Читать книгу "I am enough. Просто. Ешьте. Еду."

*

В марте моя тётя (Нина) предложила мне подработку. В то время ей было необходимо находиться в офисе, а сыну (Мише) не было ещё двух лет, поэтому понадобилось, чтобы кто-либо забирал его из детского сада в 13 часов, а затем оставался с ним примерно до 16—18 часов дня. На платной основе.

Я вела уроки по Интернету каждый день и понимала, что мне тогда вовсе придётся бросить людей, а я бы так сделать не смогла. Но Нина не хотела нанимать чужих женщин-нянек – я была идеальным кандидатом.

В итоге я договорилась со своими учениками, что уроки будут по вечерам, тогда бы я успевала доехать до дома и проводить занятия. К слову сказать, тётя живёт в Бирюлёво, а расстояние между ним и Новогиреево оставляет желать лучшего: я ехала 1 час 45 минут в одну сторону.

Сейчас я вспоминаю это время с огромной теплотой. Иногда я приезжала к часу дня в детский сад за Мишей, иногда, когда он болел, я приезжала к 9-ти утра прямо к ним домой, пока Нина бегала и собиралась на работу. Мишка быстро перестал меня стесняться, хотя поначалу громко ревел от страха, но в итоге мы с ним подружились.

Начиналась весна, становилось всё теплее, и мы каждый день гуляли 1—2 раза. Рисовали мелками уже по сухому асфальту, играли на детской площадке, строили домики из конструктора, катались на автобусе на прогревание в поликлинику, когда Мишу не мог оставить кашель, с боем пили таблетки и сиропы, с радостью – яблочный сок, пытались уснуть в 2 часа дня под мои выдуманные на ходу рассказы.

Малыш помогал мне в рекавери очень много, несмотря на то, что он толком даже не умел говорить. Я училась у него безусловной любви: да, его сестра весила не 52, а почти 70 килограмм, но он всё равно любил её без единой мысли, что она стала хуже.

*

Я помню день, когда с утра шёл ливень: он был очень сильным. Я встала примерно в 6 утра, так как к Мишке нужно было приехать очень рано. Пока я ехала в метро и затем на автобусе, я писала пост в «Instagram». Я сделала репост записи одной американской девушки в рекавери и сказала, что жир на животе – это нормально, это нужно. В то утро я была в хорошем настроении.

Весна 2016 – время, когда я особо «тщательно» реагировала на все триггеры. Я писала публикации в «Instagram», но мне было сложно реагировать на слова людей: «Зачем же столько есть? Зачем всё портить, ради чего??» Причем я шла вперёд, я знала, что назад я не развернусь, но слова больно ранили меня.

Я помню, сделала репост фото одной девушки, у которой были belly rolls (складки на животе), написала, что и у меня так же, и, в принципе, это не ужас всей жизни. Когда я это писала, я была в хорошем настроении и реально принимала свой живот. Потом посыпались комментарии в стиле «как можно бросить спорт?!», «жир – норма? ты что, совсем?» и что-то похожее.

В тот момент, когда видела эти отклики, я ела чипсы. Мне стало физически очень плохо, я начала думать: «Что ж ты ешь эти чипсы, реально, куда тебе столько?!» Я начала плакать, ныть, я не находила себе места, не могла присесть, внутри что-то больно переворачивалось. Я готова была кидаться на стены.

Сколько раз из-за «Instagram» я плакала, переживала, оборачивалась назад с мыслью «что я наделала, куда все от меня уходят?!» С лета мне начало становиться легче и проще. Сейчас таких комментариев практически не осталось. Если и появляются – игнорирую. Я не хочу ничего доказывать.

*

Мише было не разрешено давать есть некоторые продукты. Но, пока я была с ним, я находилась в стадии Страшного Голода – это значит, что я мела всё, пытаясь есть так, чтобы он не увидел. Я успевала незаметно поесть, пока он рисует или играет с миниатюрными автомобилями. Конечно, я ела, и когда у него был «тихий час».

Если вы остановите свой Страшный Голод/начнёте слушать просьбы ОРПП, то всё пройденное восстановление обнулится.

Обнуление рекавери случилось со мной в феврале-марте 2016. Я ушла в релапс в феврале, начала есть на 1ХХХ ккл, чтобы «схудеть наеденное», и мои 3 месяца СГ аннулировались.

Мой Страшный Голод (СГ) начался сначала. С марта 2016 пришла «вторая волна» СГ длиной тоже в 3 месяца, хотя до этого СГ присутствовал в моей жизни опять же 3 месяца подряд без перерыва. Не будьте такими же «умными», терпите!

Так вышло, что «вторая волна» СГ пришла тогда, когда мне нужно было оставаться с маленьким братом. Я помню, как мне приходилось покупать еду, когда я ехала домой к тёте. Пакет еды на несколько часов.

Я смотрела на малыша, как он ест, и думала: «Какой же ты везучий, ешь и безо всяких мыслей знаешь, когда тебе достаточно. Зачем я себе сама всё испоганила? Я теперь не умею так, как ты». У меня была добрая зависть к ребёнку, что он умеет есть – он пользуется тем, что ему подарила природа – а я нет, причём по своей же вине.

Иногда я не успевала взять с собой еду, и ела то, что было у тёти в холодильнике. Иногда на меня находили такие волны Голода, что я сметала у неё всё. Я помню, уже наелась, но голова ещё «просила» еды, и, уже не зная, что схватить, я открыла буфет и увидела «детское» печенье, которое детям или дают просто погрызть, либо размачивают в молоке. Я всё его съела, без мысли «что тогда дадут ребёнку».

Голод не реагировал ни на что: «Оставь мужу/брату/на завтра». «ДАЙ МНЕ!» – сильнее этого сигнала мозга я просто ничего не слышала.

Психолог: рекавери – это путь, состоящий из каждого вашего счёта. Из хороших дней и не очень, из побед и релапсов, из подъёмов и спадов. Это всё – один большой путь. Не бывает идеальной модели восстановления. Есть только ваш путь, который сможет привести вас к ремиссии.

Я грызла сушки из буфета, «детское» печенье, ела варенье, мёд – всё, что находила. Когда я укладывала ребёнка спать днём, то на кухне я снимала видео для своего канала, где громко тикали часы. В 90% случаев перед этим меня «накрывал» СГ.

Терпите испорченные сигналы голода и насыщения, отвечая любому. Это тяжёлый, сложный, но верный путь. Вы придёте к финишу и будете есть так, как здоровый человек: вы сами, без контроля за КБЖУ и граммами, будете откладывать еду, когда будете сыты, и брать её, когда голодны.

Я до сих пор помню, как мне нравилось сочетание сушек с джемом + стакан холодного молока. Я могла это есть всё время без перерыва, пока днём ребёнок спал. А спал он 2—3 часа.

Я была с Мишей, потом приходила Нина, и я могла ехать домой. Как только приезжала в Новогиреево, я начинала снова есть (предварительно пробежавшись между стеллажами супермаркета). Потом я проводила уроки, хотя была очень уставшей, а затем уже и спать надо было.

*

В то же самое время, когда я ездила к ребёнку, Нина предложила мне проходить практику в известной организации «N» по специальности «PR»: «Это же как раз твоё!» Я подумала, что это шикарная возможность, отец тоже обрадовался, я согласилась. Эта практика была на неопределённый срок: просто походить в офис, понять, что за профессия, что и для чего надо делать и так далее. Перед приходом туда я даже не подумала, что «я теперь такая „большая“, что мне скажут». Я просто пришла.

Офис был очень симпатичным, но в отделе были одни женщины, что меня сразу смутило: я люблю смешанный коллектив. Руководительница начала мне всё рассказывать, давать задания. Уже с первой задачи я поняла, что всё делаю «через тошноту».

Начальница просила меня написать статью и взять экспертное мнение, дозвониться в 20 организаций и узнать контакты журналистов, прозвонить вот эти и вот те компании и узнать у них то-то и то-то. У меня был огромный стресс: я не люблю это делать. Я не люблю звонить незнакомцам, в особенности что-либо у них выяснять, а порой быть ещё и очень наглой, чтобы всё-таки добиться получения отдельной информации. Иногда я брала задания домой, так как в офисе это делать очень стеснялась: мне казалось, что как только я начну звонить, все начнут пялиться только на меня.

Выходило так, что несколько раз в неделю я успевала съездить в «N», в остальные дни я ездила к Мише, а по вечерам я вела уроки. Состояние из-за этого всего было у меня так себе, но я терпела. Уроки – деньги, практика мне нужна, с ребёнком быть – вообще не оговаривается.

*

Несмотря на то, что у меня была достаточно насыщенная жизнь на тот момент, она не мешала мне испытывать Страшный Голод. Он всегда шёл отдельным путём от всего, и он постоянно был со мной. Каждый день. Я ныла, но пыталась держаться до последнего: я не хотела переживать «круги ада» после очередного релапса снова. Однажды мне стало так тяжело, что я написала в группу «VK» «Eating disorders and recovery» с отчаянной надеждой, что хоть кто-то мне ответит:

14 марта 2016 в 16:35

Помогите мне, пожалуйста. Я вижу, как передо мной мельтешит откат. Я собираюсь худеть, а на следующий день ем очень много. Потом плачу: «Ах, какая я безвольная, продолжаю набирать вес, завтра сначала». На следующий день опять завтрак вполне ничего, обед, а потом, как ураганом, аппетит сносит полхолодильника.

Каждый день я расстраиваюсь. Купила джинсы нового размера вчера, сегодня налупилась, расстроилась – так скоро снова идти в магазин за новой одеждой. Не могу принять себя в сегодняшнем весе до конца – могу только смириться. На подкорке – похудение. Всегда.

Форумы, сайт… Читаю, запоминаю, но в итоге потом всё равно лежу и реву с кучей сладкого в животе.

Какой совет можете дать? Буду благодарна.

Ассоциация. Наркотики. Человек может знать, что это убивает, но он сидит на игле – у него ломка, если он не примет новой дозы. Он знает, что так больше нельзя, но всё по-старому. Человеку хуже, он угасает, но он не может попрощаться с «такой приятной» зависимостью. Кажется, это сильнее его. В итоге человек смог всё оставить, у него получается. Ему плохо, тяжело, он знает, что, если он вернётся обратно, вероятно, ему будет лучше, но это только иллюзия.

День, неделя, месяц. Потом он не выдерживает и колет дозу – это его «сносит» снова: просто сбивает с ног. Неважно, что человек «держался» неделями, за несколько дней он снова падает в страшную яму и входит в цикл «это плохо-но мне надо-это плохо».

Именно так меня пугал релапс. Я ушла от того, что убивает в прямом смысле. Психическое расстройство разрушает не только ваше психическое состояние, оно разрушает ваше тело, и мозг даёт команду «есть» ваши же органы, мышцы, кости. Это страшно: вас едят изнутри.

В начале вы говорите себе: «Так больше не будет, я хочу всё восстановить» (тело может восстановить системы, и это настоящий подарок; так пользуйтесь этим, чёрт возьми, пока имеете такую возможность!). Затем вы находитесь в рекавери дни, недели, месяцы. Потом вы снова уходите в состояние разрушения и медленного самоубийства. Это классно? Вы хотите сокращать вашу жизнь, «добивать» ваши системы, органы? Что вы привязались к идеальному телу?

Вы будете лежать в гробу, но с идеальной фигурой? Вам нужно спасать свою жизнь! После первого и последнего своего релапса я чётко это понимала и больше не допустила ни одного отката.

Если в данный момент вы в релапсе, немедленно прекратите. Начните есть, каждый день, когда хотите и что хотите. Терпите визги ОРПП. Бегите от расстройства, чтобы пятки сверкали. Оно убивает вас каждый день, в прямом смысле съедая вас. Не оборачивайтесь в рекавери!

*

На сообщение в «VK» мне ответили несколько девушек. Меня не особо это успокоило, хотя я очень пыталась. Практически сразу же мне в личные сообщения пришло сообщение от Полины Хорошиловой (как оказалось, моего будущего психолога):

14 марта 2016 Полина 17:24

День добрый! Увидела ваш вопрос в группе – если хотите, можем немного обсудить его; договориться только о времени, чтобы обе присутствовали в сети.

Я благодарна ей за отклик по сей день. Вряд ли я бы сама решилась ей написать, хотя Алёна Ставрова мне пару раз говорила, что Полина – тот самый специалист, и к ней можно обратиться. Я постоянно боялась, откладывала, я представляла себе, что сеансы у психолога – это нечто страшное и вообще уже для тех, кто с ума сошёл.

Расскажу о Полине. Она работает с людьми, у которых ОРПП. В конце осени 2015 я находилась в стадии Страшного Голода и не хотела посещать сеансы: «Я всё сама».

Да, конечно, сама. Потом я ушла в релапс, и всё обнулилось. Тогда я поняла, что мне пора, только я никого не знала в Москве из специалистов. Я нехотя гуглила расценки психологов, думала, что сначала буду копить, наверное, год, а потом пойду.

В «VK» через группу «Eating disorders and recovery» Полина как-то вышла на меня, мы поговорили, и я решила к ней прийти, потому что я уже не могла сидеть ровно: я тонула.

Первый сеанс был 26 марта 2016. Всего посещений было 8, до конца мая. Полина, как психолог, не имеет права прописывать таблетки, давать директивы и заставлять меня делать что-то. Это меня, конечно, немного успокаивало, так как я часто терзалась: «Вдруг она скажет мне есть больше, вдруг заставит принять протокол восстановления» – у меня была куча ОРПП-мыслей.

В конце мая она сказала мне, что я могу теперь «плыть сама», а я аж в слёзы: «Я не смогу без всего этого, я так привыкла к помощи, как я буду проходить эту дорогу одна??»

Всё лето я шла в одиночку, без неё. В августе поняла, что за меня цепляется ОРПП. Я сразу же побежала к Полине. 11 сентября я снова села перед ней в кресло в кабинете. На этот раз сеанса было 4 – больше мне не было нужно.

Без Полины не было бы ничего: моего «Instagram» с постами, «YouTube» -канала. Ни-че-го. Её слова делали меня сильнее.

«Настя, я знаю, что ты достигнешь ремиссии. Я вижу это. У тебя огромное желание выздороветь».

Каждый сеанс я с рвением цеплялась за всё, что можно. Полина говорила мне, что я выкарабкаюсь, я точно стану здоровой. Я ей верила наполовину, так как одна часть меня боролась, а другая уже уставала.

Я «сдавала» своё ОРПП ей с концами: «Полина, я съела яблоко вместо шоколада», «Полина, я фотографирую свой втянутый живот, так же не должно быть». В голове мне говорили: «Не говори ей это, не говори, не надо!», но я говорила всё. Я возненавидела «монстра» внутри себя.

Так как я мыслю ассоциациями, Полина предлагала пойти мне к другому специалисту несколько раз, который, вероятно, помог бы мне ещё больше. Я в упор это отрицала: «Нет, я не уйду, мне другой психолог не нужен, никто мне больше не нужен, кроме тебя».

Как-то мне пришлось уехать – сеанс надо было пропустить: я взахлёб ревела, мне нужна была Полина, а я одна «во всём вот этом живу». Но справились.

Моими рекавери и ремиссией я обязана ей. Искренне её люблю.

Это был, наверное, самый важный шаг в моём рекавери. Я доверила ей всю себя, как маленький ребёнок, поранившись, доверяет себя родителям, и знает, что ему помогут, а потом подуют на царапину и скажут «Ничего страшного».

Один выходной в неделю я ездила поговорить с психологом в центр города, на м. Охотный ряд, где была (и есть) винтовая лестница и комната на верхнем этаже, которая настолько уютная, что хочется там остаться, будто это замок принцессы. С каждым сеансом мне становилось спокойнее.

Спустя 5 дней после первого сеанса я начала вести канал «I Am Enough» на «YouTube», который рассказывает о восстановлении – как о моём, так и об общих его принципах. Полина давала мне силы «лезть вверх», я чувствовала, что я становлюсь крепче.

*

В офисе «N» дела шли не особо хорошо. С первых дней я поняла, что ко мне относятся не то чтобы плохо, но… никак. Как будто меня нет. Как-то я вышла пообщаться о задачах с руководительницей. Когда я зашла в офис, оказалось, что на моём столе стоял утюг (?!), а на офисном кресле висела какая-то одежда.

Я подхожу с удивлённым взглядом. Сразу же подбежала девушка: «Ой, я забыла, что теперь это место занято!» – и всё убрала. Я практически каждый день к ним приезжала уже примерно 1—2 недели, поэтому её «я забыла» меня очень задело.

*

Второй случай, который мне сделал очень больно, произошёл крайне неожиданно. Мне дали задание сделать презентацию, я работала в «PowerPoint», спокойно делала слайды (и радовалась, что мне дали задание, где не надо раскрывать рта).

Вдруг одна девушка говорит: «Ну, что, делаем?» Я вообще не понимаю, что в этом офисе творится. Начальница встрепенулась: «Да, сейчас ещё Свету позовём». Она быстро набирает номер, что-то говорит, почти сразу же прилетает в отдел эта Света. Все сотрудницы снимают туфли и… встают в «планку»! Да, клянусь, так и было! Кто-то был в платье, в юбке, но все встали на локти и стояли 1.5 минуты по таймеру.

Мне, конечно, даже никто не предложил так сделать хотя бы из вежливости. Я сидела и пялилась круглыми глазами на всё это. Это было сильнейшим, ужасным триггером для меня. Я знала, что мне нельзя тренироваться, чтобы похудеть, плюс к тому у меня был сильнейший Страшный Голод, а прямо в двух метрах от меня несколько людей делали физическое упражнение, а перед ним и после него обсуждали «полезную» и «вредную» еду.

Я поняла, что сейчас начну реветь. Мне стало очень плохо. Я захотела прямо в ту секунду появиться дома и забыть этот офис, как ночной кошмар. Я отвернулась от них, от слёз перестала видеть, в глазах всё сразу же поплыло, начала быстро набирать сообщение Полине о том, что сейчас моё состояние критическое: что мне делать, я боюсь, мне здесь ужасно, тяжело. Она помогла мне успокоиться и посмотреть на всё это другими глазами: не теми, которыми можно увидеть триггеры и провокацию. Понемногу мне стало легче и проще.

В другие дни мои коллеги тоже вставали в планку, а также обсуждали, как правильно качать пресс и руки, «а то уже март и скоро лето». Мне было тяжело слушать их причитания по поводу того, что «живот недостаточно хорош» и прочие подобные вещи – это всё больно ранило меня, заставляя вспоминать прошлое.

*

В офисе никто не пытался завести разговор со мной, а я была новичком и очень стеснялась начать говорить первой. Плюс моё психологическое состояние было очень хрупким: в период Страшного Голода я была очень чувствительна ко всему. Также я всё-таки где-то стеснялась себя и боялась, что на этом фоне меня будут обижать.

С каждым днём на работе морально мне становилось всё хуже и хуже. Я не хотела ездить в организацию, оттягивала все задания до последнего. Когда я выходила из метро и шла 10 минут до офиса, то это было мои любимые 10 минут, и я расстраивалась, когда приходила к зданию – не хотелось в него заходить. Я говорила себе: «Настя, это же твоя работа, тебе придётся всю жизнь этим заниматься! Почему тебя постоянно тошнит от того, что ты с таким удовольствием изучала все 4 года?» Я не понимала саму себя.

*

Когда Мишка спал, я пыталась делать офисные задания. Если это был поиск информации в Интернете, работа в программе «Excel» – мне это относительно нравилось, мне было спокойно. Но когда дело доходило до звонков, то я уходила на кухню, закрывая все двери, брала лист бумаги, авторучку, садилась за стол и тупо смотрела на телефон. Я не хотела набирать ни единого номера.

До сих пор, когда я вспоминаю ощущение, что мне сейчас придётся звонить незнакомым людям, разговаривать с ними на тему, которую я вообще крайне плохо знаю, я чувствую какой-то укол в сердце. «Ну, если что, скажи вот это, а если откажут, ты настаивай». Мне было противно: это явно не для меня.

Я помню, что сделала первый звонок из 10-ти нужных и отбросила от себя телефон, будто зловонную тряпку. Вся я была против того, чтобы заниматься таким, не понимая, как мне можно делать это до пенсии. Я не хотела так. «Как мне это любить вообще?!»

Как-то я рассказала об этом подруге, говоря, что я, психуя, кинула на стол мобильный телефон и меня чуть ли не начало тошнить от такой работы. Она мне сказала: «Да ты что? Серьёзно?! Ты же выучилась на пиарщика! Это твоя работа! Так нельзя делать, ты обожать это должна!» После этих слов мне стало стыдно, и я ещё больше в себе запуталась. Не знаю, почему в то время я не могла раскрыть границы и понять, что вправе заниматься чем угодно, несмотря на диплом по специальности «PR».

Я с огромной неохотой делала всё, что мне давали. Я поняла, что просто на дух не переношу атмосферу в офисе «N», задания и всё, что с ним связано. Поэтому в марте мне было особенно сложно: из стороны в сторону моё моральное состояние наравне с СГ «расшатывали» и события в жизни.

*

Однажды мне дали задание взять небольшое интервью у сотрудника организации «D». Я, конечно, еле как его выполнила (и очень старалась), но больше я этого делать не хотела. Начальница начала замечать, что я совсем не горю тем, чем занимаюсь. Сначала она писала мне в «WhatsApp»: «Настя, почему ты так работаешь, в чём дело? Другие наши стажёры так счастливы у нас работать! А с тобой что?» Я отвечала, что очень стесняюсь новых людей и не могу привыкнуть к такой активной социальной деятельности. Это было правдой – я не лгала ей.

Я ещё сама толком не понимала: лучше что-либо оставить, чем пытаться любить (хотя ты терпеть это не можешь).

Проходили дни, но ничего не менялось. Я так же с неохотой бралась за задачи, наотрез отказывалась звонить куда-либо, и задания «висели». В итоге руководительница (Е.) поговорила с Ниной (потому что именно Нина меня сюда привела), и сказала ей, что у меня нет желания работать.