пустую комнату, а к потолку подвесили «чекушку». Вася прыгал, прыгал – не достает. «Думай, – говорят ему ученые, думай». – «Да что тут думать, – отмахивается он, – тут прыгать надо, прыгать».

Глызин хрюкнул, раздвинув в улыбке рот, подмигнул, ободряюще хлопнул Ляхова по плечу, отстал и затерялся в толпе.

Они свернули в переулок. Динка рвалась, обрывая ему руки. Ляхов зверел, и в раздражении пинал её в бок – от жалости к безмозглому и, бог знает, чему радующемуся животному.

…я с завистью гляжу на зверя…

Ляхов привязал Динку во дворе, так велела ему свояченица.

– А в дом собаку нельзя, – извиняющимся голосом объяснила она, – у меня маленький, видишь, еще подхватит что-нибудь. Я уж говорила Миле, как это вы не боитесь держать её в квартире.

– Куда ж её теперь, – оправдывался Ляхов, – сами приучили.

– Ничего, переучим, – успокоила свояченица, усаживаясь рыхлым, бесформенным телом в кресло под торшер.

На столе бархатная скатерть, тяжелые плюшевые шторы на окнах, ковёр на полу и ковёр на стене, вязаные накидки на серванте и телевизоре – нечем дышать, как в пыльном мешке.

Свояченица тютюшкалась с годовалым ребенком, недовольно прислушиваясь к истеричному тявканью Динки, которая была поражена тем, что её не взяли в дом, а привязали к забору в чужом дворе.

– Ишь, какая цаца, ничего, перебесится. Ничего, привыкнет, – забавляясь с ребенком, пообещала свояченица. – Поживет у нас день-два и привыкнет. Все привыкают.

Она оставляла Ляхова ужинать, но тот, не дожидаясь тещи и тестя, подхватился и сбежал от невыносимых, душераздирающих завываний Динки. Особенно мучительно было проскочить мимо неё в дверь калитки, слыша у себя за спиной её панический визг, когда она, ринувшись за ним, захлебнулась в петле ошейника. «Прости, – бормотал он себе под нос, – прости, и не верь нам скотам. Мы не заступим за флажки, прости нас».

XIV

…ты этого хотел, Ж.Д.…

Чьи-то возбужденные, угрюмые, улыбающиеся лица плыли ему навстречу, заслоняя, тасуясь и обгоняя одно другое, белея в темноте, как пенное море – и все такие похожие, невыразительные, еще не успев исчезнуть, уже забывались памятью. Мужчина в ватной телогрейке толкнул Ляхова плечом, да так, что он попятился и едва удержался на ногах. Оглянувшись, мужчина замедлил шаг: «Чего уставился?» Ляхов потер ушибленное место: «Дебил ты, дядя, смотрю я». – «Посмотрел? Ну, и хватит». И мужчина ткнул Ляхов в живот и тут же двинул кулаком в челюсть с такой силой, что тот, даже не охнув, осел и потерял сознание.

Очнувшись, понял, что он только что был в раю, отдыхал – так было там тихо, хорошо, пристойно. А здесь шумело в голове, тошнило, и будто всё по тому же, впивавшемуся в мозг гвоздю, били молотком обернутым тряпкой. Ляхов чувствовал, как деревенело ухо, дубела на лице кожа, стекленели глаза. Одеревенелость уже пронизывала всю голову, деревенел мозг: и вдруг голова стала пухнуть, раздуваться, как накачиваемый футбольный мяч – твердая, пустая, с растущим внутри давлением… Шуршащая, подобно скопищу змей, тьма, тут же полезла во все щели – залепив глаза, заткнув уши и нос, кляпом проталкиваясь в глотку.

Он хотел встать и наткнулся ногой на что-то теплое и мягкое. «Зачем встаешь?» – услышал он голос Динки, и вдруг она повернула морду и устало положила её к нему на ногу. «Я только в туалет», – виновато оправдывался он. «Ну, иди, иди» – разрешила Динка. – Слышал, дочка Кутузова умерла. Как же не уберегли? – спросила она у Ляхова. – Жаль, так жаль. Тоже ведь, живое существо»…

«Кому лежишь, скотина, – услышал Ляхов участливый голос, кто-то лениво тыкал в бок палкой, будто роясь в отбросах. – Тут тебе не здесь, сволочь. Улыбком смотришь, – беззлобно ругались над ним, напяливая на голову шапку. – Продрых, говно, по крайней мере? В милицию захотел? Иди, иди», – погрозили ему вслед, едва державшемуся на ногах.

…А был ли мальчик?..

В квартире стояла жара. Свет горел в коридоре, на кухне. У плиты, над ковшиком с закипавшей водой, склонилась Мила, судорожно затягиваясь сигаретой (с момента беременности впервые). Из комнаты через открытую дверь доносился кошачий плач ребенка. Свет горел и в ванной и в туалете…

Ляхов вошел в комнату, вынул из кармана носовой платок, оттирая от следов крови ладонь и лицо, присел на край кровати и равнодушно уставился на заходящегося в плаче ребенка. Сморщенная, как у тестя, головка краснела от натуги до малинового оттенка. От неумелых прикосновений Ляхова, пытавшегося его успокоить, тот заходился еще злее, морщась и конвульсивно, толчками, дергаясь всем тельцем, как бьется вскрытое в грудной полости сердце: вздрогнет, заверещит, расслабится, соберется с силами и опять затрясется, визжа до рези в ушах, вызывая в душе Ляхова непреодолимое желание сиюминутной тишины – так рука бессознательно тянется поскорее расчесать невыносимо зудящую ранку.

Ляхов, взяв подушку, накрыл сверху ребенка, и тот замолк, доставив его нервам несказанное облегчение.

И тут же он услышал над собой истошный собачий вопль. Ляхов вздрогнул: вопли доносились откуда-то сверху, из множества ярко горевших в темноте окон… А в дом входили хорошо одетые, добропорядочные люди, вели за руки детей, улыбались им. Вой на секунду затих, но тут же возобновился с удвоенной силой – кто-то зверски, в упоении стегал своего пса.

– Пропади пропадом вся эта собачья жизнь! – Ляхов с яростью сбросил с малыша подушку: на него изумленно пялилось что-то голубоглазо-глызинское, пуская слюни, с каким-то странным, как у наркомана, поплывшим взглядом. Впрочем, один глаз был прищурен и хитро подглядывал за ним, будто спрашивал: ну, и что? что дальше?..

«Мила!» – крикнул Ляхов, шагнув вдруг в каком-то судорожном нетерпении, запнулся о матрасик Динки и поддал ногой брошенную у дверей миску, из которой Динка ела в последний раз. По квартире понесся глухой алюминиевый звон: от этого звука Ляхов почувствовал, что сходит с ума.

Он пнул миску еще раз и еще, уже с каким-то остервенением, заставив Милу выскочить из кухни, вцепиться в него руками. А он всё пинал миску ногой, и никак не мог избавиться от этого гулкого металлического звука, назойливо протыкавшего мозг, не сознавая уже – откуда: изнутри или снаружи тот входит в него…

…я скажу тебе с последней прямотой: всё лишь бредни…

Мерные лязгающие удары сотрясали уличную тишину – там били, били, били, затем в паузе слышался полый грохот, будто с горы, вымощенной брусчаткой, скатывались лавиной обрубки металлических труб, и опять методичный – гвоздем в мозг – лязгающий железный звук… На неосвещенной улице, при тусклом дежурном фонаре – угадывался механизм с длинным хоботом, уткнувшимся в асфальт и раскалывающим его на мелкие кусочки…

Ляхов шёл целеустремленно, яростно прокладывая себе сквозь ночную темень дорогу. «Гадость, гадость» – твердил он, отмахиваясь, будто со всех сторон его осаждали тучи гнуса или жирных шершней. Идти было трудно, ноги плохо слушались, но он не замечал ничего. «Успеть, лишь бы успеть» – гвоздём сидело в мозгу. Надо было опередить тестя, не дать ему «взяться» за Динку.

Он увидел её издалека – там же, где и оставил. Динка сидела, сгорбившись, развалив на стороны лапы, в полной тишине. Он споткнулся вдруг о щемящую боль – и побежал. Он испугался, что на лай, который поднимет Динка, заметив его, выскочат из дома и ему придется объясняться. Но никто не вышел. Он отвязал Динку и, едва поспевая за нею, благополучно улизнул со двора. «Бежим, Динка, бежим». Они ликовали. Динка временами оборачивалась, приостановившись, и прыгала к нему на грудь, чтобы лизнуть в лицо. «Куда мы несемся, куда? – вдруг услышал он свой голос. – Свобода, блин, свобода! Куда-куда – на закудыкину гору! В тридевятое царство, в тридесятое государство. Где счастья нет, но есть покой и воля!..»

Последнее, что он ясно увидел – Динку, перебежавшую улицу под его истошный крик: «беги!», и почувствовал всё тот же, едва ощутимый, сладковатый запах выхлопных газов. «Живи», – успел подумать он, теряя сознание…

1993