Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

Где алиби твое, Лариса?

I

С последними звуками школьного звонка дверь приоткрылась. Следом за прошмыгнувшей на своё место Иркой, в класс вошла учительница истории Анна Сергеевна. Слабым ломким голосом c короткими придыханиями и частыми покашливаниями начала она урок, будто жалуясь ученикам.

– Гординой больше не будет у нас, я сама слышала, – шептала Ирка соседке по парте, распираемая только что подслушанной новостью, – она преступница.

– Тише, девочки, – обернулась к ним Анна Сергеевна. – Что там такое?

– А правда, – встала из-за парты Кошкина, – что Лариса не будет у нас учиться?

– Это почему же? – удивилась учительница.

Кошкина пожала плечами и, глянув на Ирку, села.

– Потому что она преступница, – сказала с места Ирка.

– Что?

– Как?

– Откуда ты знаешь?

Класс загудел.

– Тихо, дети, – восстановила тишину Анна Сергеевна. – Действительно, Гордина попала в некрасивую историю, но сейчас не время и не место это обсуждать. И если кто-нибудь еще раз прервет из-за этого мой урок, отправится прямиком за родителями. Проворнова, Ира, ты слышала, что я сказала?

Класс успокоился и затих.

Анна Сергеевна строго глянула на то место, где обычно сидела Гордина, и раскрыла журнал.

А за окном лил дождь. Если сидеть за крайней партой у самого окна, то можно было незаметно для учительницы следить за улицей. Из неподвижного – в глаза бросалась, прежде всего, церковь – позолоченной маковкой колокольни, и старый дуб с набухшими на ветках почками. Из движущегося – грохотал грузовик, реже – велосипедист, дребеньчавший на ухабах, еще реже – проплывал рейсовый автобус.

– А что ей будет? – глядя в раскрытый учебник, спросила Кошкина.

– В тюрьму посадят.

– А может это не она?

– Что не она? – обернулся с передней парты Тóлстый.

– Ну, это, – мямлила большеротая Кошкина. – А за что её?

– Если б знали, давно посадили, – убеждённо сказала Ирка.

– А раз не знают, – вытянув шею, как гусыня, шипела ей в ухо Кошкина, – какая же она преступница?

– А такая же, как все.

– Как кто? – не понял Тóлстый.

– Как ты, да я, как целый свет, – хмыкнув, затряслась Ирка.

– Дура, – спокойно сказал он, отвернувшись к окну.

В серой облачной пелене над желтой маковкой колокольни оттаяло круглое яркое пятно, высветлив до серебра мокрые крыши. На мгновенье всё вокруг засияло, будто смыли на переводной картинке матовый слой, и она оказалась – яркой, контрастной. Но пятно затянулось, дождь усилился.

А наручники ей будут надевать?

А как ты думаешь, – авторитетно заявила Ирка.

– Нет, не будут, – не согласился Тóлстый.

– Это почему?

– Большие, они для взрослых. А у нее ручки тоненькие.

– Тогда их ей веревкой свяжут.

– Кто там разговаривает, встаньте! – обратилась к ним слабым голосом Анна Сергеевна и посмотрела такими глазами, будто они только что разодрали на куски её любимую кошку. – Проворнова Ира, бери портфель и вон из класса до завтра, дневник оставь у меня на столе.

Урок продолжался. Греки побеждали, дотла сжигая захваченные города, и глубокомысленно утверждали на весь мир, что «знают только то, что ничего не знают».

– Ты что плачешь? – прервалась Анна Сергеевна, заметив жалко кривившееся лицо Кошкиной.

– Мне… мне… Анна Сергеев… Лариску жалко…

Зазвенел звонок. Захлопали крышки парт, зашевелились, загалдели ребята. Анна Сергеевна закрыла журнал и сняла с доски карту.

В коридоре, будто прорвав шлюзы, нарастал гул.

Навстречу Анне Сергеевне шла женщина в хорошем пальто, в высоких сапогах, со складным зонтиком. Она преградила учительнице дорогу и громко, твердо сказала:

– Поймите, мне не жалко денег, но такая циничность в её возрасте.

– Пойдемте в учительскую, – перебила её Анна Сергеевна.

Женщина посторонилась, и продолжала:

– Иду я домой в своих мыслях, открываю дверь, вхожу, начинаю раздеваться, вдруг слышу – шум какой-то в комнате. Окликнула Севочку – тихо, не отвечает. Я, не снимая обуви, иду в комнату – окно настежь, в комнате никого. Я к окну… и вижу: в конце улицы бежит девочка, пальто расстегнуто, в руках косынка. Я к шкафу, открываю ящик, где мы с мужем зарплату держим, а денег и половины нет. Я к окну, но её и след простыл. Только пальто и косынку я хорошо запомнила… Не денег жалко… хоть и жалко…

Они вошли в учительскую. Новость о пропаже денег, о подозрении на одну из учениц уже успела распространиться по школе.

– Кто? Гордина? Лариса? Не поверю.

– Серафима Игнатьевна, – обернулась к ней Анна Сергеевна, – так ведь вот… видели…

– Что? – не сдавалась пожилая учительница в черном платье с камеей у выреза, её седые волосы отливали сиренью. – Что видели? убегающую по улице девочку?

– По безлюдной улице, – значительно поднял вверх палец математик. – По безлюдной, точно?

– Да, – подтвердила мать Севочки.

– Ой, Виктор Петрович, как это вы, – восхитилась Раиса Ивановна, оторвавшись от стопки контрольных.

– Дедукция… если бы улица кишела людьми, разве подумала уважаемая мама на бегущую девочку.

– Не поверю, что вы тут ни говорите, – покачала головой Серафима Игнатьевна.

– Ну, конечно, – обиделась мама Севочки, – я её за руку не поймала.

– Да вы и в лицо её не видели, – настаивала Серафима Игнатьевна.

– Я хорошо запомнила пальто и косынку. Мог, кто другой ими воспользоваться, я не знаю, хотя смысла в этом не вижу. Ну, пусть разберется милиция. Я вас ставлю в известность, Анна Сергеевна, как классного руководителя, заявление в милицию я уже составила.

– А вы не поторопились? – неодобрительно спросила Серафима Игнатьевна.

– А как я должна поступить, посоветуйте?

– Вы с девочкой разговаривали?

– Так она мне и признается.

– Но почему вы так уверены, что взяла она?

– Я уверена не в том, что взяла она, а в том, что видела. А видела я – открытое окно, пустой ящик в серванте, и это пальтецо, которое я отыскала потом на вешалке в школе. Пальтецо её. Это все подтвердили. И косынка её, в рукаве нашлась. Вот в этом я уверена.

– У-у, – взглянула на часы Серафима Игнатьевна, – я заболталась с вами. Мне ведь в управу идти, за ордером.

– Поздравляем вас, Серафима Игнатьевна, – сразу оживились в учительской, – когда новоселье?

– Как въеду, милости просим.

В дверях она столкнулась с плотным приземистым мужчиной. Он попытался было втиснуться в узкую щель между нею и дверным косяком, но отступил, досадливо морщась.

– Владислав Семеныч, – впилась в него взглядом Раиса Ивановна, – вы слышали о Гординой?

Завуч взял из шкафа таблицы, указку и быстро пошел к двери. Уже переступив порог, он оглянулся и торопливо проговорил:

– Я слышал, Раиса Ивановна, но у меня доклад на семинаре учителей, у меня забот сверх головы. А потом… когда в чём-то замешано столько женщин, лучше… они сами разберутся.

После звонка учительская опустела. Раиса Ивановна, близоруко уткнулась в тетрадку, черкая в ней красным карандашом. Анна Сергеевна устроилась с матерью Севочки в креслах у окна, и они беседовали вполголоса, судорожно вздыхая.

– Я три года знаю Ларису. Никогда не замечала, чтобы она брала чужие вещи. Никто никогда не жаловался. Нет, нет, нет, я ни в чем не убеждена. В таком деле очень трудно поручиться, но странно и… Так вот общаешься… Им беззаветно доверяешь и… нелегко самой согласиться, что могут так наплевать в тебе в душу… ах!

Полуобернувшись она уставилась в окно. Над церковью мутно текли, пролившиеся дождем, свинцовые тучи.

– Анна Сергеевна, – вздохнула мать Севочки. – Нет ничего больнее, чем неблагодарность детей. Всё им отдаешь. На себя времени нет. Пока вырастишь, выучишь – все мысли о них. Они растут, а ты стареешь. Разве им это объяснишь? А потом – вот чего вытворяют. Ведь я понимаю чувства ее матери… Не считаете ли вы, Анна Сергеевна, что я должна быть строже с Севочкой? Возраст опасный, чуть отпустишь…

– Нет, нет. Он у вас славный мальчик, дисциплинированный. Уроки всегда сделаны, сам опрятный… с ним без хлопот.

– Отец у нас строгий, не любит беспорядка. Мой дом не казарма, – так он шутит, – но порядок в нем должен быть образцовым. Устает очень на службе, потому требует тишины.

– Да, да, конечно, неблагодарные… Организовать решили вечер, потанцевать, пригласить ребят из соседней школы – мне ни слова. Ну, хорошо, я не очень это одобряю, предпочитаю провести кросс на свежем воздухе – это здоровее. Но я все-таки классный руководитель. Я им сказала: раз так – я им запрещаю. Не поняли, обиделись. Перенесли вечер к соседям в 17-ю школу, а меня не пригласили.

– Мы сами и виноваты, – как-то понурилась вдруг мать Севочки, – всё им потворствуем. Настрадались за свою жизнь, вот и хотим, чтобы у них она была легкой, без забот. А вон что выходит. Подумать только – забраться в чужой дом… и как ни в чем не бывало…

– Просила я девочек: не шумите на уроках, не носите капрон, серьги, не сбивайте мальчиков с толку; вызвала на родительское собрание, чтобы поговорить. Они мне на следующий день бойкот объявили. Ну, не стыдно, ничего так и не поняли.

– Я рада одному, – призналась мать Севочки, – он искренен со мной. Это так ценно – сохранить у ребенка к тебе доверие.

– Это потому, что он у вас один. А представьте, их у вас сорок один. А дома свои невзгоды, свои мучители.

Они замолкли.

Облачная пена подтаяла, и в круглое окошко игриво выглянуло солнце. Густой янтарный свет, преломляясь в стеклах учительской, дрожал и растекался по комнате вязким солнечным ладаном, достав в дальнем углу и Раису Ивановну. Оторвавшись от тетрадок, она уронила карандаш и застыла, как и сидевшие у окна женщины, в немой блаженной истоме.

II

Родители Ларисы жили в частном доме, построенном её дедом. Сразу же после войны демобилизованным офицерам государство выделяло на это небольшие ссуды. Точно такими же домами была застроена вся улица. Не так давно её проезжую часть заасфальтировали, но узкие пешеходные тропинки, жавшиеся к палисадникам, по-прежнему размокали под дождем.

– Я с готовностью пойду на мировую, – уверяла Анну Сергеевну мать Севочки. Она чуть отставала от учительницы, чтобы хоть одной ногой идти по тропке. – Пусть только вернут мне деньги.

Вслед за женщинами из соседнего переулка показался паренек в бежевой болоньевой куртке. Он остановился на углу, готовый в любую минуту, если они обернуться, скрыться в переулке.

– Обидно еще то, – призналась, улыбнувшись, мать Севочки, – я давно нацелилась купить стиральную машину. Это моя мечта. Вы посмотрите на мои руки.

– А вы, какую хотите, – заинтересовано спросила Анна Сергеевна, – с центрифугой? Удобно, конечно, но… места много занимает. Я бы купила «Candy» или… как она называется?

– В небольшой вы будете стирать целый день. А тут – две-три закладки и все перестирано.

– Но ставить куда? У нас квартира маленькая. В передней негде, в ванной только-только сама помещаешься, подсобки нет. Как быть?

– У меня место есть. Ставить теперь нечего.

Они подошли к дому Гординых. Их провели из крошечной, величиной со шкаф, передней прямо на кухню, где царил беспорядок. На столе гора картофельной шелухи, на полу тазы с отжатым бельем, в раковине грязная посуда.

– Вот, – извинилась мать Ларисы, – стирку затеяла. Вы уж не смотрите.

Она быстро управилась с посудой, вычерпав из ведра остаток воды, и крикнула в комнату:

– Ларочка, сбегай за водой.

В дверях показалась Лариса. Подол её платья был высоко поднят, рукава закачены, волосы спрятаны под косынкой, завязанной по-крестьянски. Она поздоровалась с Анной Сергеевной, оправила платье и схватила ведро.

Спустившись с крыльца, Лариса услышала быстрый, удалявшийся от калитки, топот. Вышла на улицу, оглянулась – ни души. Мокро блестели после дождя деревья. Дышалось легко. Ни о чем не хотелось думать.

«Убежать бы сейчас куда-нибудь», – и тут же строго сказала себе: «Нельзя». Стараясь не расплескать воду, она поплелась в дом.

В полной тишине под пристальными взглядами родителей и гостей Лариса втащила ведро на рассохшийся табурет, ножки которого, пискнув, скособочились в разные стороны.

– Решила, дочка, помочь, – услышала она голос отца, – похвально.

За чистым столом сидели: мама, отец и Анна Сергеевна. Мать Севочки осталась стоять в дверях. Белье сдвинули к стиральной машине, кухню успели подмести, она выглядела теперь вполне опрятной.

– Как наша дочка? Не подводит с учебой? – спросил у Анны Сергеевны отец, будто собирался тут же наказать Ларису, если это потребуется.

– Нет, она учится хорошо, – похвалила ее учительница.

– Приятно слышать, – чинно склонил он голову.

Стремительно разросшаяся пауза затянулась.

– Поставь, дочка, чайник, – спохватилась мать Ларисы, – надо гостей чайком попотчевать.

Лариса ополоснула чайник и взялась за ковш. На зеркальной поверхности воды искаженно отразилась небольшая, коротко остриженная, головка на тонкой шее; сложенные в клювик губы и черные быстрые глаза вызывали в памяти юркую отважную синицу.

– Мне бы хотелось, чтобы вы правильно поняли наш приход, – продолжила разговор, начатый до появления Ларисы, Анна Сергеевна. – Это, я надеюсь, просто недоразумение…

– Может быть, – сухо согласилась мать Севочки.

Лариса зачерпнула воды – смятая ковшом вода сморщилась и слабо колыхалась.

– Я что-то не пойму, – насторожился отец, переглянувшись с женой, – о чем речь?

– Сходи-ка, дочь, покорми собаку, оденься только.

Плеснув в чугунок похлебки, Лариса слушала, как чавкает пёс, и смотрела, запрокинув голову, на белесое небо, сплошь затянутое, будто чешуйками, рыжеватыми облачками. Не хотелось идти в дом, ничего не хотелось – стоять бы так и смотреть.

– Ларочка, – остановила её мать, когда она, вернувшись, хотела незаметно проскользнуть к себе в комнату, – ты после уроков… где задержалась, в школе? Ты нам сказала, что был классный час?

Лариса застыла у двери, опустив глаза, и ничего не ответила.

– Ну, ты же нам сказала… Мы еще спросили, почему так поздно?

Она молчала.

– Лариса, – жадно хватая ртом воздух, будто её душила астма, тихо заговорила Анну Сергеевна, – ты молчишь потому, что… Она знает, что это неправда.

– А где же ты была? – удивилась мать не в силах поверить, что дочь могла её обмануть.

Мать Севочки в разговор не вступала. Она теребила сумочку, лежавшую на коленях, и безучастно смотрела перед собой, будто всё, что здесь происходит, её не касалось.

– Ты можешь молчать, когда тебя обвиняют во лжи? – страдальчески вскликнула Анна Сергеевна.

Лариса не шелохнулась, всё также стоя у двери вполоборота к гостям.

– Мне это непонятно, – пожала плечами учительница. – Ну, хорошо, сказала маме неправду. Плохо это, но бывает, извинись, объясни, где была, дай слово, что не станешь больше врать. Неужели родители, да и мы, не поймем и не простим.

С потемневшим лицом, глядя в пол, Лариса упорно молчала.

– Ларочка, – ласково обратилась к ней мать, – ты не бойся, скажи, я на тебя не сержусь.

– Подожди ты, – взял её за руку муж, – что ты лебезишь перед нею! Значит, врать нам стала. И вишь, что на себя напустила, мы же еще и виноваты.

– Что ж ты молчишь, Гордина? – разомкнула, наконец, рот и мать Севочки. – Тебя спрашивают, где ты была после школы?

– Ну, где она могла быть, – беспокойно заерзала на стуле мать, – у подружек. По улицам с ними шаталась…

– Вот-вот, – неодобрительно покачала головой мать Севочки.

– Так… где ж ты была, дочка? – задал вопрос и отец.

– Тебе об этом стыдно сказать? – поинтересовалась учительница.

– Не стыдно ей, а невыгодно, – уточнила мать Севочки.

– Это, в каком же смысле? – напрягся отец.

– Ты у нас в доме не была, случайно, после школы? Нет? – прямо спросила её мать Севочки.

Лариса враждебно глянула на взрослых, повернулась и быстро ушла к себе в комнату. Прикрыв за собой дверь, она вдруг сжалась, будто ее облили ледяной водой, присела на край постели, вслух подумала: «Что же теперь делать?», хотела заплакать и не смогла.

В темном углу на стуле висело её школьное платье с отпоротыми кружевными манжетами и воротничком. Еще не выстиранные – они лежали там же, вместе с брошенным лезвием, тускло блестевшим в вечернем свете. Незаметно подкравшийся изнутри озноб, заморозил её до костей. «Что же делать? что же делать?» – твердила она как заведенная. И только слух – ясный, обостренный – ловил обрывки фраз и голоса, долетавшие из кухни.

– Нет, нет, нет, обождите, – нервно выкрикивал отец. – Вы говорите, что открыли дверь ключом, так? В квартире никого не было?

Чьи-то шаги остановились у дверей её комнаты и медленно удалились. Неплотно прикрытая на кухню дверь, заскрипела и приотворилась. Теперь из кухни было слышно буквально всё.

– … думаю, в комнате Севочка, зашла… окно настежь, денег…

– Обождите, – опять нервно перебил её отец Ларисы, – дверь вы открыли ключом, а в квартире никого не было. Как же туда можно было попасть?

– Через окно.

– Обождите, обождите, – ледяным тоном следователя прервал он мать Севочки, – значит, окно вы, уходя, оставили открытым?

– Не помню.

– Обождите. Обычно вы его закрываете?

– Обычно, да.

– Обычно, да, – уже ликовал отец Ларисы. – Почему же на этот раз вы могли его не закрыть?

– Ну, мало ли…

– Нет, обождите, – вдруг крикнул он на неё, – как это мало ли? Такое обвинение… мало ли! Ночью оно у вас открыто?

– Ночью закрыто. Холодно еще.

– Зачем же открыли утром?

– Чтобы проветрить.

По комнате, мягко ступая, прошлась кошка. На кухне шумел закипающий чайник.

«Убежать бы сейчас куда-нибудь», – шепнул Ларисе кто-то в самое ухо. Она качнула головой, и этот кто-то сказал за неё: «Нельзя».

– О чем ты говоришь, отец, – возмутилась жена. – Ты что обсуждаешь! Могла или не могла дочка забраться в чужую квартиру? Через окно, через двери – ты соображаешь, что говоришь? Никак она не могла. Никогда не позволит себе… взять чужое, нет!

Лариса вскочила, опрометью кинулась на кухню, схватила с вешалки пальто, в которое впилась глазами мать Севочки, и хлопнула дверью.

Гостьи переглянулись. Анна Сергеевна отвела взгляд, мать Севочки нахмурилась.

– Я только констатирую факты, уважаемая, и делаю это, заметьте, для её пользы, – не теряя достоинства, спокойно заявила она, – или пусть их мне объяснят, или… простите, вернут деньги.

– Ну, вы!.. Не надо этого, – вскипел отец.

– А что? Что вы на меня кричите! – вдруг взбунтовалась мать Севочки. – Я, что ли, деньги у вас взяла. Что это вы меня допрашиваете. Я не для этого пришла к вам. Сдам заявление в милицию, и пусть там разберутся. Я пришла, чтобы всё по-хорошему…

– По-хорошему с таким не приходят, – метнула в неё взглядом мать Ларисы.

– Мне кажется… Я прошу вас, не надо, успокойтесь, – старалась утихомирить всех Анна Сергеевна, хватая ртом воздух. – Никто не утверждает, что взяла Лариса. Но вы, поймите, у нас нет доказательств, что взяла не она…

– Какие вам нужны доказательства! – стукнул по столу отец. Взъерошенными перьями торчали, обрамляя лысину, седые волосы. На гневном лице сошлись у переносицы вздыбленные брови.

– Алиби, – ответила за Анну Сергеевну мать Севочки.

– А она сама для вас не алиби? – возмутилась мать Ларисы.

– Обожди ты, – махнул на ней рукой муж. – Может быть, вы сами и взяли?

– Что?! – подскочила мать Севочки.

– Растратили…

– Иван, – крикнула жена, – не смей!

– Ваши слова… – уже одевшись, обернулась с порога мать Севочки, – …были сказаны при свидетелях. Имейте в виду, Анна Сергеевна, я упомяну их в своем заявлении.

Она вдруг замолчала и заплакала, нетерпеливо роясь в сумочке. У стиральной машины на минутку задержалась.

– Это у вас, что за модель? С центрифугой?

– Да, – не понимая вопроса, ответила мать Ларисы.

– Вы ею довольны? Хорошо стирает?

– Да, – машинально кивнула она.

– Это чудовищно, – выговорила сквозь слезы мать Севочки.

III

Низкое солнце, перебираясь от дома к дому, резко освещало по-весеннему топкую улицу.

– А вечерами еще очень свежо, – поправив на шее шарф, едва слышно, почти бездыханно проговорила Анна Сергеевна, – а девочка убежала с непокрытой головой.

– Никогда не старайся сделать как лучше, всегда выйдет хуже… для тебя, прежде всего. Никак меня жизнь не научит.

До пересечения с главной улицей они шли молча. На перекрестке Анна Сергеевна остановилась.

– Вы куда теперь?

– В милицию.

Учительница глотнула воздуха и пожаловалась:

– Дома беспорядок, обед не готов. Сын без присмотра, ел ли чего-нибудь?

На том они и расстались.

Отделение милиции занимало розовое одноэтажное здание. Участковый появился у себя в кабинете лишь спустя полчаса – возбужденный, озабоченный, веселый.

– Я к вам, – вошла следом за ним в кабинет мать Севочки, – вот заявление.

– Что, что?

Не раздеваясь, он выдвинул ящик стола и рылся там в каких-то бумагах, не обращая на посетительницу никакого внимания. Наконец он потянулся рукой к заявлению, бросил его перед собой и бегло просмотрел, продолжая что-то искать в ящике.

– Кого подозреваете?

– Я там всё написала.

– Ребенка? Угу, деньги нашли?

– Так в том-то и дело. Я бы к вам не пришла.

– Она дружит с вашей дочкой?

– У меня сын.

– Бывала у вас когда-нибудь?

– Нет.

– Пропажу денег обнаружили сразу или через день, два?

– Сразу.

– А до этого дня они была на месте?

– Накануне вечером муж уезжал в командировку. Я сама ему дала из них на дорогу.

– Ладно, разберемся. Оставьте заявление. Мы вас вызовем. А вот она, – вынул он из ящика нужную бумагу. – В отпуск оформляюсь, дел по горло, а тут еще ваше заявление. Ах, мамаша, деньги надо под замком держать.

Бьющее в окно желтое вечернее солнце сияло в его кудрявой рыжеватой шевелюре, в его улыбке, в его открытых молодых глазах.

Спустившись с крылечка, мать Севочки повернула за угол и лицом к лицу столкнулась с сыном. Он стоял под окном отделения милиция, вжавшись в стену, и потерянно смотрел на неё.

– Севочка, ты не дома? Что это значит?

– Я вышел погулять.

Руки в карманах спортивной куртки, на голове вязанная шерстяная шапочка. Он говорил немного в нос, сквозь губу, развязно, но в глазах чувствовались беспокойство и мольба.

– А здесь стоишь, зачем?

– Просто так… я задумался.

– О чем? Глупости одни на уме, наверное. Отец уехал. Вольницу почувствовал. Идем домой. Уроки, конечно, еще не делал. Видно, придется усилить над тобой контроль. Давно я в твой дневник не заглядывала.

– Ничего там нет для тебя интересного.

– Думаем, уже взрослый. Ну, ничего, наверстаем упущенное. Сегодня же просмотрю дневник, тетради… и каждый день, пока отец не вернется, мне полный отчет. Я не хочу за тебя краснеть. Разве вы поймете, что приходится переживать родителям, когда их дети… наглые, наглые… Ну ладно, отвечать всё равно придется.

– За что? – поднял голову Севочка.

– Не тебе. Гордина ваша… Была я сегодня у них в доме. Смотрит в глаза, бесстыжая, будто я же воровка.

– Мама, она…

– Что она?

– Может это…

– Ну, конечно… еще ты мне будешь на нервы действовать. Ты хоть знаешь, что она собой представляет? Эти тихони… повидала я их. Бойся и обходи. Кто там вертится у нашего дома? Посмотри, у тебя глаза лучше. Это же Гордина, – дернула мать за рукав сына.

– Мама, пойдем домой, – сопротивлялся Севочка, – мне уроки еще…

– Постой, я только спрошу, что она делает у нашего дома.

– Пойдем, мам, пойдем, – тащил её изо всех сил Севочка.

– Да оставь ты меня.

Гордина прошла мимо по другой стороне улицы и у перекрестка – оглянулась. Севочка и его мать, всё спорили, замедляя шаг, и снова шли дальше.

Солнце незаметно исчезло, оставив после себя в вечерних сумерках – ясный, ровный свет.

Лариса шла по улице, не поднимая от земли глаз. Она жалась к заборам, сторонилась знакомых. Лицо её казалось старым и некрасивым – не то от сжатых губ и сдвинутых бровей, не то от землистого цвета кожи.

Мать и отец всё еще сидели на кухне, не зажигая света. Проглоченная сумерками внутренность дома мягкими пальцами сдавила ей глаза.

Головы родителей, повернувшись к ней, молча наблюдали, как она раздевалась. Проводив её взглядом до двери, услышали, как щелкнул изнутри комнаты замок.

– Надо идти к директору, – вполголоса сказала мать.

– Ах… школа, – вздохнул отец, – там все ученые.

– И в милицию ты бы сходил, объяснил, что нельзя, мол, так, а то не ровен час – не разберутся.

– Ах… милиция, – махнул он рукой, – там всё знают.

– И ведь надо же такое повесить на девочку, вот люди… ни жалости, ни понимания.

– Ах… люди, – помолчал он, глядя себе на руки, – у всех свой монастырь.

IV

Шел урок русской литературы, писали сочинение. Лариса, не поднимая глаз от тетрадки, писала быстро, не задумываясь, и не заглядывала, как это делала обычно, к соседке, чтобы узнать – много ли та написала.

Отец сам привел её в школу. Она вошла в класс как мертвая – ничего не чувствуя, никого не замечая. Вошла – и никто не вскочил, не выкрикнул при её появлении ничего обидного, злого, никто даже не прервал своих занятий. Может быть, на одно только мгновенье сошлись на ней любопытные взгляды. Чужой класс. Она двигалась между рядами к своей парте, будто прогоняемая сквозь строй. Села, стало легче. Затаилась, сжалась, старалась меньше двигаться, совсем не говорить. Класс жил своей будничной жизнью. Её это больше не касалось. Все проходили мимо, словно, вместо прежней Ларисы, в классе сидела ее восковая мумия. Или – нет, и мумия привлекла бы их внимание, будто её место было пустым. Чтобы не сидеть мумией, Лариса вытащила из сумки учебник и взялась его листать, но так тихо, чтобы не шелестели страницы, и в тысячный раз рассматривала хорошо ей знакомые картинки. Кто-то, пробежав, задел её рукой, оглянулся, встретился с нею глазами, покраснел, ничего не сказав. В соседнем ряду вспыхнула потасовка. Тóлстый схватился с соседом из-за линейки и, кем-то отброшенная, она упала к ней на парту. Тóлстый подскочил, но, видя, чья это парта, прикинулся, что не заметил. Лариса встала и положила перед ним линейку. Он посмотрел на линейку, взял её – на Ларису даже не взглянул. Еще вчера мир был для нее огромным и своим, и вдруг он сжался до крошечного мирка, который весь вмещался теперь в ней одной.

– Не списывать, смотреть к себе в тетрадь, – предупредила учительница, – я всё вижу.

В дверях класса стоял директор.

– Сидите, – махнул он ученикам, – Гордина. Она в классе?

Светлый костюм ловко облегал его полноватую фигуру, между полами небрежно расстегнутого пиджака красовался модный галстук.

– Зачем она вам, Илья Аркадьевич, у нас контрольная.

– Верну её вам через десять минут, – успокоил он учительницу, – идем, Гордина.

– Молчи, – сдавленно шепнул Севочка, когда она проходила мимо.

Статно развернувшись, директор пропустил её перед собой в приоткрытую дверь. Он вёл её по коридору, как ведут тяжелобольную в операционную, придерживая за плечо и направляя. В кабинете, где её дожидался участковый в форме лейтенанта, директор усадил Гордину в кресло, а сам отошел к окну.

Участковый вписал в блокнот её фамилию, имя, отчество, адрес, имена её родителей и поднял на Ларису веселые глаза.

– А теперь, – благодушно начал он, – ты нам расскажешь, как провела прошлый понедельник с самого утра… ну и…

Лариса, уставясь в пол, молчала.

– Ну, давай начну я. Ты пришла в школу… Ты была в тот день в школе?

Лариса кивнула.

– Очень хорошо. После уроков ты… ну, рассказывай.

Лариса молчала.

– Куда ж ты пошла после уроков, домой?

Лариса отрицательно мотнула головой.

– Правильно, не домой. Чистосердечность тебе только на пользу. Так, это выяснили. Дома тебя действительно ждали, а ты… пришла домой, когда?

Лариса молчала.

– В пять, так? Так. Что же это я за тебя всё рассказываю? Ты немая? Вроде нет. Ну… (Он вздохнул.) А что ты делала между школой и домом? Где ты была?

Лариса молчала.

– Нет, девонька. Так дело не пойдет. В молчанку нам играть ни к чему. Мы всё давно знаем, где ты была, и что делала.

– Зачем же спрашиваете?

– Вот, вопрос правильный. Зачем? Чтобы ты нам всё рассказала. А это, понимаешь, называется чистосердечным признанием. А оно означает – смягчающее вину… А это приравнивается… всё равно, что к явке с повинной.

– В чем я виновата?

– Стоп. Шли мы, шли – и пришли. Опять всё сначала.

– Ничего я не…

– Ничего ты не… что не?

– Гордина, – развернулся к ней директор, – ты, давай, скажи нам быстренько, как оно было, и я отведу тебя в класс. О твоей пользе пекусь, а то сочинение не успеешь дописать, двойку получишь.

Лейтенант перебрал какие-то бумаги в своей папке, взглянул на часы.

– Давай-ка, девонька, все начистоту. Где, когда, сколько. Что ж ты у взрослых, занятых людей время отнимаешь. Знаешь, как оно нам дорого.

И он выразительно посмотрел на директора. Илья Аркадьевич взял со стола связку тетрадей и пошел к двери.

– Не буду мешать, – приложив палец к губам, почему-то шепотом сказал он, и вышел.

В коридоре, бросив тетради на подоконник, директор уперся в него руками и задумался, глядя во двор.

– Ах, шимпанзе, чего вытворяют, – покачал он головой.

Пятеро ребят, навалившись на металлический столб для волейбольной сетки, раскачивали его изо всех сил. На верхушке столба завис по-обезьяньи вниз головой их товарищ. Он кривлялся, что-то выкрикивая.

– Шатается, вот шимпанзе, столб уже шатается. Свалят же. Ну, деточки… Ты что делаешь? – постучал в окно директор, грозно глядя на ребят. – Дубина. Нет, не слышат. Свалят. Для кого стараешься, мне, что ли, волейбол их нужен. Сесть бы на него сверху, взять за уши обеими руками и подергать так из стороны в сторону. В кого они такие?

Через некоторое время дверь кабинета распахнулась, вышла Лариса вся в слезах и быстро побежала по коридору.

– Гордина, – окликнул директор, – куда ж ты, вернись?

Следом появился участковый – озабоченный, но довольный.

– Призналась, – помрачнел директор.

– А куда она денется, – развел руками лейтенант. – Следы под окном её, на мокром грунте ясно видны. Во вторник, на следующий день после кражи, видели её в магазине – скупала авторучки, фломастеры и прочую ерунду, ела мороженое, пила в школьном буфете сок. Дело ясное. Одно плохо – молчит, не признается. Упорная девонька, ничего, дожмем.

Участковый ушел. А директор отправился разыскивать Гордину. Она забилась в раздевалке за чьими-то пальто и, сдерживая себя, беззвучно плакала. Илья Аркадьевич положил ей на голову руку и погладил. Лариса сжалась, но продолжала стоять, уткнувшись лицом в пальто, и всхлипывала.

– Давай, успокойся. Вот напасть на нашу школу. В роно спросят, в области объясняй, еще дойдет до… Да, Гордина, Гордина, беда с тобой. Ну, ты не реви. Я вот, видишь, не реву. А на меня́ шишки посыпятся. Ты только за себя в ответе, а я за вас всех. И на возраст скидки уже нет. Ладно, успокойся, пережили мы много всего, переживем и это.

Илья Аркадьевич отвел Ларису в класс.

– Вот, возвращаю сей экземпляр в целости в сохранности, – сострил он, отпустив Ларисино плечо, шикнул на чьи-то смешки и ушел.

Гордина села на место, взяла ручку, но ничего не видела перед собой, кроме лица участкового – его золотистой шевелюры и веселых глаз.