Текст книги "Путь истины. Очерки о людях Церкви XIX–XX веков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/put-istiny-ocherki-o-lyudyah-cerkvi-xixxx-vekov-230850.jpg)
Автор книги: Александр Яковлев
Жанр: Религия: прочее, Религия
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Известно участие митрополита Филарета в крестьянском деле. Именно к нему в январе 1861 года решил обратиться император Александр II с просьбой о составлении текста исторического документа. Перу Филарета принадлежит подписанный 19 февраля Александром II Манифест об освобождении помещичьих крестьян, завершающийся словами: «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с Нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного» (79, с. 829).
В то же время святитель отнесся с большой осторожностью к попытке государства вовлечь сельское духовенство в дело преобразования русской деревни. Он трезво оценивал вынужденно паллиативный характер крестьянской реформы: «Предприемлемому обширному преобразованию радуются люди теоретического прогресса, но многие благонамеренные люди опыта ожидают онаго с недоумением, – писал он в письме от 6 февраля 1861 года к министру юстиции графу В. Н. Панину. – Помещики не найдут ли себя стесненными в праве собственности и в хозяйственных обстоятельствах?» (180, т. 5, ч. 1. с. 17). В письме к товарищу обер-прокурора Святейшего Синода князю С. Н. Урусову митрополит Филарет предлагает не обязывать священника участвовать в делах земства, но только предоставить ему такую «возможность» (185, с. 262). В целом он сдержанно смотрел на возможность участия Церкви в общественной жизни. «Трудно слову церковному вступить в политическую сферу, не соступя с поприща духовного, – писал он архимандриту Антонию (Медведеву). – Но, вступивши на сей путь однажды, окажется некоторая необходимость продолжать идти по нем, и могут даже повлечь, куда неудобно следовать. В войну 1806 или 1807 года Св. Синод, думая сильно поддержать правительство, назвал Наполеона антихристом; а потом с антихристом заключили мир» (182,ч. 3, с. 240).
Возражая на предложение о слиянии церковно-приходских школ с народными ради скорейшего просвещения народа, митрополит Филарет указывает на необходимость постепенности даже в видимо благих начинаниях. Характерна его оговорка при этом: «Может быть, я подвергаю себя причислению к людям отсталым, ретроградным, к обскурантам, если скажу теперь, что думаю. И, вероятно, слова мои не принесут пользы, потому что дело, которое спешит вперед, не захочет оглянуться на меня и остановиться, однако выскажу мои недоумения, по крайней мере, для того, чтобы признаться в них и поступить искренно» (180, т. 5, ч. 1, с. 312).
То, что людская молва называла консерватизмом, было предвидением святителя Филарета. Нередко у него то в проповедях, то в письмах вырывались оговорки, что и храмы, им освященные, будут разрушены, и иконы, украшаемые богатыми ризами, будут поруганы. В письме к отцу Антонию (Медведеву) 26 марта 1864 года святитель сообщает о своих писаниях в Синод относительно безнравственных зрелищ, безверной литературы и дешевого вина, губительно действующего на народ, заключая: «Но писать сие побудила меня обязанность, а не надежда успеха». Спустя год в письме к нему же вырывается: «Господи, спаси Царя и Россию, – не болящую ли?» (182, ч. 3, с. 261, 285).
9
Описание жизни и личности святителя Филарета было бы неполным и неверным без упоминания о его монашеском и старческом служении. На первый взгляд, какое уж тут монашество: посреди шумной Москвы, постоянно в окружении людей и в кипении множества дел. Но ведь это внешнее. А внутренней, духовной жизни Филарета не знал никто. Лишь своему духовнику, архимандриту Антонию (Медведеву), он открывал свои думы, печали, сомнения и переживания.
Печаль приносили родные. То батюшка загуливал в Коломне, то позднее зять, священник московской церкви Троицы в Листах Григорий Богоявленский, женатый на сестре владыки Аграфене Михайловне, в хмельном загуле бывал буен и жесток… и ничего-то поделать с этим было нельзя (см.: 39, т. 1, с. 391). То экономы подворья, присылаемые из Лавры, оказывались похитителями, утаивая тысячи рублей…
Отец наместник все знал и все понимал, хотя по собственной горячности частенько спорил с митрополитом. Вместе они основали в 1842 году неподалеку от Лавры Гефсиманский скит с особо строгим уставом, в котором митрополит не только отдыхал от трудов, но и предавался раздумьям.
«Не в усилении чувств молитва, но в тихом памятовании о Господе, – записал он в свой дневник 7 апреля 1836 года. – Помните о Нем, и Он Сам придет посеять молитву в сердце» (188, вып. 1, с. 59). Очевидно, что сам святитель постиг это «веяние тихого ветра»: И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра (3 Цар. 19, 11-12).
Примечательно, что, не будучи знакомым с преподобным Серафимом Саровским, о котором он узнал от отца Антония (Медведева), святитель сразу не усомнился в святости старца и приложил много усилий для издания первого Жития преподобного, а позднее – для прекращения смуты в Серафимо-Дивеевской обители.
И конечно же, он сам стал старцем, духовным наставником для многих близких к нему лиц, среди которых названные ранее князь С. М. Голицын и скромный чиновник М. М. Евреинов, близкие к царскому двору В. М. Нарышкина, Е.В. Новосильцева и ревностные почитательницы митрополита, скромные московские дворянки Е. В. Герард, А. П. Глазова и многие другие. Святитель Филарет встречался с ними на Троицком подворье, навещал в их жилищах, к ним адресованы десятки его писем.
Приведем всего несколько фраз из писем к вдове генерала А. А. Тучкова – игумении Марии (Тучковой): «Что делается на всю жизнь, то лучше сделать нескоро, нежели торопливо»; «Невидимые, но подлинные грехи видеть иногда препятствуют человеку видимые, но мнимые добродетели»; «Врачуйте уязвленное сердце здравым рассуждением, молитвою и упованием на Бога»; «Да взыщем радости, в которой бы не скрывалось жало печали. Да не страшимся и печали, которая в радость будет».
11 сентября 1863 года митрополит Филарет направил созданному в Москве его попечением Обществу любителей духовного просвещения благодарственное письмо за избрание почетным попечителем. То не был формальный ответ, а нравственное наставление о мудрости христианской: «Мудрость христианская должна быть чиста — чиста по ее источнику, по ее побуждениям и цели… Мудрость христианская мирна, и подвизающийся для нее должен быть мирен… Только в тихой, а не волнуемой воде отражается образ солнца; только в тихой, не волнуемой страстями душе может отразиться высший свет духовной истины… Мудрость христианская кротка… Дух порицания бурно дышит в русской словесности. Он не щадит ни лиц, ни званий, ни учреждений, ни властей, ни законов. Для чего это? Говорят: для исправления. Но мы видим, как порицание сражается с порицанием, удвоенными и утроенными нападениями, и ни одна сторона не обещает исправиться… Мудрость христианская благопокорлива… Ревнители истинного просвещения должны поднимать дух народа из рабской низости и духовного оцепенения к свободному раскрытию его способностей и сил, но в то же время утверждать его в повиновении законам и властям, от Бога поставленным, и охранять от своеволия, которое есть сумасшествие свободы» (179, т. 5, с. 558–559). Эти слова можно назвать нравственным завещанием святителя Филарета.
5 августа 1867 года торжественно отмечалось пятидесятилетие служения святителя Филарета в архиерейском сане. В Свято-Троицкую Сергиеву Лавру со всех концов России съехались гости из разных епархий, архиереи, священники, монахи, депутаты от учебных заведений. После торжественной литургии и молебна в митрополичьих палатах состоялся торжественный акт. Первым было оглашено приветствие от лица императора и всей царской фамилии. Высочайшим рескриптом «за непрерывные заботы о духовном преуспеянии паствы, о насаждении и утверждении единоверия, о развитии и преумножении благотворительных и воспитательных учреждений, за щедрую поддержку оных, многочисленные пастырские писания, глубокую опытность в делах высшего церковного управления, пастырскую попечительность о высших интересах Православия и живое внимание к судьбам православного мира» предоставлено было патриаршее право предношения креста в священнослужении, ношение креста на митре и двух панагий. При сем пожалована была панагия, украшенная драгоценными камнями, на бриллиантовой цепочке и настольные портреты трех императоров, в царствования которых он служил, соединенные вместе и осыпанные бриллиантами. Последовали приветствия других лиц и учреждений, на которые святитель отвечал очень кратко.
«Маленький, хрупкий, сведенный к простейшему выражению своего физического существа, но с глазами, полными жизни и ума, он непобедимой высшей силой господствовал над всем, что происходило вокруг него, – вспоминал тот день Ф.И. Тютчев. – Пред своим апофеозом он оставался совершенством простоты и естественности; казалось, что он принимает все эти почести только затем, чтобы передать их кому-то другому, чьим случайным представителем он теперь является. Это было прекрасно! Воистину то был праздник духа» (цит. по: 69, с. 390–391).
Незадолго до юбилея митрополит Филарет перевел стихи почитаемого им святителя Григория Богослова (цит. по: 69, с. 388):
Близок последний труд жизни: плаванье злое кончаю.
И уже вижу вдали казни горького зла:
Тартар ярящийся, пламень огня, глубину вечной ночи,
Скрытое ныне во тьме, явное там в срамоте.
Но, Блаженне, помилуй и, хотя поздно, мне даруй
Жизни остаток моей добрый по воле Твоей.
Много страдал я, о Боже Царю, и дух мой страшится
Тяжких судных весов, не низвели бы меня.
Жребий мой понесу на себе, преселяясь отсюда —
Жертвой себя предая скорбям, снедающим дух.
Вам же, грядущие, вот заветное слово: нет пользы
Жизнь земную любить. Жизнь разрешается в прах.
Скончался святитель Филарет 19 ноября 1867 года в Москве, на Троицком подворье, в воскресный день, после совершения им литургии и приема нескольких гостей. Двенадцать ударов Царь-колокола Ивановской колокольни в Кремле возвестили Москве и России кончину великого митрополита Московского.
Примечания
1 Изучение жизни и творческого наследия митрополита Филарета началось в конце XIX, но прервалось почти до конца века XX. Лучшее описание жизни и деятельности митрополита Филарета дано в обширных трудах И. В. Корсунского, а осмысление его личности – в работах протоиерея Георгия Флоровского. См., например, Корсунский И. Святитель Филарет, митрополит Московский: его жизнь и деятельность на московской кафедре (1821–1867). Харьков, 1894; Георгий Флоровский, прот. Филарет, митрополит Московский; Георгий Флоровский, прот. Вера и культура. Избранные статьи по богословию и философии. СПб., 2002.
В последние годы вышли не только репринтные издания его проповедей и писем, но и новые издания его трудов. Например, Слова и речи в 4 томах. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2009; Письма к преподобному Антонию в 3 частях. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2007.
Проводятся Филаретовские семинары и конференции. Литература о нем настолько обширна, что появился даже термин «филаретика».
Например, см. Биобиблиографический указатель опубликованных трудов святителя Филарета, митрополита Московского и Коломенского, и литературы о нем. М., 2005; Летопись жизни и служения святителя Филарета (Дроздова). Т. 1. М., 2009; т. 2. М., 2010; т. 3, М., 2012; Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Творения. М., 1994; Иоанн (Снычев), митр. Жизнь и деятельность Филарета, митрополита Московского. Тула, 1994; Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Творения. М., 1994; Яковлев А. Век Филарета. М., 1998; Бычков Г. Святитель Филарет (Дроздов): служение Церкви и Отечеству. Коломна. 2003; Святитель Филарет, митрополит Московский. Житие. Избранные проповеди и письма. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2005; Яковлев А. Светоч Русской Церкви. Жизнеописание святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского. М., 2007; Хондзинский П., свящ. Святитель Филарет Московский: богословский синтез эпохи. Историко-богословское исследование. М., 2010; Сегень А. Филарет Московский. М., 2011; Святитель Филарет (Дроздов). Избранные труды. Письма. Воспоминания. М., 2003. Philaret, Metropolitan of Moscow. 1782–1867. Perspectives on the Man, His Works, and His Times. Jordanville, 2003. «Филаретовский альманах». Выпуск первый. М., 2004; выпуск второй. М., 2006; выпуск третий. М., 2007; выпуск четвертый. М., 2008; выпуск пятый. М., 2009; выпуск шестой. М., 2010; выпуск седьмой. М., 2011; выпуск восьмой. М., 2012; Святитель Филарет (Дроздов). О мудрости христианской. М., 2013.
2 Стоит заметить, что в принятой в 2000 году Социальной концепции Русской Православной Церкви подчеркнут именно такой характер отношений между Церковью и государством: «Церковь сохраняет лояльность государству, но выше требования лояльности стоит Божественная заповедь…» (111, с. 16).
3 Подробнее см.: Павел Хондзинский, свящ. О богословии святителя Филарета, митрополита Московского. – Святитель Филарет (Дроздов). Избранные труды. Письма. Воспоминания. М., 2003.
Путешественник по святым местам
А. Н. Муравьев
![](i_005.jpg)
В XIX веке в России образованным людям было хорошо известно имя Андрея Муравьева. Его книги, брошюры, статьи по различным вопросам истории Церкви и христианской догматики, его жизнеописания известных деятелей Церкви, а главное – описание его паломничества по святым местам России, Палестины, Греции, Грузии издавались большими тиражами, широко читались, некоторые даже предлагались в качестве обязательного чтения семинаристам и гимназистам. В отечественной литературе он стал первым церковным – не по сану, а по духу – писателем.
В десятилетия господства в России коммунистической идеологии книги и само имя Андрея Муравьева были почти забыты, и лишь с 1990 года его сочинения начинают возвращаться к читателям.
Андрей Николаевич Муравьев родился 30 апреля 1806 года в Москве в семье генерала Н. Н. Муравьева. В семье было шестеро детей: Александр, Николай, Михаил, Андрей, Сергей и Софья, из которых первые четверо вписали свои имена в историю России. Этому способствовали не только их энергия и таланты, но и семейные традиции, продуманное воспитание и сама обстановка дома, в котором они росли.
Отец принадлежал к числу не только родовитых, но и высокообразованных дворян. Н. Н. Муравьев был одним из основателей московского Общества сельского хозяйства, а в 1815 году он организовал новое военно-учебное заведение – Московское училище колонновожатых, позднее переведенное в Санкт-Петербург и послужившее основой для создания Николаевской (в память императора Николая I) Академии генерального штаба. Своим детям он сумел передать такие качества, как честность, верность Отечеству, ответственность за собственные решения и поступки, твердый характер. Мать, Александра Михайловна (урожденная Мордвинова), была вполне образованной и глубоко верующей; она рано умерла, но успела вселить в сердца сыновей горячую любовь к вере и Православной Церкви.
Большое влияние на юного Муравьева имел его наставник Семен Егорович Раич (Амфитеатров, 1792–1855), родной брат митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). В 1820–1822 годах он жил в доме Н.Н. Муравьева в качестве воспитателя его младшего сына. Поэт, переводчик, литературный критик, он читал мальчику свои переводы из поэмы средневекового итальянского поэта Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим», в которой сочетались элементы античной эпопеи и рыцарской поэмы. Благодаря этому зародилась у Муравьева «мечта о Востоке», колыбели христианства и поле битв в ходе крестовых походов.
![](i_006.jpg)
А. Н. Муравьев
Житейские дороги братьев Муравьевых поначалу шли рядом. Александр (1792–1863), Михаил (1796–1866) и Николай (1794–1866) накануне Отечественной войны 1812 года поступают в армию, принимают участие в боевых действиях в России и в заграничных походах русской армии 1813–1814 годов. В Европе все трое оказались подверженными влиянию либеральных идей. Семнадцатилетний Николай стал одним из основателей преддекабристских кружков: в 1811 году «Юношеское собратство» и в 1814 году «Священная артель», но вскоре одумался и отошел от всех своих оппозиционно настроенных знакомых. Двадцатичетырехлетний Александр, будучи полковником Гвардейского Главного штаба, в 1816 году основывает с единомышленниками «Союз спасения», в 1818 году – «Союз благоденствия», куда приводит и брата Михаила. Целью этих подпольных организаций было совершение государственного переворота, уничтожение самодержавного строя в России и освобождение помещичьих крестьян, средством для чего предлагался вооруженный мятеж гвардейских полков. Братья вскоре осознали опасность заговорщицкой деятельности, могшей вовлечь страну в кровавую смуту, и отошли от движения. Тем не менее после мятежа 14 декабря 1825 года Муравьевы были привлечены к следствию и Александр осужден по VI разряду, приговорен к ссылке в Сибирь. Это не помешало ему позднее успешно продвигаться по административной лестнице: он занимал должности губернатора в Архангельске и Нижнем Новгороде, получил звания генерал-лейтенанта и сенатора. Николай служил на Кавказе, выполнял военно-дипломатические поручения (так, в 1820 году совершил под видом мусульманина отважную поездку в Хиву с разведывательными целями, написал об этом книгу, которая впоследствии была издана на нескольких языках); во время Крымской войны 1853–1856 годов командовал Отдельным кавказским корпусом, руководил взятием турецкой крепости Карс, за что получил почетное прибавление к фамилии – Карский. Михаил перешел на гражданскую службу, в 1857–1861 годах был министром государственных имуществ, в 1863–1864 годах руководил подавлением польского восстания в Северо-Западном крае, за что получил графский титул и прибавление к фамилии – Виленский. Сергей оставался в тени, Софья скончалась девицей в 1826 году, а Андрей нашел свое, особое место в жизни.
Поначалу он увлекся поэзией. Вопреки категорическому настоянию отца поступать на военную службу по примеру старших братьев Андрей Муравьев отдается приливам поэтического вдохновения, подчиняется повелениям не Марса, а Музы. Вспоминая свою юность, писатель объяснял, что не считал «поэзию вещью постороннею, но единственною целью моей жизни, которой совершенно себя посвящу. Как обманываются те, которые гонят меня, полагая, что я ее оставлю; неужели они думают, что променяю будущую славу и утешение всей моей жизни на какой-нибудь чин? Их ослепило земное!».
В 1823–1835 годах Андрей Муравьев ощущает себя поэтом, пишет стихи, поэмы, стихотворные драмы. В первом поэтическом сборнике «Таврида» проявилось романтическое увлечение автора природой и русской историей. Позднее он пишет драму «Битва при Тивериаде, или Падение крестоносцев в Палестине», задумывает грандиозную поэму «Потоп» – и в этом видны как влияние Раича, так и пробудившийся интерес к церковным и библейским сюжетам. В 1820-е годы русское дворянское общество переживало период увлечения разными мистическими учениями, начался перевод Библии на современный русский язык (оборванный в 1824 году на три с лишним десятилетия), библейские темы притягивают поэтов – все это сыграло свою роль в определении круга интересов молодого человека.
По своему рождению и по талантам Андрей Муравьев сразу оказался среди блестящей аристократической молодежи. Впрочем, известный своим злоязычием князь П. В. Долгоруков, будущий эмигрант, признавая достоинства Муравьева, называл его «известным интриганом», склонным вмешиваться в чужие дела и заслужившим прозвище Андрей Незванный.
О стихах молодого красавца Муравьева с одобрением отзываются А. С. Пушкин и П. А. Вяземский, он входит в московский кружок «любомудров», принят в салоне княгини Зинаиды Волконской. Но случались у него и досадные неудачи. В один из весенних дней 1827 года высокий и плечистый Муравьев в салоне Волконской случайно задел и повредил статую Апполона. Свою промашку он по-светски обернул в шутку, тут же написал экспромт: «О Аполлон! Поклонник твой хотел помериться с тобой…». Однако, когда случай стал известным, Пушкин написал язвительную эпиграмму: «Ты, соперник Апполона, Бельведерский Митрофан». Оскорбительными были и тон, и намек на отсутствие формального образования. Имя героя фонвизинской комедии воспринималось как синоним глупца. Причина дерзости в этом кругу была известна: поэт страшился предсказанной ему гадалкой гибели от руки «высокого белокурого красавца» и решил испытать судьбу, ведь эпиграмма была явным поводом к дуэли. К счастью, дело обошлось без поединка.
В то время принято было молодым дворянам служить в армии. Андрей Муравьев после некоторых колебаний поступил на военную службу в 1823 году, начав ее юнкером 34-го егерского полка Второй армии, расквартированной на Украине. По дороге к месту назначения семнадцатилетний юноша едва не утонул при переправе через разлившийся Днепр. В этом испытании и в чудесном спасении он увидел явный промысел Божий. Киево-Печерская Лавра со всеми ее святынями и сам дивный Киев, раскинувшийся на зеленых холмах над широкой рекой, произвели такое сильное впечатление на Муравьева, что он решил при первой возможности навсегда поселиться здесь – и в конце жизни смог выполнить свое решение. В те годы, по воспоминаниям современника, Муравьев «был исполинского роста и приятной наружности. При всей набожности своей он был нрава веселого, сердца доброго, обходителен и любим всеми товарищами, хотя постоянно удалялся от веселых компаний. Он в жизни был весьма воздержан, не пил ни капли никакого вина, любил порядок, чистоту, лошадей и верховую езду. Он тогда уже усердно занимался литературой…».
В 1828–1829 годах Муравьев участвовал в русско-турецкой войне. Но и на театре военных действий он ощущает себя поэтом, задумывает цикл исторических трагедий из русской истории: «Князья Тверские в Золотой Орде», «Святополк», «Василько», «Андрей Боголюбский», «Сеча на Калке». Поэзия и театр – эти две темы занимали его много больше, чем служба. В армии он подружился со своим ровесником, поэтом Алексеем Хомяковым, и речь у них шла только о литературе. Наконец прапорщик Муравьев решает перейти на гражданскую службу.
После сдачи экзамена в Московском университете он был определен в Министерство иностранных дел и причислен к канцелярии главнокомандующего Второй армией фельдмаршала П. X. Витгенштейна.
По окончании боевых действий, вместо возвращения в Петербург, Андрей Муравьев неожиданно для его окружения, но с высочайшего разрешения в октябре 1829 года отправляется в паломничество в Палестину. Накануне отъезда он написал брату Николаю: «Не стану оправдывать или изъяснять пред тобою своего предприятия, ибо ты сам набожен; скажу только, что хотя не давал никогда торжественного обета, но с тех пор, как начал себя чувствовать, дал себе обещание посетить Гроб Господень, но не в той надежде, что там единственно обрету спасение, но из сердечного умиления, из чувства признательности к воплотившемуся Богу!».
В те годы такое путешествие по диким и пустынным местам Османской империи было непростым, зачастую опасным. Воинственные бедуины часто нападали на паломников, тяжелы были бытовые условия. Только весной 1830 года, накануне Пасхи, Муравьев добрался до Святой земли. Он провел в Иерусалиме три недели, успел обойти все храмы и монастыри старого города и его ближайшие окрестности, где ступали Спаситель с апостолами: Гефсиманию, Вифанию, реку Иордан, на берегу которой, по словам самого Муравьева, «каждый стремился погрузиться в священные волны, каждый спешил зачерпнуть немного воды в принесенные меха и сосуды, и взять камень из средины реки, и срезать себе длинный тростник или ветвь ракиты на память Иордана…». Через Иорданскую пустыню Муравьев достиг Мертвого моря – еловом, повидал немало. Если бы тем дело и ограничилось, Андрей Николаевич стал бы одним из немногих в те годы русских паломников, но желание разделить с другими свою радость и поэтический талант подвигли его на описание своих странствий.
Путешествие в Палестину оказалось решающим этапом в жизни Муравьева. Судьба его определилась: отныне и до конца своих дней он служил Православной Церкви, хотя сам оставался в миру и продолжал вести светский образ жизни. Обозревая впоследствии свою жизнь, он писал: «…эта минута была самая решительная в моей жизни; в то мгновение не рассуждал я ни о чем и как бы внезапно посвятил себя и данный мне талант священной цели сего странствия, без всякого мудрования или каких-либо видов. Щедрою рукою вознаградил меня Господь, ибо все, что я ни приобрел впоследствии как в духовном, так и в вещественном, истекло для меня единственно из Иерусалима…».
Закончив в Москве написание первого варианта книги, Муравьев отправился на Троицкое подворье к митрополиту Филарету (Дроздову). Их познакомила в 1826 году духовная дочь владыки Е. В. Новосильцева, но тогда молодой аристократ был несколько обескуражен сдержанно-суховатым приемом. Вторая их встреча оказалась удачнее, и знакомство их утвердилось на долгие годы. Святитель Филарет, чрезвычайно загруженный делами своей епархии и присылаемыми из Святейшего Синода, а также иными обязанностями, поначалу отказался от просмотра рукописи, но Муравьев его упросил. Кроме митрополита, рукопись побывала в руках у В. А. Жуковского и цензора О. И. Сенковского, известного арабиста. Замечания и правка богослова, поэта и востоковеда способствовали большей точности описаний и красочности выражений. Книга «Путешествие по Святым местам в 1830 году» вышла в свет в 1832 году и сразу имела большой и шумный успех. Отныне и на всю оставшуюся жизнь Андрей Николаевич Муравьев стал Путешественником по святым местам.
Среди многих путевых заметок по Ближнему Востоку и описаний паломничества, оставленных русскими писателями и литераторами, эта книга до сих пор выделяется искренностью чувства, живостью стиля и красочностью описаний. Вот рассказ о прощании Муравьева с Иерусалимом: «Наступил день отъезда, и с сжатым сердцем пошел я рано утром в Гефсиманию слушать литургию над гробом Богоматери, где я так радостно молился в день Благовещения; но хотя я сбирался в отечество, невозвратимая потеря святилищ палестинских раздирала мне душу. В последний раз перешел я обратно поток у горы Масличной, в последний раз прошел крестною стезею по Иерусалиму. Покамест все укладывали в моей келии, я ходил прощаться с духовенством; Наместник благословил меня в путь и, надев мне на шею малый крест на серебряной цепи с частицею Животворящего Древа, сказал: “Отныне будьте рыцарем Святого Гроба”.
Я просил отворить храм Воскресения. И там ожидали меня прощание с игуменом и братиею… но самое горькое было с великим Гробом. Я целовал его на вечную разлуку, как давнего друга, которого обнять из столь далеких краев устремился. Но я однажды достиг его, и отселе уже другая цель звала меня – Отчизна! На Голгофе, приникнув челом и устами к месту водружения Креста, молился я о моем счастливом возвращении и еще раз слышал Евангелие Креста над престолом страсти. Трудно было расстаться с сими залогами нашего спасения по чувству земной к ним любви и по слабости человеческой, которая невольно предпочитает для молитвы поприще священных событий, как бы ожидая на оном особенного внимания неба за одно лишь усердие потрудившейся плоти…
Уже все было готово; вьючные лошаки и конь мой ожидали меня во вратах Яффы вместе со стражем арабским, которого дал мне Мусселим до Наблуса с письмом к градоначальнику. Некоторые из монахов греческих и все поклонники русские обоего пола провожали меня за городские ворота, где со многими слезами и целованиями мы расстались. Я возвращался на родину, они – в Иерусалим; но у них и у меня разрывалось сердце, как будто бы каждый из нас следовал не своей избранной цели и готов был взаимно поменяться ею. В таком странном борении чувств, совершенно противоположных, вспомнил я, какая горькая участь ожидала сих поклонников под игом арабским, посреди нищеты и гонений, и подивился силе их духа и смирению, с каким они обрекли себя служению святыне, заживо погребаясь в чужбине, хотя много близкого их сердцу оставалось на родине, ибо каждый, наделив меня письмами, просил сказать своим, что он еще жив и за них молится… Одинокий, низко поклонился я Святому граду, и быстро умчал меня конь из его очарований!».
Появление книги Муравьева стало важным событием в истории русской литературы. Она первая ознакомила русское общество с палестинскими святынями, она возбудила охоту к духовному чтению, возродила побуждение к религиозному восприятию мира. Книгой зачитывались и в петербургских салонах, и в духовных семинариях. Профессор Московской Духовной Академии П. С. Казанский вспоминал, какое громадное впечатление произвела на семинаристов эта книга: «… мы не спали ночь, пока не прочли всю ее». «С умилением и невольной завистью прочли мы книгу г-на Муравьева, – писал А. С. Пушкин в подготовленной к печати рецензии. – …Молодой наш соотечественник привлечен туда не суетным желанием обрести краски для поэтического романа, не беспокойным любопытством найти насильственные впечатления для сердца усталого, притупленного. Он посетил св. места как верующий, как смиренный христианин, как простодушный крестоносец, жаждущий повергнуться во прах пред гробом Христа Спасителя…». Книга переиздавалась в 1833, 1835, 1836, 1837 годах.
Сейчас даже не совсем понятно, в чем состояла новизна книги Муравьева, поразившая его современников. Но следует учесть обстоятельства той эпохи: заметное охлаждение к вере предков образованного и сильно европеизированного дворянства, начавшееся со времен петровской вестернизации; отчасти и подчинение Петром I Церкви государству путем отмены патриаршества и создания взамен Святейшего Синода; сыграло свою роль и господство в немалой части русского дворянства преклонения перед передовой Европой, бездумное заимствование европейских идеалов, ценностей, взглядов разного толка – до мистицизма и масонства, распространение различных сект и идей католицизма.
Например, в России была запрещена книга маркиза А. де Кюстина, описавшего свое путешествие по стране «грубых и лживых варваров», но ее можно было встретить во многих дворянских домах. Высокомерный француз описывал русских как боязливых перед властью рабов: «Крестное знамение – не доказательство благочестия; поэтому мне кажется, что, несмотря на стояние на коленях и все внешние проявления набожности, в своих молитвах русские обращаются не столько к Богу, сколько к императору»; в частом осенений себя крестным знамением он увидел «не столько благочестие, сколько привычку»; при виде Покровского собора (храма Василия Блаженного) де Кюстин воскликнул: «Люди, которые приходят поклониться Богу в эту конфетную коробку, – не христиане!». Все прочие церкви в Москве он нашел «мрачными», «это раскрашенные тюрьмы», иконы счел «безвкусными фресками», выполненными в «однообразной и грубоватой манере», и пожалел, что «в сии святилища благочестия закрыт доступ лишь творениям превосходным». Выводы ревностного католика-маркиза были решительны и тверды: «Всякая национальная Церковь – плод раскола и, следственно, лишена независимости… Церкви схизматические и еретические, исповедующие национальные религии, уступят место Католической Церкви, религии рода человеческого…».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?