Читать книгу "Я понял Японию. От драконов до покемонов"

Утагава Тоёкуни III. Казнь Исикавы Гоэмона, легендарного героя-разбойника, который был сварен заживо вместе со своим сыном. Середина XIX в.

Таким образом, у жителей страны постепенно выработалась генетическая память, которая приучила их следовать всем установленным в обществе правилам, поскольку в противном случае последствия могут быть самыми неприятными. Возможно, со временем, спустя столетия, эта память и генетически накопленный опыт поколений начнут стираться и забываться и японское общество станет более свободным от всевозможных установок и правил. Но пока со времён реставрации Мэйдзи, когда сословная система и жестокие смертные казни были отменены, прошло всего около ста пятидесяти лет – слишком мало, чтобы поменять заведённый порядок.

Говоря о японском обществе сегодня, нужно помнить: для его членов это не безликая одинаковая масса (каким оно может представляться европейцам без погружения в культуру), но наоборот – затейливый мир с возрастающими уровнями сложности: там свои границы, принципы разграничения, нормы поведения и ритуалы – от особой речи до языка тела. Без представления о том, каким японцы видят общество вокруг себя и как они старательно встраиваются в него, описание их картины мира лишилось бы, пожалуй, ключевого своего элемента.

Для того чтобы максимально достоверно объяснить и описать этот мир, приходится пользоваться специально существующими для этого японскими терминами (русский язык тут зачастую оказывается бессилен). Два самых важных – это учи (内, «внутри») и сото (外, «снаружи»).

Учи – это тот узкий круг близких людей, в котором японцу хорошо, спокойно и уютно: его семья, близкие друзья – те, кого у нас принято называть устойчивым словосочетанием «родные и близкие». Сото – это окружающий мир, в который человек попадает, выходя из дома на работу или учёбу: все те бесчисленные знакомые и коллеги, с которыми он общается, неукоснительно при этом соблюдая все правила приличия и социальные нормы – от надлежащего градуса поклона до вежливой речи.

Существуют иллюстрации, представляющие эту систему в виде лестницы, где человек, поднимаясь на ступеньку выше, попадает из мира внешнего в мир внутренний, от «чужих» – к «своим», из сото поднимается в учи. Это символично перекликается с тем, что в японских домах прихожая гэнкан, где принято разуваться и оставлять обувь, расположена на ступеньку ниже основного жилища; таким образом, входя в «своё» пространство, ты должен подняться на уровень выше.

«Внутренний» мир учи считается главным источником и основой уникального японского качества амаэ. Часто это сложное понятие, лежащее в основе отношений японца с окружающим миром, переводят как «зависимость от благожелательности других людей», хотя само слово лексически связано с прилагательным амаи[82]82
  Существует версия, что это слово появилось от звукоподражания, которым японские младенцы обозначают, что проголодались: ума-ума.


[Закрыть] («сладкий») и с глаголом амаэру – «баловать». В общем, этимология на первый взгляд понятна: баловать – означает не отказывать в сладком. Однако в какой-то момент к этому простому детскому феномену прибавляется затейливое взрослое содержание.

Японский психолог Дои Такэо, посвятивший феномену амаэ книгу под названием «Анатомия зависимости» (1971), объясняет это следующим образом: та зависимость, которую испытывает ребёнок от доброты матери, нуждаясь в её заботе и благожелательности, проявляется впоследствии в отношениях между взрослыми людьми в японском обществе. Вырастая и попадая в строгую реальность, японец интуитивно тянется к тому теплу, которое получал в детстве. В этом объяснении, кажется, отчётливо звучит фрейдистская концепция, но Дои, будучи психоаналитиком, этого не скрывает и говорит, что на основе общения со многими пациентами пришёл к выводу, что этот феномен – зависимость от хорошего отношения окружающих – проявляется в японцах очень сильно.

Человек в японском обществе рассчитывает на то, что к нему будут относиться с расположением, а к его недостаткам и просчётам – со снисхождением; эта потребность тут гораздо острее, чем в западном обществе. Иногда он даже может позволить вести себя немного по-детски, предполагая благосклонное отношение к нему окружающих, и сам он также готов изо всех сил проявлять благожелательность в ответ.

Неслучайно столь частое использование в повседневной речи слова ёросику (сложно перевести его одним словом, но сам корень ёроси означает «благость»): его произносят в разных выражениях, словно мантру, направленную на то, что все друг с другом будут вежливы и добры. Да и вообще, многие проявления японского характера и культуры – вежливость и учтивость, доброжелательные улыбки, почтительные поклоны и обмен подарками – становятся немного понятнее, если принимать во внимание, что там незримо присутствует идея амаэ – счастливого мира детства, в котором тебя понимают, ценят и любят. Так вот: когда человек находится внутри своего учи, он как бы оказывается «в домике», закрыт от всех внешних сложностей и правил, ведёт себя, как хочет, и любим таким, какой есть.

Однако, как только он попадает во «внешний» мир сото, всё сразу становится по-другому: нужно держать в голове огромное количество различных нюансов и тщательно соблюдать бесконечные общественные предписания, кланяться, использовать в речи надлежащие грамматические конструкции – и всё для того, чтобы получить благоприятное отношение со стороны окружающих, так необходимое японцу для комфортной жизни.

В этом внешнем мире появляются два качества, которых не знает прекрасный мир детства, – гири и энрё; и с ними японец идёт по жизни, не забывая о них ни на секунду, пока находится в обществе. Эти слова в самых общих чертах можно перевести на русский язык как «чувство долга» и «стеснение», но не нужно поддаваться видимой лёгкости аналогии: японские понятия, стоящие за этими словами, гораздо более сложны, и именно на них в значительной степени строится общение человека с окружающим его социумом.

Гири – одна из основ японской социальной гармонии. Если пытаться объяснить это древнее понятие простыми словами, то в общих чертах это будет похоже на принцип «добро в ответ на добро». Предполагается, что проявленное по отношению к тебе добро делает тебя как бы должником: нужно непременно ответить на это добром в том же объёме, даже если тебе этого делать не хочется. Будучи скорее общественным ритуалом и моральной необходимостью, нежели проявлением доброты от чистого сердца, гири тем не менее является прекрасным способом установить хорошие отношения с человеком, поскольку даже простой подарок или угощение обязывают его проявить дружелюбие и сделать что-то хорошее в ответ.

Назвать подобное поведение уникальной чертой японского характера язык не поворачивается: в том или ином виде это понимание свойственно представителям и других народов. Важное отличие состоит в том, что японцы в значительной степени строят отношения на этом чувстве, превращая проявление доброты в инструмент для достижения своих собственных целей и интересов. Подарить подарок, угостить человека ужином – и у него сразу появляется то самое необходимое гири, которое можно потом использовать.

Во многом именно поэтому в Японии так развита культура подарков, которые дарят по разным поводам, включая смену времён года и знакомство с новыми соседями по дому. Существует даже такое понятие, как гири-чёко – «гири-шоколадка»: это шоколадки, которые девушки дарят юношам в День святого Валентина[83]83
  Этот день в Японии – не в той же степени день влюблённых, как это принято на Западе. 14 февраля – день, когда девочки поздравляют мальчиков. Мальчики же дарят девочкам ответные подарки в «белый день» – 14 марта.


[Закрыть].

Ещё одним любопытным проявлением гири является традиция отправлять по почте своим друзьям и коллегам новогодние открытки нэнгадзё. У них довольно незатейливое содержание, но оригинальность тут и не требуется: картинка с животным-символом наступающего года и два однотипных предложения – благодарность за совместную работу в уходящем году и надежда на сотрудничество в новом. Кому-то это могло бы показаться необязательным, но почта Японии ежегодно переправляет во все концы страны миллионы таких открыток. К этому ритуалу следует относиться со всей серьёзностью: если ты получил открытку от человека, которому забыл её отправить, – это очевидное нарушение той хрупкой гармонии, которую так ценят японцы.

Но гири было бы неправильно сводить к шоколадкам и новогодним открыткам; этот принцип гораздо важнее и значительнее простого обмена подарками. В этом слове звучит моральный долг, необходимость платить за проявленное добро, даже если порой это требует гораздо более значимых поступков, чем купить шоколадку на праздник. В обществе, построенном на гири, появляется одно из тех качеств, без которых японцы не смогли бы стать такими, какими мы их сегодня знаем, – верность.

Верность была главным моральным благом в японской истории, наполненной войнами и предательствами, помогала выживать и дарила надежду. В ответ на покровительство, которое слуга получал от своего господина, он был готов отдать за него всё, вплоть до собственной жизни. Этот долг, который он нёс каждую секунду, не забывая о нем даже ночью, был «тяжелее горы» (как было написано в Императорском рескрипте солдатам в 1882 году), поэтому смерть зачастую оказывалась «легче пуха».

Верность привела к появлению среди самураев практики дзюнси, означавшей лишение себя жизни вслед за своим господином, за одну секунду решившись на сэппуку, и приобретшей в средневековой Японии поистине масштабный характер. Иногда одной жизнью не ограничивалось. История сохранила свидетельства того, как вместе с самураем совершали самоубийство его жёны, дети, слуги: вся семья могла пасть жертвой этого экстремального проявления вассальной верности.

Верность во многом стала основой японского «экономического чуда»: работа всю жизнь во благо одной компании, пожизненный найм – все эти проявления японской корпоративной культуры того времени были бы без неё попросту невозможны.

Со временем средневековая жестокость ушла в прошлое, но основной принцип гири – помнить о своём долге и непременно возвращать его – не теряет своей актуальности с течением времени: сегодня он вовсю используется в бизнесе и рабочих взаимоотношениях между коллегами, хоть и сменил за прошедшие века самурайскую суровость на формальный обмен открытками и подарками.

Часто гири противопоставляют понятию ниндзё («чувства»). Если поведение в соответствии с гири – это исполнение долга, то ниндзё – это то, что делается от чистого сердца. Дихотомия гири-ниндзё известна не только как термин в японской психологии, но и стала основой большого числа дзидай-гэки или фильмов про якудза. Как поступить: как велит долг или как подсказывает сердце? Подобная дилемма знакома многим людям, даже далёким от мира японской организованной преступности.

Второе ключевое слово для полного социальных норм и ограничений «внешнего» мира сото – это понятие «энрё», которое можно перевести как «стеснение»; но оно всё же отличается от стеснения в нашем понимании.

Как уже говорилось ранее, японцы очень сильно зависят от мнения окружающих, поэтому стесняются совершать поступки, которые могли бы привлечь внимание других людей. Энрё – это то самое нарушение установленных социальных норм, пусть даже они порой весьма условны. В качестве наглядного объяснения можно обратиться к словосочетанию энрё-но катамари, которое можно перевести примерно, как «сгусток (комок) стеснения». Приведённый ниже пример, вероятно, будет понятен в самых разных культурах. Представьте: на столе стоит тарелка с очень вкусными печеньями. Все берут их спокойно до тех пор, пока не останется одно – самое последнее: и вот для того, чтобы взять его, нужна некая смелость, поскольку на него претендуют несколько человек.

В японском языке для этого последнего печенья/куска на тарелке используется понятие «энрё-но катамари», и это может помочь примерно представить себе, что испытывает человек в случае энрё: вроде и не смертельно, но люди внимание обратят. Поэтому без крайней необходимости лучше не делать.

Когда человек находится в кругу родных и близких, внутри спокойного и безопасного учи, добро делается бескорыстно и без ненужного обременения чувством долга, а последнюю сладость можно брать, не опасаясь косых взглядов со стороны. Эта уютная возможность не думать о чувствах окружающих, а просто быть самим собой – приятная роскошь в мире, со всех сторон крепко стеснённом общественным давлением. Но как только человек выходит на улицу и закрывает за собой дверь, попадая в сото, он сразу становится другим: вежливым, предупредительным, тщательно контролирующим каждое своё слово и взгляд.

Помимо сложных моральных принципов, появляющихся в мире сото, очень сильно меняется и язык, которым человек выражает свои мысли.

Тут снова не обойтись без японских терминов, и это в очередной раз подтверждает, что мы имеем дело с уникальными понятиями, для которых у нас в языке даже нет слов, – возможно, по той причине, что не совсем актуальны сами идеи, которые стоят за этими словами. Итак, два краеугольных камня и два противоположных полюса выражения своих мыслей по-японски – это хоннэ и татэмаэ.

В самом общем виде можно объяснить разницу следующим образом. Хоннэ (本音, «истинные звуки») – это то, что человек думает про себя, его искреннее мнение, которое, впрочем, он далеко не всегда озвучивает, потому что не знает, как на это отреагируют окружающие, а осторожность лучше соблюдать в любых высказываниях. Татэмаэ (建前, «построенное впереди») – это как раз то, что он говорит (но совершенно необязательно, что на самом деле так думает). Порой между этими двумя понятиями лежит пропасть.

Из этого мы можем сделать следующий удивительный вывод: то, что японец нам говорит, может совершенно не отражать его мысли. Он говорит так лишь потому, что это ему кажется наиболее уместным в данной ситуации.

Это только в кругу родных и близких японцы могут позволить себе общаться «истинными звуками» и выражать своё мнение, не опасаясь того, что оно может быть превратно истолковано. Но за пределами этого круга лучше себе подобных вольностей не позволять: мало ли что подумают люди. Поскольку порой тяжело просчитать реакцию собеседника на те или иные слова (а учитывая, что собеседник тоже не высказывает свои истинные мысли, это становится особенно трудно), самое безопасное – это говорить нейтральные фразы, не возражать и не спорить, избегать прямых категоричных суждений и быть деликатным насколько это вообще возможно.

Разумеется, это в известной степени может осложнить взаимопонимание, но обтекаемые формулировки и расплывчатые туманные высказывания являются в Японии нормой и правилом хорошего тона. Может быть даже так, что чем запутаннее и непонятнее ты говоришь, тем лучше и легче это воспринимается окружающими.

Есть даже специальное слово аимаи (означающее «двусмысленность», «неопределённость») – именно об этой особенности говорил писатель Кэндзабуро Оэ в своей Нобелевской речи, назвав аимаи «хроническим заболеванием, которое распространилось в современной Японии».

Поскольку это считается тут наиболее правильным способом высказывать свои мысли, японцы придумали немало изящных выражений, которые позволяют сказать какие-то вещи таким неопределённым образом, что носителям японской культуры будет понятно, а вот у иностранцев могут возникнуть сложности.

Так, например, японцы очень редко используют слово «нет» и не отказывают человеку. Точнее, отказывают, но очень изящно. Если японец хочет отказать в какой-либо просьбе, он с большой вероятностью использует выражение типа чётто мудзукасий то омоимас, что можно перевести как «мне кажется, это будет немного сложно». Разумеется, мысль, что сложность можно преодолеть, в эту фразу даже не вкладывается. Это – категоричный отказ, просто созданный той культурой, где гармония в общественных отношениях превыше всего.

Многие другие японские выражения могут служить дополнительными примерами. Так, японцы избегают категоричных высказываний, предпочитая заканчивать фразы выражениями неуверенности («я думаю», «кажется», «похоже, что»): японский язык изобилует подобными формами и нюансами. Нейтральное маа маа («так себе») – прекрасный ответ на вопрос «Как дела?», а вместо однозначного «да» (хаи) можно изящно использовать уклончивое «вроде да» (хаи ичиō).

Да и сам по себе язык лексически и грамматически располагает к этой неопределённости. Японская речь крайне обезличена: тут редко звучат личные местоимения, вместо них японцы предпочитают использовать имя или фамилию. Это требует привыкания, поскольку наша повседневная речь во многом построена на местоимениях, а в японском языке они считаются скорее признаком плохого тона. Вместо не слишком вежливых «ты» или «вы» (причём этих местоимений второго лица насчитывается несколько видов в зависимости от уровня вежливости) тут принято называть собеседника по имени, как будто мы говорим про какого-то постороннего человека. Про третье лицо в каких-то случаях можно сказать «он» или «она», но правильнее опять же использовать имя того, о ком мы говорим. Даже говоря про самого себя, японцы крайне редко используют личное местоимение «я» (хотя для этого понятия тоже существует несколько слов): либо они его вообще опускают, либо (что звучит для нас ещё более странно) называют себя по имени, как бы обозначая в третьем лице. Очень часто местоимения опускаются вообще – за ненадобностью.

Это делает речь ещё более непонятной, и каждое отдельное предложение часто выглядит совершенно неопределённым, будучи вырванным из контекста. Отсутствие местоимений как бы убирает из предложения субъект действия: остаётся лишь сказуемое – глагол, и действие остаётся известным и понятным, а вот кто его совершил – нет. И в этом тоже можно увидеть связь с тем, что в японской культуре отдельный индивид незаметен и неважен, оставаясь в тени общества, а отсутствие субъекта и авторского взгляда является характерной чертой японского изобразительного искусства.

Вообще в случае японского языка контекст оказывается крайне важен: фамилия человека может обозначать какое угодно лицо, настоящее время грамматически не отделено от будущего, а иероглиф может читаться по-разному – в зависимости от того, какими знаками окружён. Как будто сам язык устроен так, чтобы выражать на нём мысли можно было лишь расплывчато и неопределённо. Вызывает даже некоторое удивление, как у этих людей получается развивать робототехнику и выпускать высокотехнологичные товары, используя для этого язык, как будто не слишком приспособленный для точных обозначений чего бы то ни было.

Вся эта уклончивость в речи и языке существует здесь с целью никак не выпячивать себя и свои суждения. Нужно помнить про старинную поговорку: «Когда колос богат, он поникает головой, когда человек богат, он задирает нос». Людям в соответствии с японскими представлениями о правилах хорошего тона надлежит быть скромными и низко кланяться – подобно рисовым колосьям.

Чем скромнее ты будешь, тем больше уважения это вызовет у собеседников. Если хвалят, что ты в чём-то преуспел, нужно сказать Ииэ, фуцуу дэс («Да что вы, я как все»). Если говорят, что ты умный, красивым ответом будет признание: «Здоровье – это единственное, чем я хорош» (Кэнко: дакэ га ториэ дэс). Если благодарят за угощение, в ответ надо сказать: «Извините, что покормил так скромно и просто» (О-сомацу сама дэсита). Приходя в гости к кому-нибудь домой, при входе нужно обязательно извиниться за то, что доставляешь неудобство (О-дзяма симас). Когда даришь подарок – признаваться, что вручаешь совершенно дурацкую и ненужную вещь (Цумаранай моно дэс га). Чем ты скромнее – тем всем приятнее.

Эта скромность как добродетель приводит к тому, что японцы часто не решаются высказать своё мнение, предпочитая промолчать. Это очень заметно в университетской среде (наверняка заметно и в других, просто в этой среде автор имеет наибольший опыт работы. Российские студенты задают вопросы и высказывают своё мнение, иногда даже дискутируя с преподавателями, активная работа в аудитории приветствуется и является способом «заработать очки». В Японии студенты не то что не спорят с преподавателями (это вообще невозможно себе представить), но даже боятся лишний раз задать вопрос. Эта же черта проявляется и за пределами университетских аудиторий: в многочисленных компаниях и офисах, в повседневной жизни. «Молчание – золото» – говорим иногда мы, и японцы с нами в этом обязательно согласятся.

Ещё одно крайне важное проявление скромности в повседневной речи – вежливая речь кэйго, вечный камень преткновения для всех студентов, изучающих японский язык. Если объяснять это совсем просто: в зависимости от того, какую ступень в социальной иерархии занимает твой собеседник, – выше он или ниже, чем ты сам, – меняются слова и выражения, которые ты используешь. В речи, обращённой к сэмпаю, появляются другие глаголы, к существительным прибавляются вежливые суффиксы, знакомые слова приобретают необычный вид.

Если уходить в лингвистические дебри чуть более глубоко, то выглядит всё следующим образом.

В японском языке существует три уровня вежливости.

Тэйнэйго: самая обычная стандартная вежливая речь между двумя людьми, одинаковыми по своему общественному положению. На ней не принято говорить с друзьями на вечеринках, для этого там слишком вежливые формы глаголов и другие местоимения. Но не приведи господь случайно заговорить на работе с коллегой языком с вечеринки: это примерно как если бы кто-то в русском языке начал вставлять матерные слова в офисную речь.

Сонкэйго: уважительная речь, используемая, когда мы говорим про действия и объекты, относящиеся к более уважаемому собеседнику. В данном случае следует использовать наиболее вежливые глагольные формы и прибавлять вежливые суффиксы о или го к словам. Это как если бы мы в офисной речи использовали, например, не глагол «прочитать», а «изволить ознакомиться».

Кэндзёго: скромная речь. Её мы используем, когда в общении с уважаемым собеседником говорим про самого себя. Это как если бы мы, к примеру, говорили не «поел», а «позволил себе перекусить». Тут глаголы – ожидаемо максимально скромные и порой уничижительные.

Схематически это можно изобразить примерно так:

И это только устная речь, а в языке деловой переписки на японском, в придачу ко всем выше озвученным правилам, и вовсе открываются такие дебри, что без долгих лет жизни в Японии этого не постичь и не осознать. В наиболее изысканном варианте даже появляются сезонные приветствия, в которых принято сочувствовать человеку в связи с сильной жарой и радоваться первым весенним проблескам солнца в феврале.

Запомнить всё это не так просто, не менее сложно и научиться использовать в речи и не делать ошибок. Даже среди молодых японцев не все в последнее время умеют использовать кэйго так же уверенно, как представители старшего поколения, что уж говорить об иностранцах, которым все эти вербальные нюансы кажутся птичьим языком, лишённым практической значимости. Так, возможно, оно и есть, но, как известно, соблюдение правил в Японии порой важнее, чем осознание того, зачем эти правила введены.

В общем, уже должно быть понятно, как непросто японцу внутри сото и сколь многое он должен помнить и держать в голове в общении с людьми. Прибавьте к этому и поклоны. Они не только традиционно заменяют японцам, не привыкшим к тактильным контактам, рукопожатия в качестве приветствия, но и позволяют передавать другие послания в адрес собеседника, включая благодарности и извинения, – глубиной и продолжительностью.

Лёгкий поклон (около 15^о) – базовое приветствие; более низкий поклон (около 30^о) – уважительное приветствие, самый глубокий и долгий поклон – как правило, либо безграничное уважение, либо сильное извинение, в зависимости от ситуации. Можно иногда даже увидеть забавную ситуацию, когда двое японцев усердно кланяются друг другу и при этом внимательно посматривают: кто закончит первым. Этот обмен любезностями может занять некоторое время.

Помимо деления общества по условно горизонтальному принципу (ближе к своему дому – дальше от него), существует также не менее важное деление по вертикальному: старший – младший. Тут появляются ещё два важных слова, которые передают это различие: сэмпай и кохай. Они могут быть хорошо известны любителям аниме, поскольку часто фигурируют в школьном лексиконе, однако им сфера употребления не ограничивается.

Сэмпай – это тот, кто старше, будь то старшеклассник, старшекурсник, тот, кто раньше закончил университет или раньше устроился на эту работу. Одним словом – старший в рамках определённого коллектива. Кохай – это тот, кто, соответственно, младше. Система придворных рангов эпохи Хэйан давно ушла в прошлое, но это самое простое деление на «старших» и «младших» – её сильно видоизменённые отголоски в современной Японии.

Как это проявляется в японской действительности?

Во-первых, разумеется, упомянутая выше вежливая речь кэйго. В общении с уважаемым собеседником нужно выбирать правильные формы, поддерживать надлежащий уровень уважения в произносимых словах. Во-вторых, поклоны. Однако этим всё не ограничивается.

Не менее важны и вопросы протокола – например, рассадка во время официальных мероприятий или просто застолий. Самого уважаемого человека принято сажать дальше всего от входной двери или ближе всего к нише токонома[84]84
  Ниша в традиционном японском аристократическом жилище, ставшая его ключевым элементом в XVI столетии. В ней, как правило, располагается ваза с цветами или висит свиток с иероглифическим изречением.


[Закрыть] (если таковая в комнате есть). Самого младшего – ближе всего к двери. Заместитель садится не по правую руку от начальника, как у нас, а по левую. Так у каждого находится своё место, и если вдруг случайно перепутать, выйдет неловкий конфуз, которых в этой стране стараются изо всех сил избегать.

Внимание японцев к этому аспекту старшинства вполне объяснимо, если вспомнить о важности визуальной составляющей в этой культуре: входящий в помещение может сразу легко понять иерархию присутствующих даже без традиционного обмена визитками.

Иными словами, система иерархии «сэмпай – кохай» – не умозрительное старшинство, а чёткий кодекс правил, которые следует неукоснительно соблюдать, если хочешь развиваться и расти в компании. Сложно, конечно, но японцы привыкли. Хотя со временем и у этой отлаженной системы появляются неизбежные сбои.

Дело в том, что в Японии традиционно существовала система нэнко дзёрэцу, согласно которой более старший по возрасту человек занимает более высокий пост, а зарплата, таким образом, увеличивается по мере приближения выхода на пенсию. Это в целом удобно и понятно, но в то же время препятствует продвижению талантливой молодёжи.

По этой причине, да и в силу всё большего проникновения в старую корпоративную культуру новых западных тенденций, в последнее время всё чаще наблюдается сдвиг этой системы, приводящий к тому, что младший по возрасту может занимать более высокий пост, чем его пожилой коллега. И вот тут как раз и возникает путаница с вышеупомянутыми атрибутами этой иерархии. Например, какую вежливую речь использовать? У японцев, привыкших к традиционной иерархической системе, в этот момент происходит когнитивный диссонанс, и они слегка теряются.

Зависимость японцев от окружающих людей находит отражение в знаменитом разделении на «культуру вины» и «культуру стыда», введённом в этнопсихологию американским антропологом Рут Бенедикт в её классической книге «Хризантема и меч» (1946).

Сегодня эта книга известна во всём мире как один из важнейших источников знаний о японском национальном характере, несмотря на то что сама Бенедикт ни разу не была в Японии и все сведения черпала из прочитанной литературы, документальных и художественных фильмов, а также из общения с японцами, живущими в США. Учитывая это, трудно рассчитывать, что читатель получит полностью достоверную и объективную информацию об этой стране: даже на первых страницах книги о целях её написания говорится достаточно прямолинейно – «найти ответы на многие вопросы о нашем враге – Японии».

Впрочем, нужно отдать автору должное: она сумела обрисовать психологический портрет нации, который сегодня читается столь же интересно, как и во времена написания книги. К тому же самые важные качества японцев остаются неизменными, пусть пройдёт хоть пятьдесят лет, хоть сто пятьдесят, и не слишком меняются в зависимости от того, пишут о них враги или друзья. Однако от этого может меняться трактовка одних и тех же феноменов; вот почему, признавая важность этой книги как для этнопсихологии, так и для японистики, следует тем не менее относиться к некоторым формулировкам внимательно и критически.

Согласно Бенедикт, западное общество представляет собой «культуру вины» – это значит, что вина рассматривается как продукт индивидуального сознания, как результат нарушения определённых внутренних установок. Если человек совершает что-то плохое, он чувствует себя виноватым, даже если никто об этом и не узнает. Это во многом связано и с идеей греха, ключевой для христианства: человек грешит, кается, может даже исповедаться или купить индульгенцию – очиститься, чтобы с чистой совестью грешить снова. Иными словами, в культуре вины всё построено на том, что человек без внешних укоров и напоминаний сам чувствует себя виноватым и раскаивается за плохие поступки.

Ничего подобного (если верить теории Бенедикт) нет в Японии. В соответствии с моралью синто, которая заслуживает отдельного рассказа, человек не является виновным, если он никак не навредил обществу и если никто не в курсе того, что он совершил. Можно творить сколь угодно плохие поступки, но при этом не испытывать никаких душевных терзаний или раскаяния.

Однако всё меняется, если о проступке узнают окружающие люди, поскольку общественного презрения и остракизма японец боится больше всего на свете. Нарушение социальных норм ведёт к появлению стыда, поскольку «стыдно поступать иначе, чем принято», и исповедь тут не принесёт облегчения. Японцу страшны не внутренние терзания перед самим собой, ему страшнее, если окружающие люди будут его стыдиться. Это Бенедикт называет «культурой стыда».

Это деление, ставшее классическим в европейской этнопсихологии, нельзя назвать бесспорным: среди самих японцев встречаются разные мнения на этот счёт. Упомянутый выше профессор Дои вполне справедливо замечает, что чувства вины и стыда при совершении человеком плохого поступка оказываются порой слишком сильно переплетены между собой, чтобы их можно было чётко разделить и тем более на основе этого делать вывод, как происходит моральная оценка одних и тех же поступков. Также он отмечает, что в своём делении на «культуру вины» и «культуру стыда» в оценке Бенедикт звучит явное превосходство первой по отношению ко второй.

Мой коллега, профессор Абэ Цунэюки из университета Тохоку как-то в личной беседе приводил в качестве опровержения этой теории следующий пример: «Я часто замечаю, что японцы, когда переходят через дорогу ночью, даже когда нет ни машин, ни других людей, всё равно не идут на красный свет, а послушно стоят и ждут зелёного. Они понимают, что их никто не видит, но всё равно не нарушают правила; в основе этого поведения лежит что-то другое, нежели страх осуждения».