Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

На переменке, выходя из класса, Ирка стрельнула в Гордину взглядом и, как бы между прочим, бросила:

– Советую ценное прихватить с собой.

Головы ребят невольно повернулись в сторону помертвевшей Ларисы. Как будто схваченная за руку, она затравленно смотрела на них. Никто не возразил Ирке, все промолчали.

– Хорошо, – тихо оказала она, – я уйду.

Лариса встала, взяла из парты сумку и бросилась к двери.

На уроке Серафима Игнатьевна спросила, куда девалась Гордина?

Класс промолчал.

– Я слышала, – устало произнесла она, опустившись на стул, – ее обвиняют в какой-то нелепости, чуть ли не в краже… Смотрите, ребята, не забывайте – она ваш товарищ.

V

Вечером, когда вся семья Гординых сидела у телевизора, окно ослепил мощный прожектор. У калитки остановился милицейский газик. В дверь застучали грозно, нетерпеливо.

– Гордины? – удостоверился милиционер. – Пусть дочка одевается, поедет с нами.

Лариса вцепилась пальцами в подлокотники кресла и продолжала смотреть на экран.

Отец подскочил и торопливо зашаркал на кухню.

– Что такое? – послышался его взвинченный голос, – куда ребенка на ночь глядя? Ну-ка, покажите документы. Это кто ж вам позволяет такое? Чего это вы делаете?

– Мамаша, приведите дочку, – спокойно велел ей тот же голос. – В двадцать два ноль-ноль привезем вам её назад.

– Я поеду с нею, – запротестовала мать.

– Не надо вам ехать, – сказали ей, – давайте дочку.

Когда мать, войдя в полутемную комнату, склонилась к Ларисе, та продолжала неподвижно сидеть в кресле и смотреть телевизор.

– Пойдем, дочка, – тихо сказала она, – тебе… съездить надо. Там тебя только спросят и привезут назад.

Она подсела к ней, взяла Ларису за руку, но та еще крепче впилась пальцами в кресло.

– Тебя ждут, деточка. Надо ехать. Ну, пойдем?

Она чуть потянула её за руку. Лариса всё также цеплялась за кресло и молчала.

– Ну, что ты, дочка. Тебя только спросят и привезут назад. Ты не бойся, пойдем.

Лариса не отвечала, из глаз ее беззвучно текли слёзы. Мать почувствовала их рукой, схватила Ларису, прижала к себе.

– Девочка! не ходи, не надо. Пусть, что хотят, делают. Что ж это, за люди! – вдруг вскрикнула она так страшно, что Лариса испугалась, обхватила мать и, уже плача в голос, умоляла:

– Не надо, мамочка. Ну, не надо. Я лучше поеду. Пусть. Я поеду, не надо! Не плачь, я боюсь, не надо…

Прибежавший из кухни отец, стоял в дверях, хмурясь, не зная как к ним подступиться.

– Куда они её, куда? – спрашивала мать, прижимая к себе Ларису, – Ой, дочка, дочка, как же это? Скажи мне. Чего они хотят? Что той змиюке надо? Отдай ты ей, если что брала…

– Мать! Ты что несешь! Идем, дочь. Расскажи им всё как есть. Они в протокол твои слова запишут и отпустят. Их тоже заставляют, работа это у них. Ничего, обойдется, и не такое, дочка, в жизни бывает.

В чем были, без пальто – вышли проводить Ларису до калитки. Она совсем уже успокоилась и, только садясь в машину, оглянулась и протянула к ним руку. Двери захлопнулись, газик рванулся с места и увез её темной глухой улицей.

От забора отделилась чья-то фигура и побежала что было мочи в сторону умчавшегося газика. У отделения милиции парень остановился, обошел дом и заглянул в освещенное окно. В просвет между занавесками была видна часть кабинета. На высоком стуле, сложив на коленях руки, сидела Лариса, исподлобья глядя перед собой. Она смотрела так долго-долго, не меняя положения, то опуская взгляд в пол, то снова, будто от резкого толчка, подняв его на кого-то. Губы её были сжаты, лицо спокойное, но бледное. Вдруг она закрыла лицо руками и судорожно вздрогнула – она плакала. Чья-то рука протянула ей стакан с водой. Она долго не отрывала от лица ладоней, а когда опустила их, отворачивала заплаканное лицо от предлагаемого ей стакана, но вдруг сама взяла стакан и судорожно отпила несколько глотков. Успокоившись, она снова долго и напряженно смотрела перед собой, то опуская, то вновь поднимая глаза, слушая, но не произнося ни слова

Её вывел тот же милиционер, что и привез. Они влезли в газик. В ярком свете фар метнулась от окна мальчишеская фигура и побежала по главной улице. Лариса узнала Севочку.

VI

Пробудилась она внезапно глухой глубокой ночью – от тишины. Оцепенело лежала одна в темной комнате и в первый раз не могла понять, где она и что с нею случилось, так тихо и пусто было вокруг. Глаза широко раскрыты, тело замерло и заледенело, а черная глухая ночь долго, бесконечно долго не рассеивалась за окном. Ей было жутко, хотелось кричать, поднять на ноги весь дом, обнять отца, мать и всех, кто придет, прибежит на ее крик, и исступленно просить, умолять их о чем-то, о чем и сама толком не знала.

Она выскочила из постели на холодный пол и стояла так, дрожа всем телом. Откинутое одеяло, стынущие в полутьме простыни. Хотелось снова броситься в постель, закутаться с головой и удержать казавшееся спасительным её собственное тепло. Но минута была упущена и белеющая постель уже отпугивала выстуженными простынями. Озябнув до дрожи, она нехотя забралась под одеяло и крепче сжала веки, чтобы не видеть ночь, не слышать её тишины.

Чуткая, взвинченная тревогой дремота то накатывала, то снова спадала. В окне отсвечивала холодной полоской заря. Ей слышался из кухни шкварчащий треск сыро-дымящихся поленьев. Лариса толкнула дверь – холодные стены кухни были озарены веселыми отблесками вокруг только что растопленной плиты. Значит, мама встала, затопила печь – стало быть, уже утро. Теперь ей было не так страшно. Из чугунных дверок пышет жаром, сейчас войдет мама, приготовит ей завтрак, за окном станет совсем светло – оживут предметы, мебель, заалеют на окнах занавески, загрохочут по улицам машины… «Какая плита, – думала во сне Лариса, – у них давно нет плиты, теперь у нас АГВ».

Едва только за окном забрезжил рассвет, её сознание тут же включилось как удар тока. Однажды Ларису подняли с постели, чтобы (до школы) доставить в кабинет участкового для уточнения кой-каких деталей её запутанного дела, и с тех пор минуты пробуждения не казались ей безопасными. По малейшему поводу Лариса срывалась, начинала плакать. По ночам мать часто заставала её сидящей в постели с зажженным светом. На уроках Лариса дремала, отвечала невпопад, в дневнике появились двойки. Ей это было всё равно.

– Надо идти в школу, – не выдержала, в конце концов, мать, – сколько это может продолжаться.

VII

В кабинете директора её внимательно выслушали. Илья Аркадьевич не мог усидеть на месте, вскакивал, ходил по кабинету, пожимал плечами, выражая искреннее возмущение всей этой историей.

– Вам надо было сразу же идти ко мне. Я ведь не знаю ни о чем. Никто меня не информирует, беда. Но почему меня, директора школы, не поставили в известность? (Он разводил перед Гординой руками, гневно смотрел на дверь и качал головой.) Да. Как-то приходил участковый, симпатичный молодой человек, попросил на минутку вызвать Ларису. Обещал задать ей всего несколько вопросов и отпустить. Я сам ходил за нею в класс и сам отвел её обратно. Я решил, что это и всё – инцидент исчерпан.

Тут он принялся звонить в отделение милиции. Участкового на месте не оказалось. Он уехал в отпуск.

– Возмутительно всё, что вы мне рассказали, – поднял он глаза на Гордину. – Надо было сразу ко мне. Мы бы приняли меры. Непростительно вы поступили. А что же классный руководитель, словом не обмолвилась? Она-то в курсе дела?

– Анна Сергеевна знает.

– Знает, – возмущенно хмыкнул директор, – так что ж она молчит?

– Дело, говорят, ясное, факты налицо, а алиби – нет.

– Какое алиби, – сдвинул брови директор, – у кого алиби, у ребенка алиби? Звонок. (Илья Аркадьевич обернулся к двери.) Это большая перемена. Она сейчас будет в учительской. Ну-ка, пойдемте. Алиби!

Мать Ларисы не поспевала за размашистым шагом директора, смело, будто ледокол, прокладывавшего себе дорогу в толпе школьников.

– Анна Сергеевна, – не сбавляя хода, надвинулся на неё директор. – Это что у нас творится?.. Оказывается Гордина под следствием? Вы мне ни слова. Говорите её матери о каком-то алиби. Вы сами разговаривали с участковым?

– Нет, но…

– Откуда же у вас такая уверенность в правомерности выдвинутого против Гординой обвинения?

– Но дело тут ясное, как я понимаю…

– Лично для меня оно совсем не ясное, – вспылил директор. – Неясно, прежде всего, что идет следствие над нашей ученицей, а школа осталась в стороне.

– А что может сделать школа, – звонким дрогнувшим голосом вскрикнула Анна Сергеевна. – Кража произошла днем, когда Гординой ни в школе, ни дома не было, а под окном её следы. Где она была в это время, никто не знает. А сама Гордина молчит…

Учителя побросали свои занятия и вполголоса обсуждали между собой обстоятельства дела.

– Почему кража совершенна днем? А, может быть, утром, когда Гордина была в школе, – выдвинул свою версию математик. Маленького роста, с прижатой правой рукой, искалеченной на фронте, он никогда не горячился – всегда был спокоен и добродушно ироничен.

– Семиндяева, мать Севы, узнала Гордину по пальто, в котором та бежала от их дома. Под окном её следы. Утром Лариса была в школе – значит, деньги исчезли днем.

– Вот-вот, – прервал Анну Сергеевну математик, насмешливо щурясь, – здесь налицо элементарная логическая ошибка: следствие принято за посылку. Если её видели бежавшей по улице, а под окном нашли её следы – значит, кражу совершила она. А раз кража совершена ею, то, само собой разумеется, днем, так как утром Гордина была в школе. А если все-таки не она? Или кража произошла утром? У неё нашли деньги?

– Есть свидетели, что на следующий день она покупала в магазине фломастеры, – защищалась Анна Сергеевна, – и сок в буфете пила…

– Та же элементарная ошибка: если она покупала фломастеры и пила сок, значит, у неё были деньги. Фломастеры стоят дорого, денег у школьницы (таких!) быть не должно. А у матери её одноклассника как раз пропали деньги – значит, взяла их она.

– Непростительное, Анна Сергеевна, невмешательство школы здесь очевидно, – сделал свой вывод директор. – А школу, в данном случае, представляете вы как классный руководитель. Вашу ученицу через день вызывают в милицию, а вы даже не поинтересуетесь, может быть ей нужна ваша помощь, поддержка, защита, наконец. Сегодня же надо сходить в отдел милиции и выяснить, как обстоят дела с Гординой, и мне доложить.

Хлопнув в сердцах дверью, директор ушел, оставив мать Ларисы растерянно стоять посреди учительской. Всё внимание после ухода директора переключилось на неё.

– Вы присядьте, – подставил ей стул математик, ловко орудуя одной рукой. Но Гордина не села. Стояла и ждала, глядя, как Анна Сергеевна, отвернувшись к окну, часто подносит к глазам платок.

– Я была готова ей помочь, но ко мне никто не обратился за этим. Ей же я посоветовала отдать деньги.

– Пойду я, – произнесла мать Ларисы и кивнула всем, прощаясь, – не жаловаться я приходила… Не могу больше видеть, как дочка…

– Да, да, – слабым бесцветным голосом отозвалась Анна Сергеевна, – каждый… только себя, а кроме… никого не хочет видеть.

– Не обо мне разговор… Ларочка… не спит по ночам, свет жжет. Схватишься, прибежишь к ней – сидит в кровати, колени обхватит, глаза как лучинки светятся, так и кажется, что горит вся.

– Вы, думаете, у меня сердце не болит, – перебила её глухим, срывающимся голосом Анна Сергеевна. – Может, и я по ночам не сплю, о ней думаю. Но кому до этого есть дело? Вы пришли, наговорили тут, вас пожалели, а я… Что я, следователь? Откуда я знаю: брала, не брала. А если брала?

– Не верю я, Аня, что девочка на это способна, – не сдержавшись, отрывисто проговорила Серафима Игнатьевна.

– Это вам легко говорить, – задрожал ломкий высокий голос Анны Сергеевны, – у одного логическая ошибка, кто-то не может поверить, все возмущены… А вы, – обратилась она к матери Лариса, – плохо свою дочь воспитали. На уроках вертится, подсказывает, вдруг выкрикнет с места такое… Подруги её жалуются, не умеет она дружить: сегодня с одной в обнимку ходит, завтра с другой. Раньше рта не закрывала, теперь молчит, хоть каленым железом жги. Где она была? Почему следы под окном, как попала в дом? Молчит, молчит, молчит… Как поможешь тому, кто сам себе помочь не хочет. Подрывом авторитета классного руководителя занималась: подговаривала объявить бойкот мальчикам. Нет, уж если нерадива, то во всём. И это не случайно, что она в этой истории. Еще, может быть, не то узнаем, погодите. Такое откроется – волосы дыбом встанут.

– Так что же мне… – в отчаянии оглядывая учителей, спросила Гордина, – … быть-то как?

– А вот Владислав Семенович, наш завуч, – оживилась Раиса Ивановна, оторвавшись от тетрадей. – Тут у матери Гординой вопрос к вам, Владислав Семенович, из милиции…

– А-а, это вы по поводу кражи. Так я к этому делу никакого отношения не имею. Еду по долгу службы в областной центр, извините, спешу. Если у вас есть вопрос по учебному процессу, пожалуйста… Нет, милости просим, заходите.

Он рывком вытащил из шкафа папку и скрылся за дверью. Раиса Ивановна, будто извиняясь перед Гординой, пожала плечами, и снова взялась за контрольные.

В наступившем молчании все занялись делом, каждый своим. Неподвижно стояли по-прежнему: Анна Сергеевна – у окна и мать Ларисы – посреди учительской.

– Что ж, пойдемте в милицию, – едва слышно выдохнула из себя Анна Сергеевна. – Я оказалась хуже всех. Пусть. Можете объявить мне бойкот, как мои девочки в классе. Почему так задевает других чужая искренность… не знаю.

Она надела плащ, повязала на шее легкий газовый шарфик, взяла сумочку и пошла к двери.

Солнце уже припекало. У школы ученики вскапывали газоны. Земля пáрила, опьяняла. Навстречу шли разморенные теплом горожане в расстегнутых куртках, с плащами в руках, на ходу подставляя отбеленные за зиму лица жаркому солнцу.

Всю дорогу до отделения милиции учительница и мать Ларисы шли молча, ни разу не взглянув друг на друга.

VIII

– Гордина, Лариса, Гордина Лариса, – бормотал себе под нос начальник милиции.

Он вытащил из сейфа папку, пролистал бумаги и хлопнул по ним ладонью.

– А дело уже закрыто.

– Как закрыто? – в один голос спросили Анна Сергеевна и мать Ларисы.

– Деньги нашлись. Вот заявление пострадавшей. Так что – всё в порядке. Претензий к вам нет, учитесь. Официальное извещение вам придет.

– А как же дело… – едва выговорила Анна Сергеевна.

– Да и дело это, я вам скажу, такое, что ни один суд не принял бы. На наше и на ваше счастье деньги нашлись. А так волокитно пришлось бы. В деле ни одного прямого доказательства хищения денег Гординой нет.

– А как же так, – даже поднялась со стула мать Ларисы, – это же что? как?

– Поторопился, видно, участковый, – объяснил начальник. – Спешил в отпуск, парень молодой, горячий, отсюда, наверное, и ошибки. Теперь дело закрыто, и… – Он сунул папку на прежнее место в сейф.

К дому родителей Севочки они почти бежали.

– Пусть в глаза, в глаза мне посмотрит, – задыхаясь, все повторяла Гордина.

Открыла им мать Севочки, раскрасневшаяся, с засученными до локтей рукавами.

– Нет, вы подумайте, – поманила она их рукой на кухню, где посреди груды белья тихо урчала новенькая стиральная машина, – вот, полюбуйтесь, уж, как я рада. Муж сюрприз мне решил сделать. Я, говорит, не думал, что ты денег хватишься. Никогда мы их не пересчитывали, это верно. А тут такой случай… Не будь его, вжисть бы в ящик не полезла.

Из соседней комнаты вышел муж в галифе, носках, в нижней белой сорочке.

– Я ей уже задал. (Видно только проснувшись, зевал он, расчесывая щеткой жидкие волосы.) – Можно разве людей так срамить, непорядок. Дуй, говорю, Маша к десяти ноль-ноль в милицию и забирай заявление.

– Да, что я, не понимаю… (Машина, щелкнув, отключилась.) Вот удобство, Анна Сергеевна, не нарадуюсь.

Мать Ларисы, бледная, с дрожащими губами, вдруг потерянно оглянулась, ища дверь, выскочила на улицу и бросилась бежать к дому.

Семиндяева, её муж, Анна Сергеевна наблюдали из соседней комнаты через раскрытое окно, как она бежала всё быстрей и быстрей, хватаясь за сердце, не разбирая дороги.

– И всё-таки я не понимаю, – посерьезнела вдруг мать Севочки, – откуда же под нашими окнами ее следы?

За дневником Лариса Гордина приходила в школу дважды. Анна Сергеевна или забыла, или предусмотрительно не выставила ей оценку по поведению. Но потом, согласовав с директором, поставила «удовлетворительно».

Занятия в школе закончились. Коридоры были заставлены партами, двери классов настежь раскрыты. Дети, довольные, что учебе конец, носились с тряпками, вениками, швабрами из класса в класс под громкую брань старухи-уборщицы, управлявшей ими, точно боцман на корабле.

– Шюты, – кричала им она, карлица с толстыми ногами, – шютихи, куда несете ведра через Воробьевы горы. (А заметив Ларису, ощерилась и подмигнула): – В порядке, девулька, молодец, ну иди, иди.

У дома Ларису догнал Севочка и проводил до калитки. Из распахнутого настежь окна слышалось ровное токанье швейной машинки, сменяемое в паузах благодушным похрапыванием отца, отдыхавшим после обеда. Лариса открыла щеколду, но не уходила, будто чего-то ждала.

– Я им тоже ничего не сказал, – признался с гордостью Севочка, – ничего.

– Где ж ты был, что мать тебя не видела?

– Я в шкаф забрался. Не от страха, ради смеху. Идем сегодня в парк, мне отец денег дать обещал. Много, если я буду отличником.

Лариса вошла в калитку и молча задвинула за собой щеколду.

Она опустилась на ступеньки, отложив школьную сумку, и подставила заплаканное лицо теплым лиственным волнам, с шумом набегавшим с улицы.

1975

Райские яблочки

Трамвай болтало из стороны в сторону. По оживленной улице шли толпы ветеранов, сияя медалями. Их отбеленные за зиму лица слегка розовели под жарким майским солнцем. В пустом вагоне сидела хорошенькая девушка в белой блузке с галстуком бабочкой. Она читала толстую книгу. Лицо было знакомым, и Олег, сидя напротив, украдкой разглядывал её. Девушка недовольно щурилась на солнце, будто оно нарочно её поджаривало, всё отодвигаясь от окна на край сидения. Перед конечной остановкой она с облегчением закрыла книгу и подошла к двери. Хватаясь руками за спинки сидений, вслед за нею встал у двери и Олег. Вагон рывками дергало на повороте, и Олег невольно наваливался на неё сзади, ощущая, как её волосы лезли ему в лицо, но терпел их щекотку и не отстранялся.

Осторожно перейдя улицу, девушка бойко зашагала по тротуару, будто насквозь прошивая себя высокими каблучками – от пяток до туго закрученного на макушке пучка темных волос. Её пухленькая грудь заметно колыхалась под легкой блузкой, а короткая юбка поддавала ей под маленький круглый зад в такт шагам. Олег нарочно обогнал девушку, чтобы она не подумала, что он преследует её, и внимательно изучал ржавые таблички на одноэтажных домах. Под тяжестью зноя улочка выглядела безжизненной, а редкие прохожие – заблудившимися.

У дома Архангельского он отворил калитку. Где-то в глубине двора загремела цепь. Из темной прохладной конуры выползла дворняга и дежурно облаяла Олега. В окне показался Архангел и радостно замахал. Следом за Олегом в отворенную калитку вошла его попутчица.

– Знакомьтесь, – представил их друг другу Архангельский, – Юля, Олег, мой одноклассник.

– Архангел, – позвали его из окна, – зайди в дом, ты нам нужен.

– Иду, – отмахнулся он от девчонок, которые, расположившись на подоконнике, кромсали в салат яйца, картошку, колбасу. Заметив новоявленного, они с изумлением показывали на него: «Смотри, смотри, Олег с девушкой… как большой», – и покатывались от хохота.

– Ваш дом где-то в нашем районе, – поинтересовался Олег. – Я часто вижу вас из окна квартиры.

– Да? – без всякого интереса взглянула на него Юля. – Возможно, я хожу мимо вас на работу.

– Вы уже работаете? – с завистью переспросил Олег.

Юля заметила ненавидящий взгляд из окна и с любопытством оглядела курносую девушку, грубо крикнувшую Олегу: «Ты бы не стоял тут столбом, а лучше бы вынес с мальчиками в сад столы».

Юля выдержала Иркин взгляд, и громко спросила Олега:

– А вы, зачем подсматривали за мной?

– Я не подсматривал, – растерялся Олег, – это случайно.

Мальчики занялись столами. Долго ходили вокруг них с серьезными лицами, будто разглядывали допотопных динозавров, но, наконец, всё же умудрились вытащить их в сад.

Всё чаще скрипела в палисаднике калитка, тонким фальцетом тявкала собака, избéгавшаяся Ирка, не снимая фартука, рассаживала всех за столом. Юля, не дожидаясь, когда ей определят место, села рядом с Олегом. Это заметила только Ирка, но в суматохе не успела ей помешать.

«А ведь мы проучились вместе десять лет», – вдруг ясно почувствовал каждый из них, когда все, наконец, затихли.

– А помните Инну Владимировну? Перешли мы во второй…

– Она умерла, знаете?

Вопрос так и повис в воздухе. Их молодой организм ни за что не желал считаться со смертью вообще и кого бы то ни было в частности, даже если это их первая учительница.

– Девочки, – вдруг поднялась Ирка, неумело налив себе вина, – мальчики, я хочу, чтобы мы выпили за нас. Нет, не за сегодняшних, – протестуя, замотала она головой, услышав иронический смешок, – а за тех, какими мы будем. Я бы хотела посмотреть на всех вас лет через десять…

– Это мысль, – вскричал Архангельский, – я предлагаю собраться всем через десять лет. А тебя, Ирка, я обязательно разыщу и посмотрю, как ты мне будешь рада с мужем на шее и с ребенком под мышкой.

Все засмеялись. Ирка обиделась. Она не любила шуток.

– А я бы не хотела вас случайно встретить через столько лет, – отставила свою рюмку Юля.

– Почему же? – ревниво спросила Ирка.

– Через десять лет… – она посмотрела на Олега тёмными беспокойными глазами, – я буду уже старой.

Олег судорожно вздохнул и потянулся через стол за тарелкой с салатом, но сделал это так стремительно и неловко, что по пути задел локтем Юлину рюмку, та опрокинулась, звякнув о стол, и залила ей вином юбку и колени.

Юля отшатнулась. Кто-то вскрикнул. К ней бросились девочки, притащили полотенце.

– Нет, нет, – отстранила она их от себя, – кто залил, тот пусть и вытирает.

Все обернулись к Олегу.

– Ого, – шепнула Ирке соседка, – это жестоко.

– Он того заслуживает, – нарочито громко ответила Ирка.

Одноклассники с нескрываемым интересом следили за Олегом и он, чувствуя на себе их насмешливые взгляды, вдруг принялся стряхивать еще непросохшие капли с Юлиной юбки и холодных гладких колен.

– Ты бы взял тряпку, – посоветовала ему Ирка.

Его рука деревянно скользила по сомкнутым под юбкой коленям, но что-то, несмотря на казнящие улыбки одноклассников, мешало ему остановиться.

– Всё, спасибо, – Юля сняла с колен его руку и, тщательно оглядев себя, вдруг снова заохала. Под самой грудью на блузке виднелось круглое алое пятнышко.

– Сейчас же горячей водой, – зашумели девочки.

– Дайте ему кипяток, – громче всех кричала Ирка, нахально глядя на покрасневшего до ушей Олега.

– Нет, ему уже хватит, – запротестовали мальчики, – мы тоже хотим. Дайте и нам кипяточку.

– Бесстыдники, – возмущалась Ирка, пока Юля, протискиваясь, выбиралась из-за стола.

– А ты что сидишь, – ткнул Олега в бок Архангельский. – Не знаешь, что делать? Извинись хотя бы.

– Иди, иди, – с ожесточением подначивала Ирка. – Чайник только что закипел.

– Не ударь в грязь лицом. Не урони честь класса.

Дом встретил Олега сырым полумраком. Полы в комнатах были тщательно вымыты и еще темнели кое-где мокрыми половицами.

Олег стоял у приоткрытой двери и тупо наблюдал, как Юля, склонившись над раковиной, смачивала салфетку водой из чайника и прикладывала к пятну на блузке.

– Да уйдите же, мне надо раздеться, – заметив его в дверях, рассердилась Юля. Пятно на блузке её всерьез расстроило. – И чтобы никто не входил, слышите.

И Олег долго стоял под дверью, карауля, пока Юля смывала пятно.

Из соседней комнаты послышалась музыка. Начались танцы.

Олег никого не приглашал и не шел танцевать с теми, кто отваживался пригласить его.

– Вы, я вижу, никудышный танцор. А то пригласили бы меня, – вскользь заметила Юля, будто подразнивая Олега, и скроила за спиной партнера печальную мину. Но как только Олег попытался её пригласить, ушла танцевать с другим, и снова комично вздыхала и морщилась, касаясь подбородком плеча партнера.

Длинная фигура Олега в светлом костюме, словно одеревенела у стены. Изредка он быстрым движением проводил рукой по кудрям, будто хотел их разгладить, и старался не замечать Юли.

Выйдя за порог дома, он, будто уткнулся лицом в теплую волну воздуха, и громко чихнул. Солнце сместилось, перевалив через крышу, и съело прохладную тень в саду.

– Вы не любите танцевать?

На крыльце стояла Юля, разглаживая на себе еще не совсем высохшую блузку. Она нарочно остановилась на самом солнцепеке и, как кошка, жмурилась под солнцем.

– А я обожаю, – она спустилась с крыльца и присела у стола рядом с Олегом. Её руки с темно-зелеными ногтями старательно натягивали на красивые колени короткую юбку.

– О чем вы постоянно думаете? Это секрет?

– Нет, – простодушно ответил Олег.

Она оставила юбку в покое и оглянулась.

– Впрочем, меня чужие мысли не интересуют, а мысли мужчин тем более.

То, что его назвали мужчиной, взволновало Олега.

– А вы, зачем меня караулили у дома?

– Когда? – не понял Олег. Но она и не подумала ему отвечать.

Курносое симпатичное лицо Ирки, испорченное неровными, как вздыбленные льдинки, зубами, смотрело на них из окна. Ирка прожгла его равнодушно-презрительным взглядом и скрылась.

– Мы с Иркой семь лет в центр детского творчества ходили, – зачем-то стал он оправдываться. И вдруг, не веря глазам, догадался: Юля ревнует.

Она сидела совсем близко, так близко, что он мог разглядеть у неё на коленке едва заметную коричневую родинку.

– Вы собираетесь поступать в…?

– Нет, – категорично заявил Олег, чувствуя, что этим он еще больше привлекает к себе её внимание. – Это мама так хочет, а я… Какой из меня артист. Для меня театр не профессия и даже не ремесло. Так, баловство одно. Я обыкновенный театрал.

Юля протянула руку за пирожком с поджаристой корочкой и надкусила. Белые зубки лениво вонзились в мягкое душистое тесто и под приподнятой губой обнажились розовые десна.

– Я давно решил, – признался Олег, – что поеду в Москву на богословский. В университет, а маме ничего не скажу.

– А узнает?

– Мне бы только поступить, а там… Объясню ей как-нибудь.

От земли, местами вскопанной, а местами зеленеющей мягкой шерсткой травки, шел радостный весенний дух, заставлявший всё прыгать у него внутри.

Юля ела пирожок, слушая Олега. От её накрашенных губ к пирожку тянулась радужная плёнка.

– Я бы тоже хотела учиться, – мечтательно сказала она.

– Так поедемте вместе.

– Поедемте, – легко согласилась Юля.

– Мне очень нужно поступить, очень, – вдруг с ожесточением заговорил Олег, и его веснушчатый нос покрылось мелкими капельками пота, а внутренний голос твердил: «Вместе, мы едем вместе». Он извелся ощущением её близости, видом её беспокойных, темных глаз. Когда смотришь на хорошенькую девушку, ей всё хочется рассказать, всё!

– Ужасно всю жизнь копаться в мелочах и так и не добраться до главного. Отец и мать… они никогда не задумывались об этом, всё у них вышло само собой. А тут… подходишь к жизни как-то сбоку: кто ты есть и сам не знаешь. А тебя все толкают: иди, поступай – ничего, лезь, там разберешься. А вдруг ты не туда влез, и все силы уйдут только на то, чтобы не затолкали?

Юля с интересом смотрела на него, вдруг став совсем взрослой. И сам он весь подтянулся, перестал суетиться, вертеть головой, даже голос его изменился – стал суше и уверенней.

– А вы, что здесь делаете?

Из-за спины Архангельского смотрела Ирка – злющими глазками. Танцы надоели, все искали новых развлечений. Кто-то затеял дурацкую игру в догонялки. Все бегали друг за дружкой и хохотали как сумасшедшие. Потом играли в волейбол. Олег старался, но играл плохо. Мяч от его ударов застревал в ветках яблони, перелетал через калитку на улицу, а после особенно неудачного удара и вовсе оказался в чужом дворе. Достать его вызвалась Юля. Смело вскарабкалась на забор и через минуту выбросила мяч. Обратный путь оказался труднее. Заполучив мяч, все снова занялись игрой, а Юля осталась стоять за забором в чужом дворе.

– Полезайте, я вам помогу, – предложил Олег, вплотную подойдя к забору.

– А вы меня удержите? – Юля смерила его взглядом и полезла на забор.

Её облитые чулками ноги были в нескольких сантиметрах от него. Олегу стоило невероятных усилий не замечать их.

– Ну, что же вы, прыгайте.

Юля почувствовала впившийся в её колени взгляд и, не раздумывая, прыгнула.

Олег попятился под душистой тяжестью навалившегося сверху тела, блузка вылезла из юбки и его пальцы погрузились в мягкую и горячую плоть. Юля резко высвободилась, судорожно запихнула в юбку свободный край блузки и торопливо ушла в дом. Он нашел её в комнате с широким трехстворчатым трюмо. Юля расчесывала распущенные волосы и скалывала их заколками. Когда его лицо показалось в зеркале, она, не прекращая своего занятия, сунула ему в руку изогнутые шпильки и спросила:

– Я вас не ушибла?

Она строго смотрела на него исподлобья, слегка наклонив хорошенькую голову. Руки её не слушались. Юля то втыкала шпильки в волосы, то снова вынимала их, что-то недобро бормоча про себя, и всё никак не могла справиться с копной густых пряно пахнувших волос. Олег чувствовал, как кончики её пальцев касаются его ладони, когда она брала у него шпильки, и готов был стоять так целую вечность.

За окном слышался чей-то смех и удары по мячу, а в комнате было сумрачно и тихо.

Наконец, Юля уложила волосы. И теперь им можно было снова идти в сад, но они не торопились. Отхлынувшая от лица кровь вдруг проявила на её щеках невидимые прежде веснушки, они потемнели, став ярче, чем обычно, прямо на глазах у Олега. Что-то толкнуло его, и он попытался её обнять. Она дышала ему в грудь, её губы горячо двигались вверх. Он ощутил её дыхание у себя на губах. Юля сама нежно поцеловала его и отстранилась.

– А целоваться ты не умеешь.

Олег виновато взглянул на неё. Настроение было испорчено. Глупо хотелось мстить.

– Ерунда, научусь, – беззаботно пожал он плечами.

Юля оглядела себя в зеркало, поправила прическу и одобрительно кивнула: «Давай, учись».

В темном зеркале ярко отражалось открытое в сад окно.

В саду убирали столы, на кухне мыли посуду. Юля о чем-то шепталась с Архангельским. Его мелкое беличье лицо было при этом непривычно серьезным и спокойным.

После долгих споров решили идти на площадь смотреть фейерверк.

Шумно повалили в скрипучую калитку. Вышли из прохладной тени сада на жаркую улицу и, задрав головы, смотрели на бирюзовое безоблачное небо, ухарски накренившееся в сторону заката. Архангельский обогнал всех, далеко уйдя с Юлей, и что-то ей нашептывал. Юля оглядывалась время от времени, разыскивая глазами Олега, и убедившись, что он здесь, загадочно улыбалась ему.