Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

– Тссс, – шепотом произнесла она, прижав ему губы пальцем, – спи. Я пойду.

С оглушительным треском, будто рвущийся шелк, раздирали ночную тишину её неторопливые шаги. Тень её, меняя очертания, то удлинялась, то сжималась до бесформенности, то стелилась у неё под ногами, то терялась в траве, когда её заносило к краю дорожки усыпанной гравием, ныряла в ямки, вырытые на спортплощадки, билась о деревья, столбы, вырастала под крышу столовой на её белой стене, и, задержавшись, быстро ползла вниз, пока не стала почти такой же, как и Ева Михайловна. Подошел Адам Витальевич в белом чесучовом костюме. Если очень прислушаться, можно было уловить их отдаленно рокочущие голоса: низко гудел мужской и звонко взлетал под самую крышу – женский. Ева Михайловна пыталась обойти Адама Витальевича то с одной, то с другой стороны, но тот, ловко преграждая дорогу, удерживал её.

Алька натянул рубашку, штаны и босиком выбежал из палатки. Не прячась, он медленно побрел к спортплощадке, будто нарочно стараясь привлечь к себе внимание. Услышав хруст гравия, Адам Витальевич обернулся. Ева Михайловна, поднырнув у него под рукой, хмурясь, направилась к Альке.

– Ты зачем встал, – спросила она, – случилось что?

– Почему не спишь, – сдавленным голосом рявкнул Адам Витальевич. – Марш в постель, и чтоб…

Он резко повернулся и ушел к себе.

– Так, зачем же ты встал?

Алька молчал.

– Шпионил за мной?

Алька молчал.

– Что шпионил – плохо, а что встал – спасибо. Не холодно?

Алька мотнул головой.

– А почему босиком?.. Спешил?

Алька взглянул на босые ноги, пожал плечами.

– Ну, идем. Проводи меня.

Они вышли за ворота спортлагеря и, пройдя вдоль забора, оказались перед старым двухэтажным домом.

– Какой странный дом, правда? В таком доме могла жить старушка из «Белых Ночей». Видел фильм?

В мезонине горел розовый свет, а дом действительно был похож на усадьбу старушки из «Белых ночей», страстной любительницы опер Россини. И Альке до слез захотелось провести здесь всю жизнь – и вспоминать потом и двор, и усадьбу, и Еву Михайловну, с которой он мог бы видится здесь каждый день…

– Ты любишь оперу? – вдруг спросила она, обняв его за плечи.

– Нет.

– Я обожаю. Всё отдала бы – хочу петь…

Её глаза оживленно блестели. Каштановые волосы, как всегда собранные сзади и перехваченные резинкой с голубой розочкой, смягчали строгое лицо. Короткое платье на бретельках, голубое, слишком открытое – этот запах духов, высокий каблук, золотая капелька в ушах. Ей внезапно передалось его желание, поразившее Альку как столбняк, и её пронзившее острым наслаждением от самой себя, которое она вдруг испытала благодаря Альке.

– Заснуть бы сейчас крепко-крепко, – откровенничала она, – и проснуться через много лет, совсем другой, и чтоб никого не было из тех, кого знала, чтобы не надо было приспосабливаться…

– Ева, с кем ты там разговариваешь? – вдруг громко окликнули её из распахнутого окна во втором этаже. – Пора спать.

– Иду, – тут же отозвалась она, приложив палец к губам. – Давай дружить, согласен?

Алька кивнул, растерянно и благодарно.

– А теперь тихо разбежались, – шепнула она, – надо спать. До завтра.

IV

В один из тех непримечательных дней, каких было много за смену, автобус привез в спортлагерь малышню для поправки здоровья. Понаехали родители. Все тренировки, кроссы по этому случаю отменили – всех отправили на речку.

Ева Михайловна лежала в спортивном костюме на берегу и нежилась на солнце, закинув ногу на ногу. Её зеленые с прищуром глаза были прикрыты, как у кошки на лежанке, и гипнотизировали из-под фетровой шляпы Альку.

«Гулять отсюда», – сонно звучал голос воспитательницы, немолодой, лет под тридцать, надзиравшей за детьми. Малышня, присмирев, отходила, но тут же забывшись, снова визжала, поднимая клубы песка, засыпая взрослым лица. «А вот я их», – ухватила за лодыжку упитанного малыша Ева Михайловна. «Я больше не буду», – пыхтя, ныл малыш. «Ах, не будешь, – безучастно мурлыкала она, стараясь подтащить мальчишку к себе, но тот упирался. «Не мучай меня, пусти, – канючил он. «Нет, буду мучить, чтоб знал, как песком сыпать», – дурачась, капризничала Ева Михайловна, и, как кошка лапой, била по вцепившимся в неё маленьким ручкам. Ей удалось, наконец, обхватить малыша ногами и подтащить к себе. Зажатый, как в капкане, малыш барахтался, норовя проскользнуть у неё между колен, разжимая их слабенькими ручонками, но Ева Михайловна цепко удерживала его щуплое тельце и притворно твердила: «А мы тебя помучаем, чтоб знал». «Отпустите, не надо его мучить», – просил Алька вслед за девчонкой, испуганно блуждавшей вокруг Евы Михайловны, заходя то с одной, то с другой стороны. «Отпустить?» – на мгновенье расслабила она ноги, и малыш, присев, чтобы поднырнуть у неё под коленом, снова попал в капкан. «Тишина» – уже грозно кричит на малышню воспитательница, разомлев от жары, – «марш в воду!» Тем временем Ева Михайловна втащила на себя малыша, стараясь прихватить его ухо губами, пока тот отбивался, верещал, дрыгал ногам и нервно хихикал, спасая ухо от полных ярких губ Евы Михайловны. «Укушу сейчас», – страстно шептала она, пугая малыша, заметив пристальный, завороженный взгляд Альки. «Все на берег», – командует воспитательница. Малышня нехотя вышла из воды в прилипших к телу трусиках, и тряслась, обвалявшись в горячем песке.

– А ты, почему одетый? – недоумевает Ева Михайловна..

Алька сидел в брюках, в рубашке, даже в полуботинках, лицо застывшее как у сомнамбулы.

– Это еще что! – и Ева Михайловна, шутя, приказала, – быстро раздеться.

– Не буду, – отозвался Алька, уползая в кусты.

– Ах, не будешь? Люся, – зовет она снулую воспитательницу, чудесно ожившую и вставшую на ноги.

– Не буду, – заползал Алька всё дальше в кусты, ленясь встать, не желая им показать, что боится.

Зеленые глаза Евы Михайловны отняли у него остаток сил и воли. Ему хотелось – и бежать, и быть пойманным. Его нерешительность позволила к нему приблизиться. Не тратя на уговоры время, Ева Михайловна принялась за рубашку. Алька попятился, придерживая её обеими руками, а локтем, прижатым к груди, старался помешать расстегнуть её. Он притворялся недовольным, сопротивляясь только для того, чтобы как можно дольше продлить эту возню с Евой Михайловной. Её юркие сильные пальцы протискивались к нему под рубашку, а колени девушек, как в тисках, держали его с двух сторон. Их волосы щекотали лицо, хлебный дух распаренных на солнце тел дурманил сознание. Какое-то странное, незнакомое чувство зарождалось в нем от этих прикосновений, жгучим комом ширясь и растекаясь по телу. Алька боролся до тех пор, пока не понял, что если сейчас не освободится от них, то потеряет сознание или сойдет с ума. И он сдался, выпустив рубашку из судорожно сцепленных пальцев, и её стянули с победным криком: «Марш в воду!»

– А брюки?

Алька молниеносно сбросил их, испугавшись, что они примутся и за брюки и, как сумасшедший, стыдясь своих тонких ног, помчался по горячему песку к реке. Накупавшись, вылез на берег, зарылся с ногами в горячий песок, наблюдая, как стекающая с него вода свертывается серыми шариками, и, по мере того как он обсыхал, всё злее жгло плечи желчное солнце.

Над пляжем, речкой и лесом на том берегу – кружил вертолет. Малышня сооружала сфинкса, по шею засыпав девочку песком. Её грустная головка печально торчала из горки песка, покорно глядя на своих «мучителей». Воспитательница с цветком в волосах беззаботно болтала с двумя рослыми загорелыми парнями. Ева Михайловна опять возилась с малышом – тот ворчал, сердился, взвизгивая от щекотки, и требовал: «пусти, пусти».

– Да отпусти ты его, – прервала свою болтовню с парнями воспитательница, – они мне дома надоели, слышать их писка не могу.

– А мне не надоели, – тискала малыша Ева Михайловна.

– Заведи своих и мучай, – резонно заявил малыш.

Вокруг засмеялись.

Алька загорел, окреп, и уже не скучал так по дому, как в первые дни. Просыпаясь, слышал долетавший снаружи красивый грудной голос Евы Михайловны – и сна как не бывало, а после отбоя, лежа в постели, долго-долго прислушивался к её удалявшимся шагам и мысленно шел за нею следом – на них нападали хулиганы, он дрался, спасая её, – с этим Алька и засыпал.

После того вечера, когда он заявился на спортплощадку в лунном свете, избавив Еву Михайловну от приставаний Адама Витальевича, её отношение к Альке заметно изменилось. Нет, она ни в чем не отличала его от других, была с ним ровной, как и со всеми. Но, задержавшись у его постели, могла пошептаться с ним о завтрашнем дне, или так, ни о чем – о пустяках, или принести за обедом добавку компота, впрочем, как и любому другому, если тот её просил. Жаль только, что не могла она освободить Альку от «тихого часа». Заснуть днем для него было также трудно, как съесть вареную свеклу или тыквенную кашу. Алька ворочался, сжимая веки, считал до тысячи, пучил глаза на маленькое окошко, но уснуть не мог. Из приоткрытой дверки дуло слабым ветерком, а где-то далеко за лесом тарахтел нескончаемый товарный состав. Натруженные на тренировках ноги сладостно ныли. Алька вольно раскидывал их под легкой простыней, поочередно шевеля то одной, то другой, просто от удовольствия еще раз ощутить её прохладное прикосновение.

Во время «тихого часа» стояла адская жара. Одуревшее от собственного зноя солнце палило нещадно. В спортлагере всё дремало – никто не осмеливался выйти из палаток в такое пекло. Только сотрудники лагеря обедали сейчас в столовой, затененной соломенными жалюзи, с огромным вентилятором под потолком, гонявшим по столовке горячий воздух. «Счастливые, – думал Алька, – никто их спать не заставляет, и вообще – живут, как хотят». Вместе с ними обедают ребята, дежурившие на кухне. Алька часто дежурил, сам напрашивался. Конечно, чистить спозаранку картошку, возиться с тарелками в жирной воде – удовольствие не из приятных, зато, когда всех гонят спать, Алька сидит на веранде и блаженствует – его не трогают, он в этот день неприкосновенен. Разве только кто-то, проходя мимо, вдруг обернется и спросит: «А ты, что сидишь, отбоя не слышал?» – «Я дежурный, – ответит он с достоинством, но при этом что-то тревожно ёкнет – а вдруг скажут: «Ничего, вымыл тарелки и пошел спать». Дежурному хорошо. И компот можно пить от пуза, и не спать, и вообще жить вне распорядка. Все идут на разминку, а ты картошку чистить. Они – бегут кросс, а ты столы накрывать. После завтрака тренировка, а дежурного не трогают – он занят хозяйственными делами, сегодня он кормилец. Когда обедает персонал, дежурный ест вместе с ними и слушает взрослые разговоры. Насколько же они интереснее ребячьих, потому что говорят о свободной жизни, куда детям нет доступа, где все для них пока запретно. Работать – нельзя, в школу не ходить – нельзя, жениться – нельзя, уехать без родителей – нельзя, приходить домой поздно – нельзя, спорить со взрослыми – нельзя, ничего нельзя. Можно есть, гулять, спать, учиться в школе, торчать летом в спортлагере – и всё. Еще можно болеть. И если не очень, то это бывает здорово. Тут уж ты верховодишь, а взрослые тебе в рот смотрят. Конечно, долго болеть не дают – нашпигуют пенициллином, и иди в школу. Теперь ангину, грипп, воспаление легких – раз, два и вылечат вроде насморка.

Алька приоткрыл глаза, прислушался – тихо. До побудки еще далеко. Ребята поворочались, пошушукались, нахихикались и заснули. Скоро общий прощальный костер. Их команда, блеснувшая на концерте, отвечала за самодеятельность. Алька решил, что на этот раз он обязательно выступит. И тут же с него слетела вся сонливость. Он увидел себя как бы со стороны, стоящим перед притихшими ребятами – на него все смотрят, он держит паузу, а волнение растет: «Это я, я стою перед ними». Все в его руках вместе с Евой Михайловной. Когда он представлял это, мурашки бежали по телу, а руки, прижатые к груди, едва сдерживали колотившееся там сердце.

Алька бесшумно оделся и вылез наружу. Послеполуденный зной оглушил его – всюду жгло, слепило, плавилось. Воровато проскользнув мимо столовой, он пролез через пролом в заборе и очутился в маленькой роще. Кругом стояла необычайная тишина. Он окунулся в её пахучую прохладу, пересек рощу и оказался на полянке. Перед ним колосилось ржаное поле, голубеющее яркими васильками. Прорезавшая его дорога, петляя и теряясь во ржи, вела к деревне. Низкие, нахохлившиеся под палящим солнцем избы, кучками сбились под редкими деревьями, прячась в их тени. «Какое счастье жить!» не подумал, ощутил он всем своим существом, петляя вместе с дорогой по золотистому ржаному полю, терявшемуся вдали, и радость бытия стала распирать его – «он есть, вот он – я!» – кричало в нем что-то. Это была лазейка, узкая лазейка в его взрослую жизнь, где он, Алька, сам по себе, хочет и получает, желает и берет, не думает и не спрашивает – можно или нет. Можно! – говорит в нем незнакомая сила, теперь можно, пока они слушают, пока он читает, пока длится этот миг…

V

Их последний день в спортлагере Ева Михайловна предложила отметить рыбалкой и прощальным завтраком, приготовленным из общего улова. Это предложение всем понравилось, и чтобы встать утром пораньше, спать легли вовремя без всяких происшествий.

Утром, чуть свет, все уже были на ногах.

– Вставай, – толкнул Альку сосед, – клёв проспишь.

Алька давно не спал. Слышал, как ребята одевались, как скрипели пружинные матрасы, как топали по полу босые ноги, звонко шлепали по голым спинам ладони, кто-то вскрикивал, кто-то хохотал, ойкал, гонялся между кроватей. Альке тоже хотелось встать, потолкаться, подурачиться со всеми, но не было сил. Всю ночь он казался себе бесчувственным чурбаном с ног до головы набитым ватой, способным только лежать, закутанным в тонкое одеяло и дремать. Малейшее движение или даже мысль о нём поднимали снизу от озябших лодыжек знобливые полчища кусачих мурашек. Альке нездоровилось.

– Эй, – услышал он чей-то окрик и почувствовал тупой мягкий удар – в Альку бросили подушкой.

Он разлепил веки, стянул с себя одеяло и стал медленно одеваться, не отвечая на тычки и насмешки.

Небо, затянутое сплошной молочной пеленой, обещало дождь. Но и пасмурное утро не испортило ребятам настроения. На случай дождя у всех были куртки. Можно было прихватить с собой брезент – ничего, устроятся как-нибудь. Шли по намокшей росою траве, нарочно задевая кусты и брызгаясь. Алька держался чуть впереди Евы Михайловны, нес её удочку и следил, чтобы ветки тальника не задели её по лицу. Двигался он лениво, через силу, пораженный изнурительной ватной глухотой.

Спустившись к реке, разбрелись по берегу. Смех, потасовки кончились. Осматривая облюбованное место, разбирали рыболовные снасти. Алька помог Еве Михайловне насадить на крючок червя – их поплавки одновременно плюхнулись в воду. Два первых круга, стремительно ширясь, бесшумно заскользили по водяной глади – один другому навстречу. Вот они сошлись, всколыхнулись, исказившись, и, затухая, всё еще продолжая расти, образовав общий единый круг.

– Испортилась погода, – вздохнула Ева Михайловна, – всё, лето кончилось.

Верхний конец её удилища вместе с леской ушел под воду, но она, задумавшись, этого не замечала. Удочка в её руках казалась нелепым экзотическим орудием, да и вся она, сидящая с удочкой у реки, имела странный, даже потешный вид. У Альки что-то дрогнуло внутри, и грудь, и горло затопила нежность. Эта взрослая двадцатилетняя женщина, показалась ему совсем девчонкой, смешной и беспомощной – такой беспомощной, что захотелось её приласкать или защитить, будто она нуждалась в защите.

– Да ты совсем засыпаешь, – встряхнула его за плечо Ева Михайловна. – Ты, почему такой вялый. Что молчишь, спал плохо? Дай-ка лоб потрогаю. Да у тебя температура. Что ж ты не сказал? Тебе надо возвращаться в лагерь…

Алька испуганно замотал головой.

– У тебя озноб. Иди, сядь ко мне поближе. Я тебя краем брезента укрою. Что ты мотаешь головой – иди, тебе говорят. Меня не слушать?

Алька придвинулся. Ева Михайловна, обняв, укутала его краем брезента, на котором сидела.

– Так теплее?

Он кивнул.

– Ну, ты сегодня совсем бука. Скоро домой, чего уж теперь со мной разговаривать.

Она улыбнулась.

– Расстаемся мы с тобой, Алька, надолго. Может быть, навсегда. Может быть, и не узнаем никогда, как жизни наши сложились, и не вспомним друг о друге. Странно, правда? Помнишь, я говорила, что хорошо бы заснуть и забыть всех, кого знала. Плохо это. Нет, память нам как мать, а без неё, Алька, вечное сиротство.

Она смотрела на реку и машинально поглаживала Альку по плечу. Он вдруг заерзал, завертел головой и наконец беспомощно уткнувшись ей в плечо, заплакал – придушенно, отчаянно.

– Ты что? Вот это да. Перестань. Я пошутила. Я и на следующий год сюда приеду, и ты приедешь… ну и ну… не ожидала от тебя. Ты мне казался таким взрослым, так здорово прочитал монолог Арбенина, а ты ребенок, совсем еще ребенок. Расхныкался, как маленький… ребята увидят…

– Пусть.

– Ну, нет. Так нельзя. Это ты болен, потому и раскис.

Брошенные удочки валялись в траве. Никем не удерживаемые поплавки, подрагивая на мелкой речной ряби, сбились вместе и яркими округлыми боками терлись один о другой.

– Это никуда не годится, вот еще новости, – повторяла Ева Михайловна, слабо сжимая Альку за плечо.

Её волосы щекотали ему лицо и пахли остро и свежо, как ветер после грозы. Какая-то неизвестная сила толкнула его к ней, и он коснулся губами её щеки.

– Смотри, – подскочила она, – клюёт!

Один из поплавков вдруг поднырнул под другой и исчез. Леска натянулась и удилища дернулись.

– Держи, – вскрикнула она, – утащит.

Алька и Ева Михайловна схватились за удочки. Лески переплелись в воде, было непонятно – на чей крючок попала рыба. Они дернули одновременно и выбросили на травянистый берег золотистую рыбешку с красными плавниками.

– Это твоя, – радостно улыбалась Ева Михайловна, – отцепляй.

Алька недовольно мотнул головой.

– Тогда наша, – согласилась она, – твоя и моя, так лучше, правда?

После обычного завтрака ожидалось фирменное блюдо – жареная рыба собственного приготовления. Конечно, не рыба сама себя изжарила, об этом позаботились повариха и Ева Михайловна. Они появились в столовой с большим блюдом карасей, красноперок, подлещиков и плотвичек. Поставили блюдо посреди стола, и пиршество началось. Весело и шумно уплетали ребята свой улов, похрустывая поджаристой корочкой. Ева Михайловна подсела к Альке и поставила перед ним тарелку с золотистой рыбкой.

– Ешь, – кивнула она, хитро улыбаясь, – это та, наша.

Алька тупо смотрел на то, что осталось от «золотой» рыбки, и его замутило.

– Ты, почему не ешь? – огорчилась Ева Михайловна.

– Не хочу. Лучше б мы её отпустили.

Весь день прошел в сборах. Прощальный ужин был коротким. После ужина намечались танцы. На веранде сдвинули в угол столы, принесли магнитофон. Услышав музыку, потянулись в столовую ребята в теплых свитерах и кофтах.

Алька не танцевал, прислонясь к влажным холодным перилам веранды, и оттуда наблюдал за танцующими. Ева Михайловна то появлялась на веранде, подолгу стоя на пороге, то опять куда-то пропадала. Её желтое платье с широкими рукавами, черным воротничком и такими же черными пуговицами ярким пятном маячило то там, то здесь в надвигавшихся сумерках. «Прощальный танец», – объявила она, и тоже пошла танцевать с Адамом Витальевичем, который, вобрав живот и чуть согнувшись, церемонно придерживал её за талию.

– Договорились, Евонька, – донесся до Алька его голос, – договорились?

Её влажные губы дрожали, безвольно приоткрываясь, как если бы она испытывала невыносимое блаженство или острую боль, забравшую все её силы. А Алька всё слышал придушенный голос Адама Витальевича: «Так как, Евонька, как? договорились? как? как? договорились?»

VI

Однажды возвращаясь из школы, Алька встретил Шутя.

– Ты чего здесь? – удивился тот.

– Я? Живу.

– А из наших тут, кто есть?

Алька покачал головой.

– А я… – подмигнул Шуть, – … помнишь Еву – «ребро Адама»? Женится она, мать сказала. Мы с нею соседи, в одном доме живем. Старикашку физкультурника, подцепила… Ну ладно, привет.

Шуть подпрыгнул, сделал фляк, оглянулся на Альку, подмигнул и пошел домой.

– А ты, где живешь? – крикнул Алька.

– Отсюда не видать, – отозвался Шуть. – Приезжай, в футбол погоняем на стадионе «Динамо». Прямо напротив мой дом.

Ледяной ветер наддал Альке в спину и погнал домой, как гнал он с утра по небу серые тучи. Улица казалась Альке длинной пустынной, прохожие – случайными, забредшими невесть откуда, подъезд мрачным, квартира чужой.

– Ты что хмурый как туча, двойку получил? – спросила в дверях мать.

– Ничего я не получил.

– Тогда садись есть.

Он долго хлебал из тарелки борщ, тарелка казалась бездонной, не вычерпываемой – и смотрел в окно.

– Ты куда, а уроки? – прокричал из кухни голос мамы.

– Сделаю, когда приду, – бросил на ходу Алька и выскочил из квартиры.

Улицы, продуваемые насквозь ветром, уводили Альку всё дальше от дома к стадиону «Динамо». Шмыгнул из-под ног в подворотню кот. Пропищала детская коляска – за ней уплыло стыдливо улыбавшееся лицо молоденькой девушки. Шаг за шагом продвигался Алька мимо стадиона крутым переулком – там, наверху, в лучах прорвавшегося из-за туч солнца, сиял многоэтажный дом. У крайнего подъезда толпился народ – кого-то ждали. Люди переговаривались, приплясывая на месте, но не расходились.

Алька спрятался за тополем. Толпа у подъезда распалась – из дома первой вышла Ева Михайловна вся в белом с букетом белых роз, за ней Адам Витальевич в черной тройке – лицо строгое, неприступное. Они сели в черный лимузин и под крики толпы лимузин тронулся с места. Но, не проехав и десяти метров, остановился. Сразу за водителем, который в недоумении стучал ногой по колесам, выскочил Адам Витальевич и, глядя на спущенные шины, стал орать, размахивая руками и грозя кому-то. А на детской площадке прыгали в восторге мальчишки, вздымая победно руки со знаком «виктория», среди которых Алька узнал ненавистного Шутя. Машины уехали. Улица опустела. Ветер стих. Исчезло за тучами солнце и здание тут же угасло, став пепельным, с черными глазницами вместо окон. Алька приблизился к дому, запрокинул голову. Окна отсвечивали, зеркально отражая низкое серое небо.

Редкие капли застучали по асфальту, нанося заснеженной мостовой и тротуарам множество мелких точечных уколов… Кончилось лето.

1980