Читать книгу "УГОЛовник, или Собака в грустном углу"

Рассказы о детях

Играем в Тома Сойера

В этот день Алька играл с девчонками в «вышибалы». Ещё утром во двор забегал Женька похвастаться, что уходит с мамой в магазин за новой формой для школы, ушел и с того времени не появлялся,

Перед Алькой прыгали и кривлялись девчонки, а он старался их выбить из круга мячом. Если Алька не попадал, девчонки строили ему рожицы и показывали язык.

Вдруг кто-то толкнул Альку в спину и едва не сбил с ног.

– Бежим, – услышал он Женькин голос.

Женька, уже переодетый в свой обычный домашний костюм – заплатанные штаны и линялую футболку, бежал в сторону Алькиного подъезда и на бегу жевал захваченный из дома бутерброд.

– Нет, нет, нет, – наперебой запротестовали девчонки, перегораживая Альке дорогу, – надо доиграть, какой хитренький.

– А куда? – ничего не понимая, закричал он Женьке.

– К тебе, там по телевизору Тома Сойера показывают.

От радости у Альки перехватило дыхание, будто он залпом выпил в жаркий день целый стакан лимонада. Тут же замелькали перед ним кадры из фильма: умоляющее лицо Бекки Тэчер, вплотную придвинувшись к Тому, она просит его: «Ну, покажите, что вы там написали, ну, пожалуйста», а Том отказывается, а сам всё больше и больше сдвигает с доски руку, открывая бьющие по сердцу слова: «Я люблю вас».

– Ты же обещал, – заверещали девчонки, а хозяйка мяча, полная, пучеглазая, с круглым доверчивым лицом – заплакала.

– Да ну вас, – Алька отбросил мяч и помчался за Женькой.

«Слёзы стояли в разгневанных глазах Бекки, смущенной и красной от обиды»…

И Алька бежал, чтобы успеть к началу, когда она появится на экране.

– Ну и распрекрасненько, – крикнули ему вслед девчонки, – обойдемся.

Перепрыгивая через три ступеньки, ребята взлетели на пятый этаж и громко забарабанили в Алькину дверь. Им не открыли. Они постучали еще раз. Тишина. Сгорая от нетерпения, они колотили в дверь руками и ногами.

– Никого нет, – едва дыша, пролепетал потрясенный Алька.

– Может, мама спит или в ванной стирает?

Ребята так дубасили в дверь, что соседка напротив не выдержала и выглянула на площадку.

– Вы чего безобразите?

– Мы домой не можем попасть.

– Там фильм, Том Сойер, по телевизору.

– А у вас есть телевизор? – спросил у неё Женька.

– Сначала, мальчик, надо здороваться.

– Здравствуйте, тетенька, – сказал Женька.

– Здравствуйте, тетя Лиза, – с готовностью поздоровался Алька.

– Я видела, как твоя мать ушла с сумкой минут пять назад.

И соседка исчезла за дверью.

– А телевизор! – завопил Женька.

– Нет у меня телевизора, – услышали они из-за двери.

Алька заглянул в замочную скважину, дернул за ручку, от досады пнул дверь ногой и ни с того ни с сего набросился на Женьку.

– Ну, что стоять! Пойдем куда-нибудь!

– Некуда идти, – проворчал Женька, – если б у меня был телевизор.

Они спустились в подвал, сырой и промозглый, и вышли по разбитой каменной лестнице во двор. На пороге их встретил тягучий летний зной. От резкой перемены температуры оба расчихались, ощущая, как тело продрали мурашки, будто в голову ударили пузырьки газированной воды.

– Алька, смотри, окно у тебя открыто.

– Открыто, – уныло отозвался Алька.

Он, не отрываясь, следил, как вечернее солнце, пройдя над колодцем двора, медленно скрывалось за ослепительно плавившейся крышей соседнего дома. Вот сейчас оно уйдет за железные скаты, прохладная тень выползет из щелей и поглотит двор. Только окна его квартиры еще долго будут желтеть, отражая уже невидимое снизу солнце.

– А помнишь, как они с Геком по кладбищу ходили?

– Помню, – сказал Алька. – А как негра спасали? Пещеру?..

– Помню, – вздохнул Женька.

– А почему они ничего не боялись?

Женька задумался.

– Они же были Томом Сойером и Геккельбери Фином.

– А давай и мы с тобой будем: я – Томом Сойером, а ты – Геккельбери Фином, – предложил Алька.

– Это было бы здорово, – согласился Женька.

– А что бы мы тогда сделали? – гадал Алька.

– В окно влезли бы, вот что!

– Как это? – ошарашено смотрел он на Женьку.

– Очень просто. По пожарной лестнице, а там бы прицелились – и прыг в квартиру.

Алька, запрокинув голову, посмотрел, куда показал пальцем Женька, и отвернулся.

– Не перепрыгнем, свалимся.

Они долго молчали, мысленно прикидывая, с какой ловкостью им предстоит, хватаясь за створку окна, впрыгивать в комнату – и не сорваться.

– А если рама оторвется? – спросил Алька.

– Тогда тебе крышка.

– Почему мне?

– Ты же полезешь, Том Сойер. Я не могу в чужой дом лезть.

– Угу, – с гордостью согласился Алька.

Ему польстило, что Женька даже не сомневался в его решимости влезть в окно таким способом. «А что тут особенного? – размышлял он, – раз, два, добрался до верха. Уцепился левой рукой за створку окна, дотянулся правой ногой до подоконника, и – раз, соскочил в комнату – и всё». Но когда он представил, что под ним будет пять этажей пустоты, неприятным холодком предостерегающе потянуло под ложечкой.

– Интересно, что там сейчас идет?

– Пока мы тут будем возиться, там всё уже кончится, – нервничал Женька.

– На, лезь, если спешишь, – вдруг разозлился Алька и уступил ему место у лестницы.

– Что, страшно?

– Мне?

Алька крепче обхватил ладонями ржавую перекладину.

– Сейчас… Ну, чего ты! – крикнул он на Женьку

Но Женька не проронил ни звука. Он терпеливо ждал, когда Алъка начнет подниматься. Он понимал, что если Алька сделает сейчас хоть один шаг, отступать будет поздно. Или немедленно отказаться или ему придется лезть до конца.

– Тогда… дай я сам полезу.

Женька ухватился за верхнюю перекладину, но Алька молча оттолкнул его и полез.

«Я Том Сойер, – твердил он себе, все выше и выше поднимаясь по ржавой пожарной лестнице, – мне страшно, а ему нисколечко, никогда».

– Алька! – услышал он Женькин голос, – самое главное не смотри вниз.

Но Алька не отозвался, он не спеша продолжал взбираться вверх, минуя второй этаж, третий, и твердил: «Я Том Сойер, главное не смотреть вниз». Но чем настойчивей он уговаривал себя, тем сильнее его тянуло взглянуть, что же там осталось внизу. От страха Алька с силой зажмурил глаза и камнем полетел в бездонно-красноватую муть. Он уже видел себя сорвавшимся вместе с оконной рамой, выдранной из петель, но глаза в испуге открылись, подхватив его у самой земли, и молниеносно подбросили вверх, на четвертый этаж, мимо которого он поднимался в эту минуту.

Алька заторопился, его нога судорожно чиркнула по перекладине – и что-то омерзительное ухнуло внутри, будто в его животе внезапно открылась пропасть.

– Держись! – завопил внизу Женька. И от его крика Алька замер, прижавшись потным лбом к холодной лестнице.

Наконец, он с трудом разжал непослушные пальцы и полез выше. Перед ним уже маячил пятый этаж, и теперь спускаться было бы страшнее, чем подниматься. Теперь вперед, только вперед,

– Главное не смотри вниз, – предостерегающе кричал с земли Женька.

Но Алька и не смотрел. Там, в окне, куда ему надо было забраться, томится узник, который ждет от него помощи. И никто в мире, кроме Альки, не в силах спасти его. Кто там был, Алька не знал. Может быть, тот негр, за которым гнались рабовладельцы, а, может быть, отец, схваченный вражескими солдатами, и он его спасет. Как обрадуется мама, она думает, что отец погиб. Сейчас ночь, надо действовать как можно тише. Так тихо, чтобы ни один звук не потревожил спящих часовых. И Алька думал только об этом. Осторожность, с которой он встал на ржавый брус, крепивший лестницу к стене, и примеривался к окну, помогла ему забыть о той леденящей сердце высоте, на которой он собирался запрыгнуть в комнату.

Мертвая тишина на секунду сковала все вокруг. Подоконник на расстоянии вытянутой руки и лестница, за которую он держался, – вот всё что знал он в эту секунду. Ржавая перекладина, створка и подоконник. Где-то в глубине двора раздался визгливый девчоночий крик «пали-стукали», за соседним окном мелькнуло чьё-то испуганное лицо. Алька покачнулся, сделал шаг по железному брусу, увидел в проеме окна их комнату, показавшуюся ему отсюда чужой и незнакомой, на полу пятна заходящего солнца, стол посередине, телевизор, на подоконнике забытая чашка с вишнями. «Только бы не споткнуться о чашку», – пронеслось в голове. Скрипнула створка окна, посыпалась из-под ног старая штукатурка, что-то резко оборвалось в груди, ударил в голову липкий жар, рванулось в смертельном страхе тело, и Алька услышал, как мгновенье спустя, оно тяжело шлепнулось в комнате об пол голыми пятками.

Пол в этом месте был теплый, за день нагретый солнцем, а в комнате – прохладно и тенисто, как бывает в зной под густой кроной в саду. Кто-то громко барабанил в дверь. Он поднялся с четверенек. Во всем теле чувствовалась неприятная слабость, руки и ноги непослушно тряслись.

В дверях стоял Женька. Он сиял. Изо всех сил шлепнул Альку по спине и, восхищенно оборачиваясь, что-то выкрикивал, бросившись к телевизору.

С экрана глянуло на Альку испуганное лицо Тома Сойера. Его за что-то наказывали.

– А-а, вы уже у телевизора, я так и знала, – тяжело дыша, говорила Алькина мать, ставя на пол тяжелые сумки и обмахиваясь носовым платком. Её полное курносое лицо искажала серая гримаса усталости.

Она унесла сумки. Переоделась в домашний халат. И Алька услышал, как застучал на кухне нож, загремели кастрюли, зашумела о раковину вода.

На экране дети блуждали по какой-то мрачной пещере, и Алька слышал, как кричали во дворе девчонки, трезвонил звонок велосипеда, где-то громко играл приемник и высокий тополь шелестел за окном листвой, уже местами тронутой желтизною.

– Ребята, а как вы сюда попали?

На пороге комнаты с ножом в одной руке и с неочищенной картошкой в другой стояла мать Альки.

– Мы?.. – Женька запнулся и посмотрел на Альку.

– Мне помнится, я уходила, вас дома не было.

На экране плакала девочка. Под темными сводами пещеры колебалось пламя факела, скользили чьи-то длинные тени.

– Мы там были… на балконе, – соврал Алька.

Мать недоверчиво оглядела ребят, припоминая всё, что с нею было до того, как она ушла в магазин, и, недоумевая, вернулась на кухню,

– Только не вздумай болтать, – шепотом предупредил Алька.

– И перестань лыбиться, – пригрозил он, и Женька в первый раз спасовал перед ним.

– А ну-ка, мальчики, говорите правду. Как вы сюда попали?

Рядом с Алькиной мамой в дверях стояла соседка по лестничной площадке.

– Они так стучали, – жаловалась она, – у нас маленький ребенок, он только уснул, я просила, стыдила – ничего не помогло. Уж вы как-нибудь воздействуйте.

– Как вы сюда попали? – нервно повторила свой вопрос Алькина мать.

– Ну, я пойду, – сделав свое дело, зашаркала к двери соседка, и уже с порога добавила, – а по крышам лазить нехорошо. Нехорошо.

– Постойте, – остановила она соседку. – я не оставляла у вас ключ?

– Это я, – вдруг вскочил Женька.

– Что, ты?

– Влез сюда.

– Что значит влез? Если вы мне сейчас же не расскажете, как вы без ключа попали в дом, я выключу телевизор.

– Не надо, мама, – закричал Алька, когда мать направилась к телевизору. – Это я, я больше не буду… никогда!

– Что не будешь?

– Лазить в окна.

– Они в окно забрались, – объяснила соседка. – Не хотела вас пугать, но… Я видела своими глазами.

Алькина мать подошла к окну и посмотрела вниз.

– А как же вы забрались? – спокойным, тихим голосом спросила она у ребят.

– По пожарной лестнице, – радостно похвастался Женька. – Это всё он, я бы так не смог.

– Зачем?

– Мы играли в Тома Сойера.

Соседка всплеснула руками.

– Вы слышите? Это что же значит? Теперь и на пятом этаже не оставь окно открытым? Сегодня они к себе в квартиру влезли, а завтра по чужим начнут…

– Мама, – испуганно попятился от матери Алька, – мамочка, не надо, тебе будет плохо, не надо!

Соседка с удовлетворением наблюдала за ними.

Женька шмыгнул в дверь.

Алька, жалобно глядя на бледную растрепанную мать, пытался её остановить, а, когда ему это удалось, усадил на диван. Соседка принесла из кухни мокрое полотенце. Алька открыл аптечку. В комнате запахло лекарствами. Стало жутко и душно.

А на экране, ни на минуту не стихая, продолжалась погоня: хрипели лошади, валились от усталости люди и ловкий, бесстрашный Том стремительно переплывал на утлой пироге бурную речку.

– Скорее, Том, скорей!

«Ему что… – оглянувшись на экран, с тоской подумал Алька, – они там, что хотят, то и делают… а мне нельзя… нельзя… у меня же – мама».

1979

Осенний жор

I

На задворках железнодорожной станции стоял пригородный поезд.

– Он тут тыщу лет стоит, – подозрительно оглядел состав Алька.

– Скажешь тоже, – отмахнулся Женька, запыхавшись и приседая под тяжестью сумок. – Вон бабка в вагон садится, значит поедет.

Они свалили в ближайший тамбур свою поклажу и, запаренные, плюхнулись на подножку.

– Я говорил: ну их, одеяла, – выдавил из себя обессилевший Алька.

– Мать велела.

– А нам еще рыбу назад тащить, забыл?

Собираясь на рыбалку, они оговорили каждую мелочь, и самым необходимым из рыболовного снаряжения были корзины для их богатого улова.

Всё утро до обеда ходили они вокруг Алькиной матери, варившей на кухне в медном тазу варенье, и с изощренным детским упорством упрашивали её отпустить их на рыбалку.

«Далеко собрались?» – поинтересовалась она.

«На Донец».

«А вы, мальчики, часом не того? Кто вас отпустит за 30 километров, поездом, да еще на ночь глядя?

«А мы с ночевкой», – успокоил Женька.

«С ночевкой? Да вы что? – опешила мать от такой наглости. – А ну-ка, марш обедать, и не морочьте мне голову».

«Да мы не одни, – вцепился в неё Алька, – мы с Женькиным братом. Он палатку возьмет, одеяло, подушки. Правда, Жень?»

«Правда, – соврал тот. – Мой брат учится в институте. Он стипендиат.

Слово «стипендиат», видимо, произвело на мать впечатление.

«Мы, знаете, как за ним смотреть будем», – обещал, заглядывая ей в глаза, Женька и строил при этом такие умилительные рожи преданности и любви к Альке, что редкая мать смогла бы перед ним устоять.

Крючки и леску Женька выпросил у брата. Удилище вырежут прямо на месте. И сразу же после обеда, подхватив тяжелые сумки и одеяла, они помчались на вокзал.

«Какой там спать, – восторженно кричал Алька, – зачем нам одеяла. Мы костер разведем. Уху сварим. И всю ночь будем есть горячую уху. Вот жизнь – свобода».

Привокзальные постройки с удушливым городским воздухом исчезали из виду, а лица ребят блаженно окунались в свежий, треплющий волосы упругий поток встречного ветра.

– Ура-а-а! – орал Алька. – едем, ура, едем!.. А вдруг не будет рыбы?

– Что? – перекрывая шум поезда, орал Женька.

– Рыба не клюнет.

– Клюнет. У них сейчас жор. Значит, рыбы полно, понял?

– Понял, – орал от полноты счастья Алька.

Небо, местами затянутое облачной вязью, было ясным, а солнце, катившееся к горизонту, светило жарко и весело.

– Как думаешь, будет дождь? – насторожился Женька, глядя на легкую пелену, затягивавшую небо.

– Какой там дождь, – отмахнулся Алька. – К вечеру всегда так бывает.

– Успеть бы к вечерней зорьке.

На полустанке, покинув поезд, ребята зашагали уже отцветшим лугом к реке. В общей вечерней свежести на них дохнуло внезапно резким холодом и в нос шибануло острым запахом тины. Показалась и сама речка.

Уже не сдерживая себя, они помчались к ней по глинистому берегу, побросав сумки, сбрасывая на ходу сандалии, с восторгом ощущая, как горячая пыль струйками бьет между пальцев. Речная волна плеснула на грязные ступни.

– Смотри, какими они стали чистенькими, – поболтал ногой Алька в реке.

– Что, холодная? Это тебе не в фонтане лягушек давить, тут тебе настоящая стихия.

Женька сбросил одежду.

– Эх, знай наших, – душераздирающе крикнул он и с разбегу бултыхнулся в воду. – Давай сюда, – отплевываясь, махал другу Женька с середины реки.

Алька нехотя разделся.

– Ну, где ты! Давай ко мне, – вынырнув, кричал Женька, – смотри, как здесь здорово.

Алька отошел подальше, состроил зверское лицо и со всех ног кинулся к реке. Но в последний момент, когда, казалось, он неминуемо плюхнется в воду, ноги сами собой резко свернули в сторону и он, запыхавшись, рухнул в песок.

Женька вразмашку уже плыл к берегу, фыркая и отдуваясь, как тюлень.

– Смотри… куда ты? – одной рукой призывно махал Женька. – Смотри, что у меня…

Алька пятился, высоко поднимая ноги, чтобы не замочить брызгами трусы. Его вытянувшаяся фигура и чуть приподнятый в сторону Женьки нос замерли в ожидании.

– А чего у тебя там?

– Скорей, иди, ой, ой, уходит, – вопил Женька, что-то с трудом удерживая в руках.

– Где, где?

Алька подался к нему, низко наклонившись, и, тут же цепко пойманный Женькой, повалился в речку.

– Ах, – судорожно хватая ртом воздух, бессмысленно таращил он глаза.

– Трус, – услышал он Женькин приговор.

– А ты… – задохнулся Алька от обиды, – медуза Горгона.

Но Женька уже отплыл на глубину, и оттуда, передразнивая его, хохотал, вытягивая вверх руки и погружаясь с головой в притихшую речку.

Первое острое ощущение холода сменилось блаженством. Вода, теплая, зыбкая, бережно поддерживала Альку и слегка покачивала, если он отрывался пальцами от дна.

– А хочешь, я речку переплыву, – осмелев, крикнул он Женьке.

– А ну, давай, посмотрим.

– Давай, смотри.

Алька бросился в воду, и она закипела вокруг него, сокрушаемая беспорядочными ударами рук и ног. Он и не заметил, как отплыл от берега и барахтался уже на глубине.

– Давай, давай, – подзадоривал Женька, – немного осталось.

Алька открыл глаза и ужаснулся – до противоположного берега было еще далеко. Ноги судорожно вытянулись в поисках дна и опять исступленно забились о воду. Левую ступню что-то горячо обожгло, ею стало трудно двигать. Силы кончались.

– Поворачивай назад, – услышал он Женькин крик, – хватит, доплыл, верю.

Сладкое изнеможение овладело Алькой, заволакивая сознание: он хлебнул раз… два… стало ясно – он тонет. «Тону!» – беззвучно крикнул он, и почувствовал, как его тут же потянуло вниз. Что-то холодное заползло внутрь и тисками сжало горло: «тону» еще раз хотел он крикнуть и вдруг сильный толчок в спину вытолкнул его на поверхность – кто-то, больно вцепившись, тащил его за собой. Алька хотел отмахнуться, стряхнуть его с себя, но уже не было сил.

– Вставай, вставай, – кричал Женька, – тут уже мелко.

Алька почувствовал под ногами дно и встал.

– Ну, как, здорово? – спросил он, вздрагивая от привязавшейся икоты.

– Здорово, – набросился на него Женька. – Дурак… не умеешь плавать, не лезь…

– Кто, я?.. пусти, – вырвался он из крепких Женькиных пальцев, – если б не ты… я б уже давно там был…

– Ага… там… на дне… рыбок кормил, – кричал ему Женька, – доведешь ты меня до белого колена.

– Не колена, а каления, – машинально поправил его Алька.

– Да хоть пупа, – заорал Женька не своим голосом, – я твоей матери слово дал… А сам чуть не утопил.

– Я? – ошалело смотрел он на Альку.

– А кто меня в воде за руки хватал?

– У-утопленник, – не найдя ничего более обидного, от души выругался Женька. – Выходи. Нам еще червей копать

Стуча от холода зубами, ребята выбрались на мель и там улеглись, оставив торчать из воды только головы. Воздух быстро остывал, лежать в воде было теплее. Всплескивая под носом, река попахивала тиной и нежно их ласкала. На какое-то мгновенье ребята замерли – такая стояла вокруг тишина – и с открытыми ртами смотрели туда, где, коснувшись горизонта, уходило малиновое солнце.

– Скоро стемнеет, – спохватился Женька.

Он с шумом перевернулся и прополз по дну на одних руках. Следом за ним, проделав тоже самое, вылез на берег и Алька. Они отжали в кустах трусы и полезли в заросли копать червей.

– Копай здесь, – шепнул Алька. – Тут сыро, они это любят

Женька крепче сжал детскую лопатку, которую еще утром выпросил у младшей сестры, и стал копать. Из разрытой земли остро и приторно запахло грибами. Женька пыхтел, пробиваясь сквозь толщу травянистой паутины, по-стариковски покряхтывая и прыгая на корточках вокруг расчищенного пятачка. Наконец удалось отвалить черный ком земли, будто червями унизанный белыми отростками корешков. Еще один и еще. В жирной влажной каше пульсировали настоящие бледно-розовые черви. Извиваясь, они то сжимались гармошкой в толстые с палец фасолины, то вытягивались в тонкие нити неимоверной длины.

Алька до ужаса боялся червей. Ему казалось, стоит к ним прикоснуться и они пиявкой вопьются в кожу. Но не показывать же свой страх Женьке. Он мужчина, а черви, охота, рыбалка, ночевки в лесу – всё это мужское дело, и если он не может взять в руки обыкновенного червя, то на что он вообще годен. Алька открыл пустую банку из-под леденцов и двумя пальчиками мужественно схватил червя за кончик. Тот резко сжался гармошкой. Алька невольно вскрикнул, брезгливо стряхнув его, передернувшись от омерзения. Женька бросил ковыряться в земле.

– Черт возьми, выскользнул, – объяснил ему Алька, зажав червяка в ладони, ощущая, как кишки подбираются к горлу.

– Что уставился? Э-э-э, – показал он Женьке язык, и вдруг, раскрыв ладонь, смело поднес червяка к своему лицу. – Смотри, какой жирный. На него – во какую рыбу можно поймать.

Алька сунул червяка себе под нос, зажав его там верхней губой, и растянул за оба конца.

– На кого я похож? – отчаянно прогнусавил он, с вызовом глядя на Женьку, – нет, скажи – на кого?

Женька хотел сказать «на барана», на которого кудрявый Алька был сейчас похож, но только хмыкнул

– Пока мы тут возимся, совсем стемнеет.

– Сам ты копаешься, – восторженно вскрикнул Алька, радуясь той внезапной легкости, с которой он обманул Женьку и свой страх, и стал одного за другим швырять червей в банку. Затем плотно надел крышку, и ребята занялись удилищами.

На тоненьких концах срезанных прутьев туго завязали леску. Пристегнули поплавок, привесили грузило. Осталось прикрепить крючки, но это оказалось самым трудным. Леска не слушалась и выскальзывала из мокрых дрожащих пальцев. Но и с этим справились. Алька первым бросился к банке. Черви в ней присмирели и выглядели неживыми.

– Чего они, задохнулись? – ковырнув их пальцем, спросил он.

– Посади тебя в банку, узнаешь.

– Тебе какого?

– Любого.

Женька изнемогал от ожидания. Ему не терпелось поскорее забросить удочку и что-нибудь поймать.

– Что ты копаешься, есть их собрался?

– Хочешь, и съем, – храбрился Алька.

– Дай сюда, – выхватил он банку, – самого чуть рыбы не съели. Ты чего? – спросил Женька, заметив, что тот швырнул удочку, – темнеет.

– Ну и пусть.

Черви в банке задышали. Их розовато-лиловое месиво стало заметно пульсировать. Алька вытащил одного из них, повисшего длинной соплей, и попытался насадить на крючок. Червяк сразу ожил и стал извиваться с такой ловкостью, что Алька исколол себе пальцы, но на крючок его так и не насадил.

– Тьфу ты, он рвется, – обозлился Алька, швырнув останки червя в речку.

– А ты держи покрепче, он и не вырвется.

– Да нет, он на куски рвется.

– А ты дай ему крючок заглотить и потихоньку вталкивай в брюхо.

У Женьки червяк гармошкой елозил уже на крючке.

– Э-эх! – разудало с присвистом выкрикнул Женька. – Учись! – и, раскрутив леску, растерянно завертелся на месте, дергая на себя изогнувшееся удилище.

Река спокойно мерцала, тихая, ничем не потревоженная, а леска, запутавшись в зарослях, натянулась как струна. Женька ошарашено оглядывался по сторонам, а Алька, рухнув на землю, ползал, корчась от смеха.

– Ты… как размахнешься, как свистнешь, – захлебываясь, кричал он, – а я… вот, думаю… дает…

– Я хотел, как в кино, крутануть, чтоб подальше забросить, а она… – Женька не выдержал и сам, хохоча, повалился рядом с Алькой.

Они долго возились в кустах, распутывая леску, и как только встречались глазами, их снова начинало крутить – и оба обессилено валились на теплую и влажную от росы землю.

На этот раз Женька осторожненько забросил леску. Поплавок закачался, постоял торчком в мелкой ряби и тут же стал нырять под воду.

– Алька, клюет, – позвал Женька сдавленным шепотом.

– Тащи, тащи, – возбужденно зашептал тот, будто рыба могла их услышать.

Женька дернул леску. Из воды показался крючок с жалкими останками недоеденного червя.

– Сорвалась, – огорчился Алька.

– Сожрали.

– Кто?

– Головастики. Они у самого берега шныряют.

– А что нам делать?

– Бросать подальше, – рявкнул раздосадованный Женька.

Алька вспомнил ухарский свист, ошеломленное лицо, запутанную в кустах леску – и его снова повело. Он низко склонился над водой, и вдруг радостно вскрикнул:

– Смотри их сколько! Пузатенькие.

Женька подхватил удочку и побрел вдоль берега. Он терпеливо стоял над колеблющимся поплавком, свободной рукой гоняя в сумерках мошкару. Река потемнела. Под тяжестью сумерек осел на другом берегу лес. Из пойменного луга задуло слабым свежим ветерком. Только небо еще оставалось всё таким же ярким и красочным, огненно пламенея у небесной черты.

– А говорили – жор, – крикнул Женька.

Вернувшись, он швырнул удочки и нагнулся к реке ополоснуть руки.

– Ну и обжоры.

– Кто?

– Да эти, головастики, – пожаловался Алька.

Мальцы приловчились объедать его червей, не шелохнув поплавок.

– А давай их в банку наловим, – предложил Женька, – и дома посмотрим, как из них лягушки выведутся.

– Давай, – обрадовался Алька и помчался искать какую-нибудь посудину. Ему сразу повезло – он нашел стеклянную банку полную засохшей земли. Землю выбросили, банку отмыли.

– А чем ловить?

– Да вот, не жалко? – он поднял с земли Алькину майку.

Они туго связали лямки, вышел мешочек, подтянули подсохшие трусы и полезли в воду.

Головастики пулей разлетались в разные стороны. Женька сопел, беззвучно двигая ртом, и упорно черпал майкой пустую воду. Они вымокли, продрогли. Наконец Женька торжествующе закричал:

– Есть, есть!

Дрожащими руками донес майку до банки. В ней заметались трое крошечных головастиков. Радостные, мальчики опять хотели лезть в речку, но стало так темно, что уже ничего нельзя было разглядеть.

– Давай ужинать, – предложил Алька, – а завтра наловим их, сколько захотим.

Они расстелили одеяло, вытащили едушку, разделили всё поровну и яростно набросились.

– А-а, – схватился Алька за щеку.

– Ты чего.

– Щеку прокусил.

Они ничего не видели и не слышали. Их увлажнившиеся от удовольствия глаза сверкали над жующими ртами.

– Ой, у тебя уши двигаются.

– Я и носом так могу, – похвастался Женька.

Хотел было показать Альке, как он это делает, но раздумал и потянулся за колбасой.

– Вот, если бы всегда так жить, правда? А давай здесь останемся.

– Нельзя, – Женька задумался и покачал головой. – Я матери обещал, и брат, если найдет – отлупит.

– Не найдет. Мы знаешь, как спрячемся.

– Найдет, – убежденно повторил Женька. – Ему мать расскажет.

– А откуда он узнает, где мы?

– Он всё знает, – вздохнул Женька.

– Я младшего брата никогда не луплю.

– Мал еще.

– Кто, я?

– Ага, ты, – и Женька постучал согнутым пальцем по виску.

– Если бы отец был жив, он бы тоже меня не лупил, – сказал Алька. – А как это у вас с братом два отца было? – шепотом спросил он у Женьки.

– Не знаю. Так бывает.

– Они помолчали.

– У сестры тоже отец какой-то был, – таинственно сообщил Женька. – Нам мать никогда про него не рассказывала.

– А она тебя лупит?

– Не-е. Брату говорит. Вообще она ничего, – похвалился Женька. – В прошлом году коньки мне купила.

– И мне моя купила.

Ты её не расстраивай, – услышал он в темноте Женькин шепот, – она у тебя хорошая.

Внутри у Альки вдруг защемило, и очень захотелось домой.

– Ну… почему мы всегда должны думать о них, – жалобно простонал он, – что они, маленькие? Сами, что хотят, то и делают. А тут из-за их нервов… Это нельзя, туда не пойди…

– Балда ты, Алька, – оборвал его спокойный Женькин голос. – Коньки она мне купила, а сама… уже какую зиму в старых сапогах ходит.

– А давай сейчас костер разожжем, – подхватился Алька.

– Давай.

Женька, зевая, поднялся с земли, и они долго в темноте слонялись по берегу, разыскивая для костра сухие ветки, но ничего не нашли. Кое-как наломали живых прутьев, сунули под них кусочек бумаги, пытаясь разжечь огонь. Исчиркали полкоробка спичек, сожгли бумагу, а костер даже не задымился. Чихая и кашляя, поднялись с четверенек, и Женька предложил лечь спать, чтоб завтра спозаранок снова ловить рыбу.

II

Проснулся Алька от ощущения черного провала, куда он камнем падал с устрашающей быстротой. Тараща глаза, он приподнял голову и прислушался. Ни привычной трескотни цикад, ни лягушачьего кваканья – могильная немота. Даже река затихла, затаилась, будто онемела. Тело озябло и затекло – колючий зуд и ледяная дрожь терзали его как полчища муравьев. С широко раскрытыми глазами смотрел он в безмолвную черноту неба и старался понять, где он и что с ним.

Вдруг его напряженный слух уловил где-то далеко всплеск воды. Алька сел. Ему стало вдруг жутко и тоскливо. Теперь он со страхом всматривался в мерцавшую за кустами речку и на каждый шорох испуганно оборачивался в сторону луга, где ему мерещились бесформенные фигуры – огромные, движущиеся на него с широко раскинутыми руками.

– Жень, а Жень, – в ужасе, толкнул он спящего друга.

Женька открыл глаза. Долго молчал, глядя перед собой немигающим взглядом:

– Ты чего?

– Там кто-то бродит.

Женька неподвижно лежал и прислушивался.

– Опускай, – послышался в темноте приглушенный голос.

Что-то шлепнулось в воду, наступила тишина. Затем раздался всплеск.

– Вытаскивай.

С шумом стекала вода, что-то ударялось о землю, плеск прекращался.

– Давай подкрадемся поближе, посмотрим, чем они там занимаются.

– Давай, – неохотно согласился Алька.

От реки шло слабое свечение, и они, приглядевшись, смогли различить у берега три темные фигуры, кружком склонившиеся над чем-то, чего не было видно. Наконец они выпрямились, вошли в речку, опустив неё какой-то предмет. Двое двинулись по грудь в воде, а третий поплелся сзади.

– Что они делают? – шепотом спросил Алька, уверенный, что Женька всё уже давно понял.

– А я знаю, – тихо ответит тот.

– Эй, кто там? – окликнули их из речки.

– Никто, – испуганно пролепетал Женька.

– Сколько вас?

– Двое.

И ребята робко высунулись из кустов.

– Носит вас тут нелегкая, черти, тише нельзя? – обругал сдавленный голос.

– Можно нам посмотреть? – заискивающе попросил Женька, напуганный тем, что их обнаружили.

– Вам что, делать нечего, – недовольно прошамкали в речке.

– Ладно, пусть смотрят, – разрешил хрипатый голос. – Помогать будете, а то у нас глаза старые – плохо видят в темноте.

– Будем, будем, – с готовностью согласились ребята, решив, что лучше быть с кем-то, чем одним оставаться в такой темени.

Двое стариков, разглядеть их в потемках было невозможно, выволокли из реки небольшую сеть и плюхнули её на берег.

– А ну, мальцы, выгребай рыбу – большую в корзину… Витька, где корзина? – кликнули они третьего, мальчишку лет пятнадцати, – а мелкую в речку…

– А можно мелкую себе взять, – попросил Женька.