Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

По убитой сотнями ног тропинке ползли муравьи двумя встречными цепочками, волоча на себе белые глыбы, подобно рабам на строительстве египетских пирамид. И Ляхову представилось, что и он вслед за муравьями побежит сейчас (или уже бежит) в их цепочке, а навстречу им в колеснице Фараон. И… может статься (осенило Ляхова), что это его продали братья в рабство, и он, конвоируемый в колонне через пустыню, споткнулся и, очнувшись, засмотрелся на тающее знойными пятнами солнце. И ему привиделись как мираж: и этот луг, и автобус, которым он ехал сюда, и город, в котором жил, и двадцатый век… будто он задумался лишь на одно мгновенье – и… на веки вечные.

…непробудные, дикие сны, и твоя одичалая прелесть…

Земля, усеянная осыпавшейся хвоей, мягко пружинила под ногами, особенно вблизи двух могучих сосен, розовато-струпчатые стволы которых гордо обняла своими темно-раскидистыми лапами (как невеста двух женихов) высокая ель. И чем дальше вглубь парка уводила тропинка, тем острее и приторней пахло грибами…

Опьяненная запахами Динка металась от одного дерева к другому, петляя среди худосочной поросли, упершейся хилыми макушками в шатровые кроны старцев, ныряла в обширнейшие заросли серебристого резного папоротника. Иногда она надолго пропадала в кустах, а Ляхов затравленно оглядывался, прислушиваясь, но в самый панический момент, ошарашив его внезапностью появления, Динка рыжей ведьмой выскакивала у него из-за спины, чтобы тут же нырнуть в прелую прохладу зарослей и опять с лаем кинуться ему навстречу. Она рычала, валялась в траве или, уткнувшись мордой в землю, что-то долго обнюхивала, а то, сорвавшись, как полоумная кругами носилась вокруг Ляхова, и её рыжее гибкое тело огненно мелькало среди кустов, будто её кружила по парку нечистая сила.

Он уже не пытался её догнать, не решался окликнуть, чтобы не помешать её первобытному дикому ритуальному танцу. Ляхов был убежден, что рано или поздно природа возьмет своё, и Динка из легкомысленной комедиантки, козой скачущей среди кустов, превратится в одержимую гоном грозную ищейку. И словно смилостивившись над ним, она вдруг встала, будто вросла в землю, повела носом, приняла охотничью стойку, пригнула к земле голову и быстро помчалась тропинкой к месту её пересечения со старой мощеной дорогой.

Ляхов бежал за ней, еще не смея ликовать, но уже мысленно рисуя себе Динку с пойманным зайцем в зубах… Через минуту, задыхаясь, он выбежал на дорогу.

Динка с довольной мордой, аппетитно причмокивая, уже чем-то закусывала. Ела она, не торопясь, как гурман, выбирая наиболее лакомый кусочек, аккуратно захватывая его передними зубами, словно барышня двумя пальчиками, относясь ко всему процессу – от обнюхивания до заглатывания – с ответственностью и обстоятельностью ученого, ставящего уникальнейший эксперимент. И так была этим захвачена, так ей было хорошо, что от немыслимого удовольствия она блаженно замирала, проглотив, как мусс растаявший кусочек, и жмурилась, думая о следующем, с загадочной улыбкой чеширского кота…

И только подумал Ляхов: «Убью гадину», как Динка уже волчком вертелась у обочины дороги, так и не почуяв опасности, бесшумно скользнувшей над ней черным мерседесовским кузовом.

Кусты… тропинка влево-вправо, нырк в ложбинку, за деревья, мимо поляны, на опушку и с горки, с ветерком, лугом, к остеклённой рифленым брусом автобусной остановке… что есть духу, не помня себя от страха… бежать, уносить поскорее ноги, пока не поздно, пока не видел, пока не знаю…

Вокруг ни души. Бросить в кусты и не найдет никто, пока не истлеет; и останется от случившегося только этот – едва ощутимый, сладковатый запах выхлопных газов…

Динка?.. Кто такая? Не помню, не знаю… Собака? Нет, не видел. Один, почему один? Потерял, потерялась, искал, звал…

…закружились бесы разны…

Ляхов был в пяти метрах от того места, где лежала Динка. Странно вывернув голову, она часто дышала, тряпичный язык влажно розово плескался в пыли, задние ноги мелко дрожали, судорожно подергиваясь.

В руке Ляхов сжимал поводок, на шее висел транзистор: «…особенно молодых шахматистов», – громко и бодро на весь парк вещал голос. А до этого… детям рассказывали о древнем Египте, о гробнице Хеопса. До этого… русские народные сказки. До этого… пели: «Уйду с дороги, таков закон». До этого…

Ляхов взял с собой транзистор машинально, по привычке, не умея долго оставаться наедине со своими мыслями – состояние для него неприятное и мучительное. Он тосковал, если ежеминутно не шла информация, не достигавшая сознания, если не звучала музыка, не затрагивавшая чувств, если не говорило, не пело, не учило, не грозило… «Тукмаков», – сказало радио, и он выключил транзистор… Тихо… тихо… тихо! тихо!! тихо!!!

Динка вскинулась, заметив Ляхова, рванулась к нему, пытаясь встать, и, повизгивая, забилась верхней половиной туловища, будто усилием передних лап старалась выбраться из узкой, вырытой под столб, глубокой ямы. Тело Динки казалось агонизирующим обрубком, из которого пыталась выскочить головой и передними лапами, та, здоровая веселая Динка.

В последние дни солнце припекало как-то особенно горячо и зло, жалило до зуда, как осенние мухи. Дорожка влево-вправо, нырк в ложбинку, за сосны, мимо поляны, на опушку и с горки лугом к автобусной остановке.

Ляхов бежал, согнувшись, едва удерживая на весу, вываливавшуюся из рук Динку. В висках затяжными толчками бухала кровь, такая же липкая и густая, как кровь Динки, засыхавшая у него между пальцев.

Если на улице было жарко, то в автобусе был сущий ад. В его дымящемся котле как грешники кипели в собственном поту пассажиры. «Ух, поджаривает», – обмахивался газеткой полный мужчина, охаживая себя со всех сторон, точно веником в баньке. Истекающие пóтом – затылки, лица, локти, коленки, спины и плечи наплывали, подталкивали, теснили, мяли, терлись, прикипали…

– Молодой человек, вы что, не знаете, что без намордника… (Странный, далекий голос, будто с небес, на самое ухо, среди воя, давки, сквозь оглушительную глухоту.) не разрешается возить без намордника… вы что, не знаете, в автобусе (будто с небес) … собаку (и на самое ухо) … возить без намордника…

Ляхов не слышал – слыша; он думал только об одном – доехать бы, успеть.

– А ну, выходите, – всерьез пристала к нему женщина-кондуктор с висячими у полных под мышек розовыми родинками. – Я не отправлю автобус…

И тогда Ляхов на секунду оторвал от Динки свою руку: ладонь была липкая и черная от крови. Кто-то в автобусе ойкнул, кругом зашумели. И вдруг всё задвигалось, исказились лица, расширились глаза и беззвучно раскрылись желто-розовые рыбьи рты. Одни кричали, что его надо высадить, он всех испачкает, другие требовали паспорт на собаку, кто-то стыдил, кто-то молчал, но по их глазам было ясно, чью сторону они держат.

– А почему стоим? Высадить его силой, и все дела, – услышал вдруг Ляхов из толпы хамски-спокойный голос, и будто чей-то упругий хвост, нащупав в давке, стеганул его по ногам.

На Ляхова стали напирать уже всей, сочащейся пóтом, массой сгрудившихся тел: «высадить, пешком дойдет, не дитя везёт, не сдохнет».

– В живодерню её надо везти, а не в лечебницу, – учил из толпы всё тот же бесстрастный, сытый, руководящий голос.

– Ах, поликлиника? Так это совсем в другой стороне. Вон, в новом районе, где была раньше деревня Марьино. Две остановки вернешься, и дуй налево.

На сером мглистом небе раскаленной монетой прикипело солнце, и будто отпечаталось у Ляхова на лбу выжженным тавро: так долго, горячо плавясь, стояло оно на всем пути – от шоссе до нового стерильно-белого здания ветлечебницы.

…Минздрав предупреждает…

– В порядке очереди, – встретило его в окошке постной миной лицо регистраторши.

…входящие, оставьте упованья…

Пещерный дух от сырой штукатурки распространялся на весь коридор, вдоль которого вытянулась из лиц-мумий живая очередь. Вывалив розовые языки в пузырчатых ошметках слюны, очередь дышала шумно, часто, закрывая пасти на короткое мгновенье, когда слюна сглатывалась, и опять, будто дразнясь кровавыми язычищами, дышала. Морды черные и голые, с обвислыми губами, плоские и рыжие, со сплющенными носами и улыбкой до ушей, словно вырезанной, как у «l’homme qui rit», квадратные и мохнатые, с висячими ушами, и стоячими ушами, и обрезанными ушами, длинные и узкие, как у меч-рыбы, мордочки бахромчатые и ссохшиеся в кулачок – разительно и карикатурно повторявшиеся в разномастных лицах хозяев, уныло, вслед за своими питомцами, оглядывавших Ляхова. Кошки, те даже не повернули головы, почивая на хозяйских коленях, – они блаженно хрумтели нутром, томясь под хозяйскими ласками. Только тупое равнодушие, самодовольство, презрительную жестокость выражали их глаза, и никогда, ни при каких обстоятельствах – жалость или грусть.

Перед ним приоткрылась белая дверь кабинета, вся в рельефных подтеках краски. Он успел почувствовать идущую из неё прохладу и увидеть яркий белый свет, но его тут же оттерли, заслонив «свет в тоннеле» широкой мощной спиной. Он осознал, что видит её – из ничего невидящего забытья, из давящей на уши глухоты, из обманчивого образа пилорамы, которой гундела за стеной ветлечебницы шоссейная дорога. И в тот миг, когда он, наконец, понял, что гундит шоссе, дверь, с извилистым рисунком подтекшей краски, закрылась. И опять накатила тупая маета ожидания. Только сморгнет промельк Динки под колесами, а он опять соринкой травмирует глаз, морг – и снова Динка, жующая в состоянии неземного блаженства, морг – и её обрубок, пытающийся усилием передних лап выскочить из собственного искалеченного тела. Минута блаженства – и корчащийся на мостовой обрубок. Ляхову кажется, что это не Динка столкнулась с машиной. Столкнулись два временных измерения: в одном – она всё смакует лакомый кусочек, поглощенная своим занятием, ни для кого, кроме себя, не существуя, а в другом – её агонизирующий обрубок у обочины дороги. И одна Динка не знает о другой…

Двери, приоткрываясь, всё заглатывали очередной симбиоз из человеко-животного. Темнело, зажгли люминесцентные лампы. Ляхов слышал влажные шлепки дождя, дробное перестукивание по стеклу, сдуваемых ветром струй, вой троллейбусов, подобный звуку сбрасываемых на город авиабомб… Он задыхался от запаха крови, псины и лекарств, пока врач, склонившись, долго и деловито колдовал над столом, проникая в сознание Ляхова волосатыми пальцами маленьких веснушчатых рук и тестообразным ухом с пучком рыжих волос.

– Она родилась в рубашке: ушибы, шок, порезы, а так всё цело.

IV

…на златом крыльце сидели…

– Не будет от неё толку, – рассудил тесть.

Мила возражала, но её тут же останавливал голос тещи:

– Ты слушай отца, слушай, он тебе худого не пожелает.

– Да, – продолжал мыслить погодя тесть, – собаку на инвалидность не переведешь. Ей пенсия не полагается. Одна обуза в доме. А в клинике может пригодиться, там трешку за неё дадут.

Мила пробовала протестовать, и опять её прервал голос тещи:

– Слушай отца, дочка, он знает, что говорит. Это не… (Ляхов не расслышал из комнаты – кто? Он лежал поверх одеяла, без сил, одетый, не зажигая свет) … переть её через весь город, животное мучить. Усыпить её надо было.

– А как на охоте с подранками делают, – делился ценным опытом тесть, – хвать головой о…

– Ну, уймись ты, – остановила его теща, – что ты такое несешь… А в клинику я бы её сдала, ей же лучше.

Ляхов встал к Динке. Она поскуливала и пыталась в забытье лизнуть ему руку.

– А хочешь, мы её заберем? – предложила теща. – У нас в саду есть конура, старая правда, но мы её подремонтуем. И пускай себе живет. Если написано ей на роду выжить, она выживет, а нет – и так помрет.

Ляхов, щурясь, приоткрыл дверь кухни: – Я собаку не отдам.

Теща с непроницаемым лицом перебирала на столе небольшую горку семечек, отделяя указательным пальцем хорошие зерна от сора. Тесть, обернувшись, склонил набок голову и с интересом посмотрел на него.

…на меня направлен сумрак ночи…

Ляхов стал плохо спать, боялся смерти. То он видел Динку раздавленной под колесами машины и пытался её судорожно оживить. То она бегала от него по улицам города и дразнила издалека, отпуская по его адресу препротивные шуточки. То её преследовал оголтелый старик с двустволкой, угрожая «в аккурат пристрелить», а Ляхов, разрываясь между непонятливой Динкой, выбегавшей на открытое место, и вооруженным пенсионером, убеждал старика, что никакой Динки нет в природе, и никогда не было, и поэтому она никак не могла бегать где-то здесь поблизости.

Динка часто скулила по ночам, и он сидел с нею, гладил её по голове и с тревогой прислушивался к её учащенному дыханию. Она засыпала, мучительно, с обостренной чуткостью реагируя на малейший шорох, на едва сместившийся на стене блик света, успокаиваясь только в полной тишине. Любой, самый отдаленный звук будоражил её воображение – от шума листвы и до мягкого удара в стекло бельевой веревки, раскачиваемой ветром. Она вскидывала голову, пыталась подняться на лапы – и билась, билась об пол и лезла в беспамятстве к Ляхову…

Она боялась остаться одна… Остаться лежать там, на дороге, целую вечность – и никого. Зашуршит сухим листом по асфальту легкий ветерок, ткнет им ей в морду – никого. Зайдет за деревья солнце, посвежеет, притупится боль… смотрит, смотрит во все глаза – никого.

И вдруг кто-то из-за кустов воровато высунется, – и, заметив, что жива, а он обнаружен – опять в кусты, и нет его, исчезнет на всю ночь, нет и утром, и целый день его нет. И опять на закате – глядь из-за кустов: лежит, шевелится – жива… И бродит вокруг, бродит. Она слышит: шуршание в кустах, осыпающийся под ногами дорожный гравий, невнятное бормотание.

Это полуобморочное состояние для Динки – её жизнь. Целыми днями неподвижно лежит она, уткнув в половичок морду, а застенок квартиры не расширяется дальше её утробного существования: чистым свежим ручьем бежит по кишкам урча желудочный сок; шумит шапкой тенистой зелени в набухших венах густая кровь; стынут на сквозняке скалистыми уступами окоченевшие конечности; оранжевым сиянием слепит глаза солнце сомкнутых век; и сновидения застилают сознание медово-липким забытьем. Головокружительные взлеты в стратосферу, откуда одним взглядом можно окинуть всего себя, сменяются трясиной тьмы – с единственным желанием сжаться до собственного нутра, как в нору забиться в свою утробу, стать маленьким теплым комочком из собственных внутренностей – еще ощутимым, еще беспокоящимся сгустком бытия…

Щелки век зарубцуются, живой комочек рассосется, вытопится маслянистой тьмой – несуществование.

…мы были разных два лица…

Однажды Ляхов проснулся после тяжелого дневного сна. В наступивших сумерках черным силуэтом виднелась у балконной двери Динка. Обвязанная бинтами, как гимназистка в белом праздничном фартуке, Динка поднялась, едва он пошевелил рукой, и медленно двинулась к нему. Подойдя вплотную, она легла мордой на край кровати и они с Ляховым оказались совсем близко друг от друга, почти нос к носу. Динка заглянула ему в глаза – до самого дна, так, что его качнуло и едва не стошнило от слабости; и вдруг ему стало как-то жутко, не по себе.

– Уйди, – тихо сказал он.

Но она и не подумала уходить, бровью не повела.

– Уйди, – повторил он строже и сам отодвинулся.

Но Динка упрямо тянулась мордой к его лицу. Она тяжело дышала.

– Мила, – закричал он тогда.

И что-то невразумительно долго мычал, не в состоянии ни ей, ни себе толком объяснить: зачем звал, и что, собственно, его так испугало.

…а мы глядим в окно без шторы…

Динка свернулась калачиком в кожаном кресле. Ей грезилось в полусне, будто Мила «умывалась» у себя в постели, подобно кошке, водя бледной бесшерстой лапой, задевая то один глаз, то другой, то нос, сморкаясь в синий платочек, вздыхая, и резким внезапным восклицанием выводя Динку из дремотного забытья. Полусидя, в подоткнутом под себя одеяле, вминаясь в белеющую увалом за спиной подушку, Мила натягивала на голое плечо ночную сорочку и жаловалась, морща губы и смаргивая слезы.

– Слышишь, как толкается? – поймав Ляхова за руку, она положила его ладонь себе на живот.

И он ощутил под ладонью толчки существа, упрямо стучавшего к ним из небытия, из космоса – в их затхлую сумрачную квартирку на такой-то улице, в таком-то городе, в такой-то стране. Здесь ему были уже заботливо уготованы: «распределители», «временные трудности» и «светлое будущее». Здесь все как один с чувством глубокого удовлетворения избегают собирать травы, ягоды, грибы и смотрят на деревья, цветы, землю, море – и на всё яже в них, как на смертников. Здесь разучились радоваться дождю – зловещий симптом! – и паникуют, словно их посыпают с неба смертоносным пеплом. Здесь по земле идут бульдозером и катком, оставляя за собой обширные асфальтовые пустоши, с жадностью выкачивают, высасывают, выжимают из земли все соки, истребляя леса с прожорливостью саранчи, выжигая в земной атмосфере озоновые дыры, – и не понимают, что их молчаливый заговор против окружающей природы – самоубийственен.

Ляхов ходил из угла в угол – босой, в пижаме, поглядывая в окно, в мутные бельма сумерек, всё более раздражаясь…

Мила всхлипывала, уяснив из его слов только одно: он не хочет ребенка.

Вдруг он перестал почесываться, машинально застегнув на груди пижаму, и норовил заглянуть как бы за раму окна, за мешавшее ему стекло. Рыжеватая поросль рóжками торчала над ушами вокруг обширной лысины, сонное губастое лицо смялось о стекло и воловьи глаза полезли на лоб.

– Идет кто-то? – заинтересовалась Мила. – К нам? На кого ты уставился?

«Иди ты… в монастырь», – едва не брякнул он известную всему миру цитату с собственным парафразом: «довольно плодить смертников». И мысленно повторил её еще и еще раз для обкатки, но она фальшиво пробренчала в нем внутренней речью и бесследно скатилась по очерствелой душе в немоту.

V

…незваный гость хуже…

– Глызин идет.

В кремовом плаще и в точно такой же кремовой шляпе. Остановился. В сумерках сверху: будто застывшее на противне безе. Снял шляпу, постоял у двери, оглянулся и вошел в подъезд.

…хорошо в краю родном…

Резкий смрад чужого подъезда, отторгаемый глызинским обонянием, ударил ему в нос. К своему зловонию нюх притерпелся, как не чувствовал, увы, и душок собственного тела.

Что можно, скажите, знать о себе, если даже собственный запах тебе недоступен. Для самого себя – кожа не пахнет: никакой запах, никакой голос, никакой взгляд, никакие манеры, никакая личность – таков человек сам для себя. В зеркале – это взгляд на себя со стороны: одобрительный или уничижительный, но как на чужого, и потому не убийственный: да, это как бы ты, но для других, а до других тебе нет дела. Ты, – со стороны, – словно чья-то жизнь тебя не касающаяся, проходящая от твоего «я» за тридевять земель. Да, доходят слухи, весточки, сплетни, фотографии – «вот он – я?» – и проходит жизнь: о ней можно посудачить, но её нельзя вместить – здесь и сейчас.

Скорей в лифт, торопился Глызин. Скорее нажать на одну из обуглившихся клавиш, подняться на нужный этаж, выскочить из дверей лифта, расписанных диаграммами, монограммами – и малограмотно.

– Дома? – и надвинувшись всей массой на Ляхова, уже успевшего переодеться в рубашку и брюки, он вдавил его в квартиру. – Чуть не задохся у вас в лифте. Решил нагрянуть без предупреждения, взять вас тепленькими.

…из-под города Мурома, из села из Карачарова…

Глызин был неправдоподобно физически развит. Его плотное тело бугрилось вздутьями мышц, будто накачанное изнутри. Одежду на нем распирало, стулья под ним трещали. Когда он слегка пожимал при встрече руку, казалось, что пальцы несчастного трощатся в его ладони в тугой жгут.

– А где же болящая? – крикнул он из прихожей, – почему не встречает? Вы что, хоккей не смотрите?.. Миннесотанордстарз – доходчиво выразился он, как выругался, – ну-ка, включим телевизор.

Он щелкнул тумблером, в ожидании застыв – полусогнутый, уставясь в телевизор, пока тот с утробной натугой не выплюнул на экран светящийся квадратик, который, одновременно разрастаясь и тускнея, мгновенно достиг размеров экрана, разбился о его рамку, погас и снова появился, но уже с устойчивым и четким изображением. «Вратарь даже не видел шайбу. Её уже отбил партнер. Аплодисменты вратарю».

Мила сморщилась и закрыла ладонями уши.

– А мы тихонечко сделаем. Можно и звук убрать, что нам его дурака слушать, так всё видно.

– Мне можно не вставать? – всё еще кривясь, как от кислого, спросила Мила.

– Лежи, лежи, – разрешил ей Глызин, доставая из портфеля две бутылки вина, пачку печенья и коробку конфет. – На, подсластись. Может немножко сухенького или муската?

– Не хочу. Нельзя ли тише, и свет, свет!..

Вместо верхнего света зажгли настольную лампу. Ляхов с Глызиным выпили по стакану вина, раскрыли пачку печенья. Ляхов знал: Глызин пожаловал неспроста. И точно, подъезжал он, подъезжал к нему и подъехал с предложением: за пять дней отработать двадцать концертов.

– Ты нам позарез нужен со своими мишариками-кошмариками…

– Я в отпуске, болен, и не хочу, – забеспокоился Ляхов, опасаясь, что наглое давление Глызина может вынудить его опять (как это было не раз) ему уступить.

– Я тебя вылечу, – плеснув в стакан вина, – успокоил его Глызин. – Это видишь? – и он показал Ляхову банкноту. – Что тебе медицина. Сразу на ноги ставит.

Глызин, хрюкая, хохотал фальцетным стрекочущим смехом, обхватив стол руками. Трикотажная сорочка в рубчик цвета сливочной помадки, с отложным воротником и тремя мелкими пуговицами из перламутра, обтягивала мощную грудь такой неестественной формы, будто Глызин, вдохнув и расширив грудь до предела, так и живет – не выдохнув. Навалившись на столешницу, он осклабился в смутном свете, падавшем на него сбоку от настольной лампы. Потрескивая, калилась вольфрамовая нить, прыгало напряжение в сети, мерцала лампочка, зыбля освещение, – и Ляхову показалось, что эта гора-человек движется на него, рассекая грудью столешницу, как Гулливер, подплывающий к берегам Лилипутии – и давит, дышит на тебя, сверлит глазами эта гора плоти, распаленная вожделением.

«Нет, тут не устоишь», – подумал Ляхов, – оплавишься, как свечка: такая энергия разом… ужас!»

– Не поеду. Меня деньги не интересуют.

– А искусство? Оно требует жертв.

– У нас всё требует жертв, – защищаясь, упорствовал Ляхов, – за что ни возьмись, всё хочет жертв. А я хочу спать. Хоть в отпуске выспаться.

И вдруг Глызин побелел, вскрикнул и подскочил на стуле.

…явление Глызину болящей Динки…

Из-под стола, потягиваясь и зевая всей пастью, выползла заспанная Динка. За нею волочился длинный конец бинта, которым Ляхов, как заправский санитар, её перевязывал.

– Я думал, бог знает что: змея или крыса… Шмыг у меня под ногой, шмыг, – растерянно лопотал Глызин с округлившимся лицом и всё таращился на Ляховых с неподдельным изумлением.

– Пожалуйста, можно без ора, – жалобно застонала Мила.

Всё это время она беспокойно ворочалась с боку на бок. Их присутствие томило её, хотя они и говорили вполголоса, даже прикрыв газетой настольную лампу.

«Тсс», – Ляхов с Глызиным сделали приличествующие моменту лица и приложили пальцы к губам.

«Это ваша?» – жестом спросил Глызин, и показал: «Во, собака!»

Динка уже восседала у стола, с интересом уставившись в Глызина, как тот в экран телевизора, и провожала глазами каждый кусочек печенья, который тот отправлял себе в рот.

– На. – Глызин взял из пачки печенье и протянул Динке. (Ляхов, протестуя, замахал руками) «Что?» – не понял Глызин, задержав печенье в воздухе, но Динка, вспрыгнув, уперлась ему в живот передними лапами и изо всех сил уже тянулась мордой к печенью.

– Назад! – крикнул ей Ляхов. – Фу! Ты что делаешь! – Это уже Глызину, и снова Динке: – Фу!

Динка рыкнула. Глызин виновато посмотрел на Ляхова и сунул ей печенье в пасть.

– Взбесилась она, что ли? – испугался он не на шутку.

– Просто выздоравливать стала, – угрюмо объяснил Ляхов.

…Динка, и немножко нервно…

«А ясности всё нет» – заголовок статьи в местной газете на бачке унитаза – читал, и уходил. И когда опять оказывался в туалете, снова машинально пробегал заголовок глазами: «А ясности всё нет» – и другой раз, и третий… и даже вслух, глядя на газету: «А ясности всё нет».

Потом глянет на себя в зеркало: ну да, скажет, полысел, потолстел. Жизнь есть жизнь – не в этом дело. Отбит к ней вкус, вот что плохо. И уже ничего не вернуть, если желудок с детства испорчен патокой. И отрыгиваешь потом эту патоку полжизни с позеленевшими иллюзиями и не переварившимися мечтами. «А ясности всё нет».

Динка терлась о косяк двери зажившей раной, повизгивая и сладострастно выталкивая из пасти язык. Ляхов, поймав её в коридоре, зажал между ног и занялся перевязкой. «Дергаться будем или лечиться», – прикрикнул он, мельком бросив взгляд в комнату. Глызин подсел со стулом к кровати и что-то нашептывал Миле доверительным голосом, не терявшим своей зычности даже в интимном разговоре.

– Ну, мы учились вместе… (нрзб.) У меня звание, я директор… Скажи, директор – это же должность, правда?.. А он ничего не добился, вот он и психует, пускает пузыри, гальванизирует…

Рука Глызина белым жирным крабом боком-боком заползла к ней под одеяло, взобралась на сахарную коленную чашечку, замерла, засучила лапками и поползла по горячему бедру, шевеля усами и ощупывая клешней дорогу. Наткнувшись на что-то ажурное, сборчатое, с тугой резинкой, забегала туда-сюда, как бегает всякая живность вокруг препятствия, ища в нем лаз либо уступ, чтобы, зацепившись, перемахнуть через него.

– Мы уходим, – крикнул Ляхов в комнату.

Глызин поднялся и стал прощаться. Мила накинула халат, провожая его до двери.

– Так ты поговори с отцом, – напомнил ей Глызин. – У этого круга связи прочные, до самого бессмертия, – сострил он, склабясь, – и там они друг дружку устроят и тут своих не забывают. Вот как надо жить, – обернулся он к Ляхову, – а ты меня не хочешь уважить, и всего-то два десятка концертов. А я ведь в долгу не останусь. Я с детства усвоил: за всё надо платить. А то ходят, клянчат: сделай, сделай, – ну сделаешь… и спасибо не услышишь. Нет, я не такой: не обижу и подарочком не обнесу. Человек поработал для меня – надо отблагодарить. А я поработаю, меня отблагодарят – так жить можно.

– А ясности всё нет, – буркнул себе под нос Ляхов.

VI

…в поле бес нас водит видно…

Поздним мо́росным вечером фонари разбили вдоль улицы шатры. Глызинский кремовый плащ, удаляясь, то линял до мерцающей белизны, вываливаясь из светового пятна, то пересекал его серой покатой спиной.

«В понедельник пришлю автобус, будь готов», – и он воздел на прощание руки.

Ляхов брел за Динкой, переходя из одного светоструйного шатра в другой, казавшийся вблизи разоренным и покинутым, будто выгоревшим дотла, но впереди струился следующий – и манил к себе издали обманчивым уютом призрачных стен; и они с Динкой спешили на его свет, как летят насекомые в ночи на горящую лампу, а перешагнув его порог, кружили вокруг столба, как на «пепелище», пока Динка рыскала взад-вперед, отбегая и возвращаясь, не торопясь выйти из зоны пристолбнячного помрачения.

И снова неутоленное чувство волочило Ляхова дальше, помимо воли, подобно тому, как в юности его мысленно влекло от женщины к женщине, – золотоструйной, загадочной, «самой ветреной», «шамаханской», что вдруг «за руку взяла и в шатер свой увела».

…по белу свету я бродил и мой… /тук-тук/ со мною…

В одной редакции, куда он часто захаживал со своими рукописями, его вдруг спросили: не пишет ли он пьес? Он – голодный, бездомный, без копейки в кармане был готов написать даже портрет маслом, а не то, что пьесу. Сердобольная редакторша рассказ у него не взяла, но порекомендовала Ляхова в литчасть театра. И началась новая жизнь. Ему платили зарплату, он общался с драматургами, рецензировал их пьесы, мог сколько угодно сидеть на репетициях в полутемном зале рядом с режиссером, обсуждать и передавать его замечания актерам, когда тот был не в духе. И это примирило его с неудачами, бездомностью, бесцельностью его жизни. Актрисы липли к нему, надеясь выудить мнение «главного» о них, или хотя бы невзначай донести «главному» на подруг по сцене. Не жаловала его только одна – с томным взглядом и губками бантиком. Можно было бы сказать, что она милая, если бы не налет слащавости в её манерах. Впрочем, её и в самом деле звали Милой. Нельзя сказать, что её не любили, но заметно сторонились.

Как-то режиссер объявил, что хочет поставить Булгакова. «Я мечтаю о «Собачьем сердце» – признался он. «Вы читали?» – спросил он у Ляхова. «Вы и не могли читать, повесть под запретом». И тут, когда все стали расходиться, Мила шепнула ему на ухо: «я вам принесу». И, действительно, на следующий день он, не веря глазам, держал в руках истрепанный машинописный экземпляр повести. Мила и дальше продолжала снабжать его запрещенной литературой. Откуда у неё эти книги, и почему она не боится открыто их давать – он об этом не думал. Мила по-дружески оказывала ему и другие мелкие услуги. Он привык к этому, привык и к ней.

Однажды на гастролях во время дежурства на спектакле он почувствовал тошноту, поднялась температура, его колошматило. Не дожидаясь финала, он ушел в гостиницу, и рухнул в одежде поверх одеяла на кровать, не в состоянии даже приподнять голову, будто стеклянную и расколотую пополам. Актеры, навестившие его после спектакля, помогли ему раздеться, уложили в постель, а Мила вызвалась присмотреть за ним и при необходимости вызвать «скорую». Но «скорая» не понадобилась. Мила отпаивала его какими-то снадобьями и он, в конце концов, уснул. Проснулся – она рядом: сидит на постели, смотрит на него. Это было так великодушно с её стороны, что у него от слабости и благодарности выступили слёзы. Она их слизала теплым язычком. Он протянул к ней руки, она припала к нему. Он обнял – ну, и дальше всё известно. Он не помнил, как её раздел, стараясь ничем не выдать себя, что дрожит от волнения, а она лежала и смотрела с улыбкой, мол: и что это будет? И как бы говорила ему: ну, давай, решайся, не жди от меня помощи, не ищи у меня одобрения, бери всё сам. Ей было любопытно, с чего он начнет: как переступит через деликатность их почти пуританских отношений, доверительные разговоры о высокой «материи» и злосчастную стыдливость; какими ласками, приемами будет возбуждать её чувственность; как заставит её забыться, потерять голову, отдаться ему. Её трезво-любопытствующий взгляд не менял своего выражения, даже когда она стонала, искусав себе губы, кривя их и растягивая в сладчайшей муке. Мила всегда подсматривала за ним, будто чужой глаз подглядывает из-за портьеры, и последняя их крепость – тайна интимной близости – пала, оказавшись мифом, как и тот – впереди – ближайший к нему хрустально-искрящийся перронный шатер, внутри которого (на путях между рельсов) кантовались, воркуя, два облезлых тощих голубка.