Читать книгу "Я понял Японию. От драконов до покемонов"

Глава 6.
Психология песка

 
Я прост. Как только
Раскрываются цветы,
Ем на завтрак рис.
 

Мацуо Басё

Довольно часто можно услышать в той или иной форме мнение, что, дескать, японцы – существа с другой планеты, что голова у них устроена совершенно по-другому, что понять их очень тяжело, и вообще – такой удивительный и сумасшедший народ надо ещё поискать. В принципе, эта точка зрения видится вполне обоснованной, и за аргументами далеко ходить не надо: посмотрите на их современную рекламу и классическое искусство, вспомните про харакири и театр кабуки, включите вечернее развлекательное ТВ-шоу, когда будете путешествовать в Японии, – и сразу станет понятно, что если не всё, то по крайней мере очень многое сильно отличается от того, как это принято и устроено в мире.

Действительно, если смотреть на японцев нашими глазами, эта нация обладает уникальными и неповторимыми особенностями, и эта непохожесть притягивает и удивляет, становясь для многих объектом интереса, для немногих – объектом изучения. Маленькие домики странной планировки, узкие улочки, нечитаемые иероглифические знаки, герои аниме, сады камней и рогатые маски демонов – все эти непривычные элементы образуют удивительно цельную картину, в которой всё на своём месте, и к этому вполне можно привыкнуть, как и к любой другой реальности. При этом стоит вынуть какой-либо из элементов и поместить его в другие условия, – сразу станет видна его чужеродность и странность.

То же самое и с самими японцами. Представители этой нации, с их вежливыми поклонами, доброжелательными улыбками, особыми жестами и интонациями столь же гармонично смотрятся у себя на родине, сколь и привлекают внимание при общении с ними за рубежом. Грубо говоря, мы можем поставить в ряд самых разных азиатов из дальневосточных стран – своими манерами и поведением японец будет отличаться от всех остальных.

И это зачастую не ограничивается внешними проявлениями. Всё в этой стране и культуре оказывается противоположным тому, к чему привыкли мы. Машины движутся в другом направлении, знаки читаются справа налево, двери не открываются, а раздвигаются, красные иероглифы на такси означают, что оно свободно, зелёные – что занято. Для того чтобы открыть дверь, нужно сделать движение ключом в ту сторону, в которую у нас дверь закрывают. Все инструменты, от каллиграфической кисти до рубанка и пилы мастер не отодвигает от себя, а притягивает к себе (находясь там, «где не начинается, а заканчивается действие», по меткому выражению Клода Леви-Стросса). Такие примеры можно находить в японской повседневности в огромных количествах, и в какой-то момент они перестают удивлять.

Всё, к чему мы привыкли, оказывается тут сделанным не по правилам; и чем глубже учёные пытаются экспериментально постичь когнитивные причины этих различий, тем больше погружаются в кроличью нору самых невидимых культурных и биологических глубин. Сравнение мозговой активности японцев и европейцев не является предметом рассмотрения в данной книге, но ряд исследований в области нейропсихологии позволяет говорить о том, что вышеупомянутые особенности и отличия в направлении «право-лево» могут быть связаны с работой мозга.

Таким образом, понять и объяснить психологию японцев, отталкиваясь от предпосылок нашего мышления, используя наши механизмы рассуждения и способы анализа, оказывается едва ли возможно – проблемы начнутся даже на уровне слов и определений. Как показывают рассмотренные ниже примеры, многие ключевые понятия японского общественного сознания являются непереводимыми на другие языки, а их объяснение может невольно искажать оригинальный смысл.

Эта глава – пожалуй, наиболее сложная, поскольку в попытках объяснить национальный характер другого народа мы неизбежно ступаем на очень зыбкую почву: с уверенностью говорить становится всё сложнее, приходится оперировать предположениями и догадками, полагаться на свои наблюдения, доверять субъективным мнениям. Значительно бо́льшую роль начинает играть авторская трактовка: в отличие от изобразительного искусства или исторических процессов, где мы имеем дело с определёнными и всем известными артефактами, именами, датами и событиями, разбор особенностей этнической психологии скорее напоминает блуждание в потёмках, где источником света являются твои собственные размышления и наблюдения.

Разумеется, психологическая наука и рефлексия японцев в отношении самих себя в немалой степени облегчают задачу. Благодаря тому, что за последнее столетие было написано немало важных и любопытных работ, авторская трактовка может опираться на авторитетные источники и благодаря этому становиться более обоснованной и содержательной. Так, вставая на плечи гигантов, можно попробовать делать свой обзор загадочной японской души в надежде, что ни в каких смелых суждениях не придётся грешить против истины и что они в итоге смогут помочь читателю составить более полное представление об этом удивительном островном народе.

Прежде всего следует вернуться к тезису, который был сформулирован в самом начале книги: особенности национальной психологии любого этноса неразрывно связаны с теми условиями, в которых он развивается. Это огромное количество факторов: и географические, и социальные, и исторические. Если их внимательно изучить, осознать и использовать при анализе, можно обнаружить, что с учётом того, где находится их страна и как складывалась их история, японцы – абсолютно нормальны, и было бы удивительно, если бы они при этом всём были другими. Нельзя забывать и о том, что с японской точки зрения мы ничуть не менее странные: всё зависит лишь от того, откуда смотреть.

Поскольку Япония по своим природным и географическим условиям значительно отличается от материковых стран (которых на земном шаре подавляющее большинство), не следует удивляться тому, что и проистекающие из этого особенности менталитета будут отличаться в той же степени. А возможно, и больше, поскольку на географические факторы неизбежно накладываются и другие, из этого географического положения вытекающие. Но начнём с географии, точнее – повторим уже известное.

Япония, если говорить беспристрастными цифрами, располагается на 6852 островах, но важнее тут не их точное количество, а сам факт того, что мы говорим об островной цивилизации, тем более находящейся на значительном расстоянии от континента. Это Великобритания находится всего лишь в 30 километрах от Европы – вполне можно при сильном желании доплыть, что неоднократно проделывалось и привело к погружению жителей острова в контекст мировой истории. Япония же располагается в 140 километрах от континента – гораздо более подходящее расстояние для обеспечения надлежащей степени изоляции и замкнутости в себе.

Контакты с материком тут всегда были затруднены, и это, как мы говорили, придавало определённую пикантность культурному обмену во все времена. Но в данном случае важнее рассмотреть особенности не исторического процесса, а социального: какое влияние подобная географическая изоляция оказала на характер жителей.

Бескрайнее море вокруг – услада для глаз древних обитателей страны (и одновременно главный источник их белковой пищи) – всегда создавало естественную преграду свободе перемещений. Люди были вынуждены сосуществовать друг с другом не потому, что им так этого хотелось, а скорее потому, что по-другому было просто нельзя. И если на материке обычным паттерном являлось размежевание племён, миграция и освоение новых территорий, – на японских островах все эти элементы нормального исторического развития были невозможны.

Осознание ограниченности пространства и необходимость выживать в этих условиях влияют на отношения с окружающими людьми: их важность значительно возрастает. Если вдруг условный обитатель материка поссорится со своими соседями, то ему ничто не помешает всех послать и уйти в другое место – благо земли на всех хватает. Конечно, поначалу будет непросто, но зато это открывает возможности для развития и создания чего-то нового.

Японцы же этой возможности были лишены. Даже если ты видеть не можешь членов своей общины, все они тебе по-человечески неприятны, и очень хочется куда-то уйти – вариантов особо нет. Куда бы ты ни ушёл, ты либо придёшь к усладе для глаз – бескрайнему морю, которое не переплыть, либо упрёшься в непроходимые горы, которые занимают около 75 % всей площади архипелага. Земли и пространства, манёвров для развития – особо нет. То есть уйти куда-то прочь от людей теоретически можно, но, поскольку сама земля, мягко говоря, не богата ресурсами, одиночное существование скорее обречено на погибель, нежели позволит открыть новые возможности и перспективы. Только вместе с окружающими людьми, как бы ты плохо о них ни думал, можно быть уверенным в будущем.

Волей-неволей приходится дружить со своими соседями: хорошие и гармоничные отношения между людьми тут не просто приятное дополнение к самостоятельной жизни, а ключевой фактор и залог успешного развития и комфортного существования. В то же время их отсутствие куда более губительно и фатально, чем на континенте.

При этом нужно помнить ещё один важный элемент этой картины: людей в Японии всегда было довольно много, и плотность населения традиционно весьма высока. А в сочетании с тем фактором, что территория архипелага была и остаётся весьма ограниченна и большому количеству людей приходится жить вместе на небольшом участке земли, это может приводить к серьёзным последствиям, весьма влияющим на характер.

Знаменитый австрийский зоопсихолог Конрад Лоренц в своей классической работе «Агрессия: так называемое зло» (1966) постулирует: чем больше биологических особей сосуществует на ограниченной территории, тем больше вероятность конфликтов, которые будут возникать между ними. Разумеется, Лоренц писал в первую очередь о животных, и последующие критики его работ обращали внимание на необъективность прямых сравнений и на то, что напрямую экстраполировать результаты наблюдений за животными на человеческие сообщества – не самый убедительный приём. Тем не менее ряд приводимых учёным факторов и аргументов позволяет констатировать, что некоторая корреляция всё же существует: борьба за ресурс и агрессивность бывают часто взаимосвязаны.

Если основываться на этой концепции и рассматривать японцев как большое количество биологических особей, проживающих на весьма ограниченной территории, можно предположить, что подобная теснота обязана неизбежно приводить к противоречиям и конфликтам, а деление между собой ресурсов и земли – вызывать междоусобицы, в которых выживет разве что сильнейший. Соответственно, местное население должно было переубивать друг друга ещё до того, как их цивилизация выйдет на сколь-нибудь серьёзный уровень. Или даже если не переубивать (это, конечно, не более чем фигура речи), то, по крайней мере, уровень агрессивности в подобном обществе должен быть довольно высоким.

Но вот что удивительно: когда мы говорим о японцах и вспоминаем основные черты их характера, «агрессивность» – наверное, последнее, что может прийти в голову. Японцы такие добрые, покладистые и улыбчивые – сложно представить их ругающимися и конфликтующими друг с другом. Вежливость, учтивость, уважительные поклоны, ничтожно малое количество драк и бытовых преступлений – всё говорит о том, что перед нами одна из самых доброжелательных наций на земле. Казалось бы, налицо противоречие между биологическими и социально-историческими предпосылками и реальностью, которую мы можем наблюдать.

Разумеется, в данном случае мы можем оперировать только предположениями, и делать на их основе строгие выводы было бы несколько опрометчиво, а поэтому дальнейшее утверждение скорее содержит направление мысли, чем предполагает однозначную трактовку. Тем не менее, хочется предположить, что именно опасность возникновения конфликтов между членами общества, так же как и высокая вероятность их появления, приводят к тому, что в японском обществе формируются строгие правила и нормы, направленные на поддержание общественной гармонии и порядка.

Если следовать этой логике дальше, японцам пришлось стать вежливыми друг с другом не от хорошей жизни, а для выживания и сохранения своего общества: вежливость тут – своего рода защитный механизм, уберегающий от самоуничтожения. У этого механизма есть, очевидно, сильные стороны: достаточно хотя бы ненадолго оказаться внутри этой вежливой и доброжелательной культуры, где не звучат ругательства и не видны конфликты, где всё спокойно и безопасно, чтобы понять, как это важно. Для людей, не слишком привыкших к спокойствию и безопасности в повседневной жизни, это особенно непривычно и приятно.

Но, судя по всему, у этого есть и оборотные стороны, гораздо менее очевидные и гораздо более страшные. Эта невыраженная и невысказанная агрессивность, неизбежно возникающая от стрессов, которых рассыпано немало в обществе и повседневной жизни японцев, продолжает постепенно накапливаться, и при этом не предусмотрено никаких механизмов для того, чтобы её как-либо проявлять или выплёскивать.

В иных культурах можно выругаться матом или «послать» человека, если нет больше никаких сил с ним общаться. Можно напиться и поругаться. Можно заплакать. Можно топнуть ногой, можно толкнуть обидчика или дать ему пощёчину, в крайнем случае – можно даже подраться; это, конечно, не приветствуется, но считается, что человеку порой сложно живётся на свете, и к таким эмоциональным реакциям надлежит относиться с пониманием.

Японское общество такой подход не приемлет: социальная гармония предполагает, что человек не должен проявлять свои чувства, если они как-то выделяются, затрагивают окружающих и привлекают к себе внимание. Нельзя ругаться, нельзя сказать кому-то прилюдно грубость, нельзя заплакать[77]77
  В рассказе Акутагавы Рюноскэ «Носовой платок» женщина рассказывает профессору о смерти своего сына, и он при этом удивляется тому, сколь спокойно и с вежливой улыбкой она говорит, как бесстрастно рассказывает о страшном горе и жестокой трагедии. Наклонившись под стол, чтобы поднять упавшую ручку, он видит её руки, комкающие носовой платок так сильно и нервно, что он чуть не рвётся. «Дама лицом улыбалась, на самом же деле всем существом своим рыдала».


[Закрыть] – всё это видится недопустимым проявлением не только слабости, но и неуважения к общественным законам. Как бы ни было тебе грустно и тоскливо – улыбайся и кланяйся, максимум – поделись с близким коллегой за кружкой пива (но и то, разумеется, далеко не с каждым и только в крайнем случае). Утешает только то, что все вокруг приучены делать то же самое. Если принимать во внимание эту особенность японского общества, высокий процент самоубийств уже не кажется таким странным.

Можно соглашаться с фрейдовской идеей о том, что подавленные стрессы и желания приводят к неврозам, можно спорить с ней, но здравый смысл говорит, что, так или иначе, подавленная агрессия не может просто бесследно исчезать: скорее всего, она будет во что-то выливаться и как-то проявляться.

Вполне возможно, что столь большое количество и широкое распространение эротической и порнографической продукции, которая хорошо известна в мире под грифом хэнтай (в переводе с японского «странный, извращённый») не в последнюю очередь связаны именно с этим. По крайней мере, это вполне вписывается в концепцию Фрейда о том, что подавленные желания бессознательно выражаются в сексуальной сфере.

Кроме того, нельзя забывать и о том, что японцы – это не самая миролюбивая нация. Большое количество междоусобных войн и кровопролитных сражений на протяжении японской истории намекают на то, что жестокость этому народу не чужда. Также об этом косвенно говорят такие эпизоды японской истории, как «холм из ушей», Нанкинская резня или печально известный «Отряд 731». Американские солдаты, сражавшиеся с японцами на полях Второй мировой войны, тоже едва ли согласились бы с тем, что японцы – миролюбивый и добродушный народ.

В японской литературе неоднократно встречаются проявления жестокости, описанной с особенным тщанием. Так, А. Р. Садокова пишет, что «эпические сказания [Японии] изобилуют рассказами о том, как богатырь расправляется со своими противниками, придумывая всё новые и новые способы наказания и умерщвления, нередко наслаждаясь содеянным». В связи с этим можно вспомнить и миф про Ямато Такэру, и народную сказку «Хрустящая гора», в которой коварный тануки убивает старуху и варит из неё суп, чтобы накормить им её супруга.

А вот мнение знаменитого режиссера Китано Такэси: «В Японии смех всегда сочетается с насилием. Когда зритель смеётся, это значит, что кому-то не повезло, кому-то причинили боль или тот попал в глупую ситуацию. В этом есть какой-то садизм. Мы в Японии выросли на садизме. Сначала школьников наказывают, чтобы научить покорности, потом на работе нас заставляют быть такими, как все, даже в личных отношениях мы предпочитаем придерживать язык, чем открыто выражать своё мнение. Когда я начинал сниматься на телевидении, популярность пришла ко мне именно из-за того, что я публично унижал себя на сцене».

Ещё один важный феномен японской жизни, не слишком известный в мире, – это издевательства в школе, так называемые идзимэ. Хотя в сознании массового обывателя японская школа ассоциируется с красивыми образами из аниме, реальность далеко не так привлекательна. Травля и издевательства приобретают тут характер серьёзной общественной проблемы, с которой непросто справиться. На первый взгляд это не кажется исключительно японским феноменом: давно было замечено, что дети могут быть очень жестокими, и конфликты между одноклассниками считаются нормальной частью школьной жизни. Однако если в европейских школах эти конфликты, как правило, являются противостоянием некоторых учеников друг против друга, в Японии это зачастую именно травля, направленная против одного конкретного ученика и осуществляемая большинством класса.

Причиной, как правило, бывает отличие этого человека от всех остальных, в самом разном смысле. Групповое сознание японцев, по-видимому, не слишком приемлет тех, кто как-то выделяется и непохож на окружающих; во взрослом возрасте это чувство сглаживается, но в школьном коллективе может проявляться в самых неприглядных формах. Довольно часто в последнее время встречается травля учеников, которые вернулись в Японию после нескольких лет жизни за границей: эти люди становятся «белыми воронами» лишь из-за того, что имеют другой жизненный опыт (не говоря уже о приобретённых привычках и манерах).

Тема подавленной агрессивности японцев и её проявлений в современной жизни – очень сложная и неоднозначная, а её анализ, без сомнения, достоин отдельной работы, которая однажды, возможно, будет написана. Пока же важно помнить: знаменитая японская вежливость и доброжелательность, за которые мы так любим эту нацию, имеют свою оборотную сторону – это своеобразная плата за удобство, спокойствие и гармоничное существование в красивых пейзажах и со вкусной едой.

О ней не принято говорить, она не очень известна в мире, да и сами японцы её стараются не замечать: это можно уподобить массовому бессознательному вытеснению в государственном масштабе, если пользоваться психоаналитической терминологией. Лишь иногда японское умиротворение нарушается громкими новостями – о жестоком убийстве в квартире на тихой окраине маленького городка, о маньяке, который вдруг начал резать ножом людей в метро, потому что «устал», о семейном насилии с применением оружия. Тогда начинают проявляться те «скелеты в шкафах», которые обычно надёжно сокрыты под улыбками и вежливыми поклонами, и японцы вспоминают о том, что на самом деле лежит глубоко внутри их самих.

Одним из самых громких поводов вспомнить об этом была «зариновая атака» 1995 года, совершённая «Аум Синрикё» в токийском метро. Когда стали известны подробности теракта, японцы были в шоке: выпускники престижных вузов, служащие солидных компаний ушли в религиозную секту, а в итоге стали террористами и распылили нервно-паралитический газ в центре столицы[78]78
  «Зариновая атака» – первый (и на сегодня последний) масштабный теракт на территории Японии, совершенный японцами против своих соотечественников, а также первое в истории применение оружия массового уничтожения против мирного населения.


[Закрыть]. После этого инцидента стали выходить аналитические статьи и книги, учёные рассуждали на телеэкранах и страницах газет, что́ в японском обществе устроено не так, если становятся возможными такие ужасы, а молодые ребята посвящают себя тому, чтобы убивать жителей своей страны. И главное воплощение японского кошмара заключалось в том, что это был не один человек. Мечтающих отомстить за что-то окружающему обществу в «Аум» были сотни.

Эти рассуждения так или иначе строятся вокруг того, что из себя представляет японское общество, если порождает такие кошмары. Чтобы объяснить и понять психологию японского индивида, надо в первую очередь увидеть его частью того общества, без которого он одинок и непостижим. Поскольку во многих своих проявлениях японцы сформированы социумом, внимательный разбор отношений индивида и общества, которое его окружает, может многое сделать понятнее.

В социальной психологии существует распространённое деление на индивидуалистические и коллективистские культуры, появившееся ещё в 80-х годах прошлого столетия. В его основе – взаимоотношение человека и общества: кто из них оказывается в приоритете. Разумеется, есть разные нюансы, однако в целом принято считать, что в европейской и американской культуре важнее индивид, его желания и потребности. Общественные блага и интересы неизбежно располагаются на втором месте, на первом же – личное счастье.

Японцев же (как и другие азиатские народы) принято относить к коллективистским культурам. Тут совершенно неважно, чего хочет тот или иной человек. В конце концов, он всего один, а людей вокруг него – очень и очень много. Все желания и потребности индивида оказываются подчинены обществу, и сам он без этого общества ничего из себя особо не представляет. При этом нужно учитывать: это не вызывает ни отторжения, ни возражения, каковые могли бы возникнуть у европейцев, окажись они в таких условиях. Наоборот, это счастье – быть частью коллектива, и даже немного стыдно и не очень комфортно, если ты вдруг такой особенный, что все начинают обращать на тебя внимание.

Поэтому не надо удивляться, что японцы, например, любят стоять в очередях. Там, где русскому человеку, чуть ли не на генетическом уровне не любящему очереди (не то вспоминающему голодные годы, когда была нехватка продуктов, не то просто предпочитающему элитное массовому), совершенно не хочется вставать в хвост длинной цепочки людей, выстроившихся, к примеру, у популярной лапшичной, японцу скорее захочется к этой очереди присоединиться, даже если ждать придётся долго. Так ему надёжнее и спокойнее – чувствовать, что он как все, что он часть этого прекрасного народа: в очереди и вместе со всеми ему гораздо лучше, чем элитно и одному.

Это же проявление коллективизма можно встретить в ожидании общественного транспорта. Здесь не принято расхаживать бесцельно по платформе или стоять, беспорядочно по ней рассеявшись: японцы образуют аккуратные очереди и могут спокойно стоять в них на протяжении весьма долгого времени.

Подобное нежелание японцев выделяться из общей массы весьма расходится с нашей психологией. Нам в большинстве своём приятно, когда на нас обращают внимание, поэтому мы и стараемся подчеркнуть свою индивидуальность – одеждой, аксессуарами, иногда – словами и суждениями. Но для японца нет ничего хуже. Об этом – знаменитая поговорка «дэру куи ва утарэру» – «торчащий кол получает по башке». Быть «торчащим колом» в японском обществе абсолютно неприемлемо, самое надёжное и безопасное – быть как все. Если все ездят на работу на общественном транспорте – немного странно приезжать на джипе. Если все носят одинаковые белые рубашки – как-то странно вдруг надевать голубую или розовую.

Ещё в эпоху Эдо появилась эта важная особенность японской моды: одежда дорогих брендов выглядит так же, как одежда менее дорогих. И почти так же, как одежда дешёвых брендов, их отличают лишь какие-то нюансы, заметные при более внимательном взгляде, ну и качество материала, разумеется. Таким образом, все выглядят почти одинаково, и лишь осознание того, что к телу прилегает дорогой ярлык, пусть об этом никто и не знает, даёт богатому человеку ощущение гордой уверенности, что пусть он внешне как все, зато на самом деле жизнь удалась[79]79
  Глядя на это одинаковое японское общество, где не видно никакого расслоения между богатыми и бедными, где все могут позволить себе примерно одно и то же, где все вежливы и обходительны друг с другом, может прийти в голову мысль, что это и есть на самом деле общество победившего социализма – то самое, которое мечтали построить Советский Союз и другие страны социалистического блока. В общем, если бы коммунистические мыслители и деятели начала XX столетия увидели современную Японию, они бы, возможно, порадовались, что есть одно государство в этом мире, где социалистические идеалы не только оказались возможны, но и, очевидно, победили.


[Закрыть].

Примеров и проявлений подобного коллективизма в японской повседневной жизни можно вспомнить немало, но в целом суть ясна. Всё сводится к тому, что быть частью, одним из винтиков большого механизма – куда лучше, чем самостоятельным звеном. В своё время на лекциях в Институте стран Азии и Африки для этого использовались понятия «психология камней» и «психология песка». Метафора не слишком сложная: на Западе люди – это камни, неизбежно сталкивающиеся друг с другом, а на Востоке все они – песок, единый и неделимый. Человек – лишь маленькая песчинка огромного общества, и об этом он никогда не забывает.

Общество тут является законодателем моды и социальных принципов, общественное благо – главным мерилом успехов и достижений человека. Если в западной традиции принято трудиться для себя и для своего успеха, и даже порой использовать других людей в своих целях, то тут всё наоборот: личные успехи человека – это суета сует, всё делается ради общества и коллектива, личное благо – вовсе не самоцель, хоть и приятно, когда оно сопутствует общественному.

Таким образом, коллективистская японская культура, убирающая индивидуальность куда-то далеко и предпочитающая ей общественную гармонию, – это основа фундаментального отличия, существующего между нашими культурами. Если некоторым нашим согражданам свойственно желание выстроить в своей повседневной жизни некий уютный мирок, в котором он может укрыться от окружающего и не всегда дружелюбного внешнего мира и государства, японец не мыслит себя вне общества и совершенно не хочет от него укрываться.

Так испокон веков формировалась жизнь японца в окружающем пространстве. Выращивая с соседями рис на одном поле, или строя вместе с ними замок для феодала, или выпивая с коллегами в пивнушке после тяжёлого дня в офисе, – декорации меняются, но суть остаётся прежней, – японец прочно связан с обществом и абсолютно спокоен, пока он как все.

И, предоставляя ему этот желанный комфорт, общество взамен требует от него совсем немного: всего лишь внимательного и полного соблюдения всех существующих правил.

Правила, правила, правила. Японцы должны следовать им постоянно и соблюдать неукоснительно, в этом одна из главных добродетелей этого общества, формировавшаяся испокон веков. Бросая взгляд на историю страны, мы можем обнаружить, что государство всегда строго контролировало все аспекты жизни людей, не давая возможности сделать ни шагу в сторону, и японский характер оказался во многом сформирован этими многочисленными предписаниями.

Ещё в 681 году император Тэмму выпускает указ, согласно которому регулировались одеяния и украшения всех классов общества, и с тех пор эта градация делается всё более строгой и изощрённой. В эпоху Хэйан, как мы знаем, подобные правила становились объектами государственной политики, и у чиновников порой не было других занятий, кроме как придумывать всё новые тонкие критерии различий между разными придворными рангами.

Особенного размаха создание правил приобретает в эпоху Эдо: токугавские чиновники сочиняют законы, регулирующие и контролирующие все аспекты жизни всех жителей страны. Кажется, главная задача этого неусыпного контроля заключалась в том, чтобы не допустить ни малейшего неравенства между людьми: все в рамках своего социального класса должны были быть одинаковыми, и любые попытки выделиться не приветствовались и строго подавлялись. В своём стремлении упорядочить всё вокруг они дотягиваются даже до крестьян, которые раньше всегда находились вне особого интереса государственных мужей.

Крестьяне должны были строить дома в чётком соответствии с уровнем своего дохода – ни сантиметром больше, ни сантиметром меньше. Землевладелец с уровнем дохода более 100 коку[80]80
  Коку – старинная мера объёма в Японии: 1 коку приблизительно равняется 150 килограммам.


[Закрыть] риса обязан был иметь дом шириной 18 метров, но при этом не мог его покрывать черепицей, не получив специального разрешения. Его семья не могла носить одежду из шёлка, а если его дочь выходила замуж за того, кто имел на это право, жениху было запрещено надевать шёлк на свадебную церемонию. На этих свадьбах оговаривалось количество блюд и их ингредиенты, число гостей и качество подарков. То же самое касалось всех остальных обрядов и церемоний.

Крестьяне с доходом около 20 коку риса не должны были строить дом шире 11 метров, не могли носить кожаную обувь и подавать на свадьбу гостям блюда из рыбы. Их жёны не могли пользоваться гребнями из кости, им не разрешалось использовать бумажные зонтики – только соломенные накидки. Хуже всего приходилось тем, у кого доход составлял 10 коку. Их лачуга была максимум 9 метров в ширину, а в честь рождения их дети могли получить всего один подарок: игрушечное копьё, если это мальчик, или куклу, если девочка.

Одежда, украшения жён, игрушки детей, количество лошадей и орудий труда – не существовало ничего, докуда бы не дотянулись строгие предписания властей. Сложно представить себе то удивительное терпение, с которым жители токугавской Японии покорно соблюдали все эти правила и не роптали на тех, кто их придумал. Но поскольку общество осуществляло неусыпный контроль за каждым из своих членов, не было никакой возможности уклониться от исполнения этих правил: испокон веков в жителях страны вырабатывались покорность и строгое подчинение.

Кроме того, строгость законов усугублялась тут тяжестью наказаний за малейшие провинности. Жителей страны держали в страхе, поскольку страх был самым надёжным способом обеспечить послушание.

Самурай мог отрубить голову представителю низшего сословия, если поведение этого человека казалось ему грубым или недопустимым. Часто, как можно ожидать, это было вопросом настроения, и грубым порой мог показаться даже не тот взгляд или не понравившееся выражение лица. Тем не менее, как бы ни беспочвенна была причина убийства, возразить на это было абсолютно нечего: классовая иерархия предписывала покорность и смирение.

Эта суровость нравов не была чертой исключительно военного правления, мы встречаемся с проявлениями удивительной жестокости и до того, как к власти в стране пришли самураи. Так, император Юряку (справедливости ради, отметим – не самый добрый император в японской истории) в V столетии едва не казнил свою служанку за то, что она подавала ему чарку сакэ, не заметив, что туда упал кленовый листок. Возможно, впрочем, она это и заметила, но сделать в этой ситуации ничего не могла. Слава богу, императора отговорили. В другом случае он приказал убить своего придворного за то, что тот не ответил, когда с ним заговорили: по всей видимости, от страха.

Юряку действовал вполне в русле традиции. Когда дело доходило до наказаний, японцам не было равных в придумывании наиболее болезненных и мучительных способов лишить человека жизни. Лучше этого они умели лишь придумывать, за что их можно было применять. Описания смертных казней, использовавшихся в японском средневековье, способны испугать самых крепких духом: людей варили в кипятке, сжигали заживо, сдирали кожу, протыкали копьями, распиливали на части и четвертовали[81]81
  На полях отметим: Япония – одна из немногих стран в современном мире, где до сих пор приводится в исполнение смертный приговор и казнят через повешение.


[Закрыть]. И это были лишь самые стандартные и незатейливые способы лишить человека жизни, в целом японская фантазия себя в этом не ограничивала.