Читать книгу "Деревянная книга"

Глава шестая. Кочевая жизнь

– Оттого и погубили вас супостаты, что пуще всего боялись ведовства вашего, которое теперь бесовством нарекают. Византийской вере народ покорный, рабский надобен. А какой раб из ведуна, что поболе князя и епископа ихнего смыслит? Опасен для власти такой человек, потому и убивают нещадно…

Волхв Велимир

Отец Велимир вылечил девочку. Ее звали Ивицей, она и впрямь походила на молодую ивушку: токая, гибкая, со струящимися волосами. Но в глубине больших зеленоватых, как у русалки, очей жили скорбь и страх: хату сожгли, отца зарубили, братьев забрали в княжеское войско. От Ивицы узнали беженцы о событиях на Перуновой поляне и относились к девочке со всей чуткостью, стараясь заботой и лаской залечить ее душевные раны. Первое время она, съежившись в комочек, только молчала и часто плакала. Светозар после гибели Мечислава тоже ходил подавленный.

– Не думал я, что переживу Мечислава, – качал головой отец Велимир. – Одначе не надо так убиваться, детка. О такой смерти только мечтать можно. Ушел наш Мечислав, как истинный воин. Все переживал, что не погиб на поле брани, а должен помереть от старости. Да вишь, вознесся прямо к Отцу-Перуну в огненном пламени. Будет теперь Мечислав состоять на вечной службе в его небесном войске. Так что не тужи, а радуйся благой смерти своего наставника. И не впадай в уныние, Мечиславу сие не понравится. Лучше давайте-ка с Ивицей помогите мне, старику, управляться с больными и ранеными…

Их, и правда, было немало, потому что люди шли, подвергаясь многим опасностям, и не всегда удавалось остаться незамеченными. Тогда только луки, мечи и топоры могли защитить их от мелких вооруженных отрядов и просто лихих людей, промышляющих грабежом и разбоем на больших дорогах.

Кочевая жизнь гонимых нуждой людей быстро преображала их быт, привычки и поведение. Отсутствие жилищ, хлевов для скотины, постоянная угроза спокойствию и самой жизни, делали людей осторожными и внимательными к любым, самым незначительным изменениям обстановки. Устав от долгого и тяжкого перехода, люди уже не нуждались в мягкой теплой постели, они могли засыпать сразу и в любом положении. И сон их был глубоким и чутким одновременно, как сон диких зверей, который в случае опасности исчезал сразу. Человек без долгих потягиваний и зевоты был готов к немедленному действию – бежать, спасаться, сражаться, либо затаиться и ничем не выдавать своего присутствия. Непогода – проливные дожди, палящее солнце и холодные ночи – теперь вплотную приблизилась к каждому, и приходилось вспоминать опыт далеких кочевых предков: как быстро добыть и запасти пропитание, чем лечить заболевших, где найти место для ночлега и развести костер, чтобы его не погасил внезапный дождь и не заметили чужие глаза.

Старый Велимир советом, прямым наказом либо очередной поучительной байкой про далекую старину очень помогал людям в этом суровом походе. Не все выдерживали испытания: кого-то теряли в пути, кто-то, истерзавшись злоключениями, отступался сам и уходил назад со словами: «Будь, что будет!» Вместо ушедших приходили другие, кто не хотел мириться с насилием и мечтал найти тихое место, где можно будет жить так, как жили отцы и деды.

Беглецы продвигались к полуночи. Так случалось всегда, когда приходили враги: готы ли, гунны, хазары или ромы с ромеями – во все времена суровые полуночные края, глухие непроходимые леса и болота спасали славян, давали им передышку, возможность собраться с силами, чтобы вернуться и отбить у неприятеля свои исконные благодатные земли.

Теперь они вновь искали спасения, но, впервые, не от чужеземных врагов, а от своих же, перешедших в греческую веру соплеменников. И большинство беглецов не знали, смогут ли они когда-нибудь вернуться в отчий край, увидеть широкую Непру-реку с заводями и верболозами, услышать песни жаворонка и соловья, повеселиться от души на русалиях в Яров день и вознести молитву богам в ночь священного волхвования на Лысой горе.

Беглецы шли степями, но держались у края леса, где пролегал шлях. Прямо через степь ехать было невозможно: высокая трава наматывалась на колеса телег, и в ее зарослях порой не видно было ни людей, ни скотины.

Светозар с Ивицей, когда не были заняты делами, подсаживались к отцу Велимиру на повозку и слушали его неторопливые рассказы про всякие травы, которые вроде самые обычные на каждом шагу растут, а в них великая сила скрывается.

– Вон синеют Перуновы Батоги, – указывал старец, – они обычно после грозы расцветают. На голом зеленом стебле, до сих пор неприметном в степи, вдруг вспыхивают голубые цветы, будто искры от ударившей в землю молнии. Это, когда наш Громовержец по небу скачет и посылает вниз огненные перуны, там, куда они падают, вырастают Перуновы Батоги. А еще корень у них длинный, как кнут, и силу целебную имеет. Выкапывают его опять же после дождя, сушат, осторожно поджаривают и толкут на муку. А потом, когда надо, водой горячей запаривают и пьют отвар для бодрости и укрепления сил.

– Это, я знаю, дикий чеснок! – отозвалась Ивица, указывая на фиолетовые шары, качающиеся на высоких стеблях. – Мы с бабой Ганной, коструней, его в борщ добавляем.

– Так, детка, так! – подтверждал довольный отец Велимир. – Чеснок – незаменимое средство для борщей, добрая приправа к туку и первейшее средство от черной немочи, как и лук, он пониже растет, почти с такими же цветами, только мельче и синее. Лук завсегда в дальнюю дорогу с брашном и туком[21]21
  С мукой и жиром (салом).


[Закрыть] пекут, потом водой ключевой разбавил – и сыт. Не один месяц на такой еде продержаться можно. Вот раздобудем где-нибудь брашна и сделаем для всех такую запеканку.

– Ух, добре сеном пахнет! – потянул носом воздух Светозар. – С чего это, тут же нет косарей?

– А это, милок, так буркун пахнет. Вишь, мелкие желтые цветочки в кисти собраны? Женщинам его отвар хорошо пить, чтоб больше было молока в груди для кормления дитяти. Тебе, как будущей матери, это пригодится знать, – обернулся он к Ивице. Та засмущалась, опустила глаза.

– Вон те мелкие белые и розовые корзинки, – показывал дальше ведун, – это деревей, его еще именуют «кровавником» или «порезником». Название само за себя говорит: раны им лечат, кровь останавливают. Во время коровьего мора скотину им натирают, еще зверобой варят, студят и пить дают. Пращуры наши толк в травах понимали, в древности ведь люди ни пашницы, ни проса с гречкой не знали. Собирали щавель в поле, катран брали, корень сладкий, желтых петушков лист зубчатый, капусту да бураки с репой, тем и жили. Какие горькие коренья – в золе пекли. Молоко пили, творог делали, масло били. Квасы медовые на солнце ставили. Великую силу Солнце людям давало, крепко почитали его наши Прадеды, молились ему, славили. Да и как не почитать Сварога, Даждьбога, Перуна, Яра, Хорса, Лада, Купалу и Световида, дарующих саму жизнь?

– Вот мы едем в край дальний, неведомый, – задумчиво продолжал отец Велимир, – и недовольны бродячей жизнью. Ждем, когда на место прибудем, определимся, хаты поставим, тынами огородим, очаги слепим. А ведь для Пращуров наших возы их домом были. Плетеные козыри на них ставили, войлоком обтягивали, внутрь сено укладывали, шкуры овечьи – и в путь, следом за своими стадами! Степи в те времена разными народами кишели, и пращуры ходили по самому их краю, ближе к лесу. А вечером отыскивали глубокий овраг, разводили костер, ставили котлы и варили вечерю. Потом гасили огни, лучше быть в холоде и во тьме, чем у костра жаркого, который врагам и недобрым людям приметен. Кутались в войлок, обкладывались бараньими шкурами и ложились спать, кто – на телегах, а кто – прямо на земле. Скотину на ночь у воды пастись оставляли, а снаружи возами отгораживали, вот как мы сейчас делаем. Непременно несколько человек шли в дозор, слушали степь и шлях, и, если примечали что подозрительное, тут же будили других. Оружие у всех и во сне рядом было. И кони их не ржали, и скотина не ревела, животные будто понимали, что тихо надо себя вести, иначе враг услышит, придет.

Песню кто громко затянет – старшие цыкают, потому как песня та может Лихо накликать. Потом опять с полудня на полночь двигались, по мере того, как усыхала трава, следили, чтоб скотине зеленотравье было сочное и вода студеная чистая.

Так всю весну и лето жаркое по степи наши Деды ездили. А к осени назад ворочались, в зимовья. Осенью, когда Трезуб[22]22
  Созвездие Ориона.


[Закрыть] на небе выше поднимался, приезжали Греки, меняли у Дедов скотину, тук, шкуры на горшки, ножи-ложки, вино, соль-перец да еще серебром и золотом приплачивали. Греки завсегда хитрыми были, как лисы, так и глядели, как бы с товаром обмануть-обсчитать, а юношей наших украсть и в рабство продать. Скажут, бывало: «Пусть ваши юноши скот пригонят, мы заплатим добре». Сами их накормят, а еще больше напоят вином крепким, а то еще и маку зеленого подсыплют. Утром просыпаются, бедолаги, уже на кораблях греческих плывут в железо закованные. И не увидят они больше ни отца с матерью, ни родины своей, ни сторонушки милой…

В старых книгах сказано, что были когда-то греки голубоглазыми да златовласыми эллинами, это теперь они ликом смуглы да кудрями черны. Смешались с другими народами, особенно с агарянами да израильтянами, и веру свою утратили. Совсем иными теперь греки стали, только коварство да хитрость их прежними остались. Да еще стремление Русь к рукам прибрать…

Так ехали они, слушая отца Велимира. Яркие пятна степного разнотравья порой сменяли сплошные ковыли, серебристо-серыми реками струящиеся над землей.

По весне, как только сойдет снег, степь выглядит безжизненной, лишь сухая трава лежит кругом, будто расстелили старое сено. Но вскоре степь расцвечивается всевозможными красками. Одной из первых пробуждается сон-трава. Ее крупные фиолетовые колокольчики, беловато-мохнатые снаружи, расправляют лепестки с желтой сердцевиной. Золотистыми звездами вспыхивает горицвет, и затем вся степь начинает зеленеть по-настоящему. Зацветает синий касатик и белая ветреница, голубая незабудка и желтый крестовник, мятлик и лютики.

И потом степь все время меняет свой облик, спеша дать отцвести и созреть всему, что на ней произрастает.

Сейчас за колеса телег цеплялись сине-фиолетовые «собачки» шалфея и высокие свечи румянки, усеянные темно-красными цветками. Стебель и листья ее жесткие, на ощупь шероховатые, зато толстый корень красавицы могут применять для подкраски щек, наведения румянца. Голубовато-сиреневые колокольчики и лазорево-синие цветки живокости, казалось, приветливо кивали путникам. Разные виды клеверов распускали свои белые, розовые и красные шапочки, а из низин и оврагов топорщились заросли колючего терна и дикой вишни.

Пересвисты и щебетание птиц, мирное гудение насекомых, стрекот кузнечиков, сладкие запахи трав и разомлевшей на солнце земли, прикосновения теплого ветра – все это помогало поскорее залечить душевные раны детей.

Однако впереди их ждало еще не одно потрясение.

В отряде давно закончились соль и мука. Приходилось сушить и толочь на муку корни пырея, перунова батога, кульбабы и других съедобных трав, а добытую дичину и рыбу натирать древесной золой. Но два дня тому назад беглецам удалось сговориться с жителями одной из деревень обменяться на шкуры, мед и дичину. Соль была крайне необходима для заготовки впрок охотничьей добычи, а мука или крупа – для каждодневного пропитания.

Телеги, перевалившись с боку на бок на толстом корневище, нырнули в старую, заросшую травой промоину, а затем выкатились на проселочную дорогу. Ехали сторожко, поверх куньих да беличьих шкур навалили сено, там же, на дне повозок, было припрятано на всякий случай оружие.

Вслед за двумя телегами, стараясь быть незамеченными, двигался десяток верховых во главе с Рябым – искусным охотником и звероловом.

Сидевшие в первой телеге дед Славута с бабой Ганной, а во второй – отец Велимир со Светозаром могли быть приняты за семью, возвращавшуюся с покоса. Но им никто не встретился. Оставалось проехать небольшим лесочком и подняться на холм, откуда открывался вид на небольшое уютное селение в живописной долине, должно быть, красиво тонущее по утрам в сизоватой дымке туманов.

В лесочке дед Славута приостановил лошадь, настороженно огляделся. Подъехавшие Велимир и Светозар вопросительно взглянули на него.

– Неладно, – тихо проговорил старик, – гарью пахнет…

Соскочив с телеги, он крадущимся шагом скользнул через кусты. Прошло несколько долгих мгновений напряженного ожидания. Рука Светозара, пошарив под сеном, отыскала рукоять меча и сжала ее. Прикосновение к оружию несколько успокоило. Потом впереди дважды прокуковала кукушка, это означало, что путь свободен. Баба Ганна тронула лошадей, Светозар – следом за ней. Въехав на холм, первое, что они увидели, была согбенная спина деда Славуты, который сидел у обочины, понурив голову и плечи так, будто смертельно устал от непосильной работы или получил только что сильный ошеломляющий удар. Растерянные спутники огляделись вокруг и остановились, пораженные.

С лесистого холма открывался вид на встретившееся им два дня тому назад селение с огородами, палисадами, хлевами, банями и курятниками с горластыми петухами, которое теперь обратилось в мертвое пепелище. Черные обугленные очаги, дымящиеся остовы домов и строений, вытоптанные огороды, сломанные тыны с еще кое-где оставшимися на них крынками и рубахами, вывешенными для просушки.

Десяток охоронцев, достигнув телег, также замерли на холме, молча взирая на растерзанное селение. Потом Рябой – охотник, прозванный так за пятнистое, некогда подпорченное болезнью лицо, тронул коня, и все безмолвно двинулись за ним к околице, а потом и дальше, медленно объезжая трупы людей и животных, уже начавших источать на солнце характерный запах разлагающейся плоти. Несколько собак с окровавленными мордами, завидев чужаков, подняли визгливый лай, но тут же были зарублены, а оставшиеся убежали в лес. Спешившись, охоронцы рассыпались по дворам, отыскивая уцелевших людей, но тщетно: истребление было наглым[23]23
  Неожиданным, внезапным (древнеславянск.).


[Закрыть] и жестоким, и если кто успел схорониться в хлеву или стогу сена, то сгорел заживо вместе с ним. Печальная Мара собрала здесь кровавую жатву, учиненную злодейской рукой.

Светозару трудно было глядеть на трупы людей: кружилась голова и противно поднималась изнутри тошнота, но он старался не показать никому своей слабости. Баба Ганна утирала рукой крупные слезы и причитала про себя то ли проклятия убийцам, то ли молитву по убиенным.

Людей нужно было предать земле немедля, чтоб они не остались на растерзание диким зверям и хищным птицам.

Когда заступы снимали уже третий слой податливой почвы у края леса, издали послышались возбужденные голоса, а затем из-за деревьев показались двое из тех, что пошли заготавливать ветки орешника и жерди для сооружения носилок. Меж мужчин, понурив голову, шел юноша, может, чуть постарше Светозара. Его белые волосы были взъерошены, в очах – ни единой живой искорки, как в потухшем очаге. Испачканными в саже руками он судорожно прижимал к груди небольшой деревянный короб.

– Это Жилко, – сказал один из мужчин, – он из этого селения. Вчера рано утром ушел в лес за деревом, а когда вернулся… Вся его семья тут… – горестно вздохнул мужик.

Жилко отвернулся от людей, не отвечая на расспросы. Тяжело, как немощный старик, сел в траву, так что осталась видна только его белая макушка, потом и она скрылась, видно, Жилко лег на землю. Никто боле не тревожил беднягу. Только к вечеру, когда на месте погребения возник свежий курган, люди собрались подле, чтоб помянуть ушедших и разделить между собой скромную страву. Тогда позвали и Жилко проститься с родными. Совершенно убитый горем юноша все же почувствовал, что он не один тут, на страшном пепелище, и что проводили близких и односельчан по-славянски, помянув добром. Окруженный поддержкой и участием Жилко смог, наконец, выплакаться и заговорил.

Он рассказал, как вскоре, после Ярова дня, в их краях появился черноризец.

– Ходил по окрестным селениям, к новой вере призывал. Потом и к нам наведался. Старейшина наш, дед Мовчан, с жрецом Добросветом к нему вышли и долго говорили. Черноризец вначале терпеливо пояснял правильность и необходимость новой веры.

– Жалко мне вас, – качал он головой, – все ведь сойдете в Ад! Ибо не в богах деревянных сила, а в Господе Вседержителе.

Отвечал наш жрец:

– Не боимся мы Ада византийского, потому как у нас есть Навь вечная, в которой нет никому наказания. Там Пращуры наши пасут Сварожьи стада, трудятся на нивах небесных и в Перуновой кузнице. Мы же дети и внуки богов своих, потому они не могут жарить нас на вертелах, как овнов, какой же отец чадо свое мучить будет? Не гневи нас, черноризец, и богов наших не погань.

– Срам вам, язычники, многобожцы, вы не ведаете, что бог един только есть…

– Ведаем, человече! – Оборвал его кудесник. – И нет у нас многих богов – только Род многоликий. Чем же вера твоя визанская лучше нашей прастародавней? Это ты, человече, срам должен иметь, что продал веру свою грекам за пенязи, а нас не трогай… Ступай себе с миром!

Осерчал черноризец крепко, грозить стал, что коли по-доброму не окрестимся, княжеская дружина все поганское наше семя изведет подчистую. Прогнали его наши люди, да еще пообещали, если вернется, на дубовом суку вздернуть…

– Выходит, исполнил черноризец свою угрозу, – глухо промолвил дед Славута.

– Но почему? – с острой болью вскинулся Жилко. – Ведь мы никому худого не делали. Напротив, поселяне наши всей округе помогали места для рытья колодцев отыскивать, у нас почитай все с лозой управляться умели. Село наше так и называется… называлось… Лозоходы.

– Ты, видать, милок, из потомков кельчи[24]24
  Кельты – выходцы с территории современной Франции. В V в. до н. э. завоевали Верхнюю Италию, вытеснив оттуда этрусков и умбров. Позднее предприняли ряд походов на север, покорив почти всю Центральную и часть Восточной Европы от Рейна до Вислы и истоков Днестра. Во II в.н. э. начинают сдавать позиции. Со временем почти все были романизированы, германизированы и ославянены (Прим. авт.).


[Закрыть] будешь, – определил отец Велимир.

– А кто это? – заинтересовался Светозар.

– Был когда-то такой народ, что с захода солнца в наши степи пришел. И была та кельча вся рыжая да белая – вот как он – старец притронулся к волосам на голове юноши. – Воевала кельча с русами. Однако потом многим из них надоела война, не захотели они следовать за царями своими, а подались к русам и стали жить с ними в мире и согласии. И почитай все были кудесниками: могли травы распознавать, воду в голой степи находить и будущее предсказывать. Они восхваляли Конскую Голову, и та им говорила, будет ли зима тяжкою или лето засушливым, начнется ли война, и с какого края враги придут. И часто кельча правду рекла, так что русы знали: лепше любую кельтскую бабу спросить, чем самим загадки решать. Умели они также оборачиваться в птицу или зверя: падают на землю, бьются об нее трижды – и вот уже бегут по степи сайгаки вольные, а в небе соколы стаей летят. И не может найти их враг, видел: была тут кельча, а уже нету… Или травы волшебной накосят, в стожки сложат, за ними схоронятся, а чужаки кругом ходят, да никого не замечают. Тому волшебству пращуры наши у кельчи учились, а потом смешались между собою, и от них новый Род пошел, который за знания их и умения «ведами» нарекают, либо «венедами». А по-кельтски вроде бы «венд» означает «белый». Оно и то, и другое верно, – отец Велимир опять ласково погладил Жилко по голове. Потом посуровел и продолжил. – Оттого и погубили вас супостаты, что пуще всего боялись ведовства вашего, которое теперь бесовством нарекают. Византийской вере народ покорный, рабский надобен. А какой раб из ведуна, что поболе князя и епископа ихнего смыслит? Опасен для власти такой человек, потому и убивают нещадно…

Некоторое время все сидели в молчании, только желваки ходили под кожей.

– Ничего, одолеем и эту напасть, – промолвил отец Велимир, – коли память свою сохраним о богах, предках, о людях наших, – жрец кивнул на свежий курган, – коли сумеем передать ее потомкам…

На небе догорала вечерняя Заря, пора было собираться в дорогу. Когда готовились отъезжать, Жилко подошел к Рябому и о чем-то тихо сказал.

– Веди! – Рябой махнул рукой остальным и первым последовал за отроком, который зашагал по тропе, уводящей в лес. Обоз и всадники двинулись за ними. Отъехали недалече и спустились к реке. Становилось уже совсем темно, Жилко пристально вглядывался в обрывистый берег, из которого торчали корни деревьев, наконец, определил:

– Тут…

Четверо мужчин с трудом отвалили огромное сухое корневище и сбросили его вниз. Туда же полетели камни, куски дерна и ветки. Когда сняли тяжелую деревянную заставу, пришлось зажечь факелы, предусмотрительно заготовленные тут же, у входа в пещеру. В их свете открылся проход, ведущий в небольшую «залу». Видимо, много лет окрестные жители брали здесь глину, прорыв глубокие ходы и целые помещения. Но теперь вся штольня была превращена в продовольственный склад, занятый кулями, коробами, бочонками и туесами со всякими припасами, предусмотрительно спрятанными людьми из селения Жилко на всякий непредвиденный случай. Теперь их больше нет. Бездыханные тела улеглись сегодня на вечный покой под земляным курганом, а души унеслись в Сваргу и радуются теперь, видя, что плоды их нелегких трудов не пропали даром, а спасут от голода других людей, помогут мужчинам не ослабеть рукой и защитить таких же, как они, женщин, детей и стариков в часы беды и опасности.

«Как все связано в мире – Жизнь и Смерть, – думал Светозар, вместе с другими перетаскивая припасы на повозки, где баба Ганна сноровисто ворочала и укладывала их плотнее. – Человек может и после смерти своей продолжать убивать живых, либо, напротив, стать им защитой и помощью…»

Внутри пещеры стоял Жилко и передавал кули, поясняя, что в них находится. От людей, освещенных факелами, падали длинные призрачные тени, и уставшему за трудный день Светозару почудилось, что это ушедшие в Навь родичи и односельчане протягивают Жилко оттуда, из темноты, свои корзины и мешочки.

Возвращались уже ночью. Тяжело груженые, ехали медленно, дремля на ходу. Короткая ночь минула быстро, и, когда бог Росич пролился в травы, стало светать. Светозар проснулся из-за того, что телега остановилась. Впереди он увидел Рябого, который предостерегающе поднял руку, к чему-то прислушиваясь. Светозар тоже навострил уши, но кроме привычных пересвистов лесных птиц ничего не определил. Еще один знак Рябого – и телеги съехали в кусты, а люди затаились в высокой траве. Только теперь стал различим приближающийся шорох, и Светозар в очередной раз подивился острому слуху охотника.

Вскоре на лесной дороге показались пятеро всадников, ехавших спокойно и уверенно. Кто эти люди? Может, княжеские дружинники, одни из тех, что уничтожили селение Жилко? Все напряглись в ожидании. Всадники приблизились. Их вид показывал бывалых в ратном деле людей: движения точны и размеренны, чувствовалось, что каждый из них готов немедля пустить в ход свое оружие, которым они были обвешаны. Одежда, лошадиная сбруя – все было прочно и ладно пригнано.

Внимание Светозара привлек коренастый воин с бритой головой, которую украшал черный с проседью оселедец. В левом ухе блестела серьга, а на поясе висели два кривых меча – по одному с каждого бока. Юноша проникся невольным уважением к неизвестному всаднику, зная, что только весьма умелые воины владеют искусством двуручного боя. Кольчужная рубаха, матово поблескивая в лучах восходящего солнца, облегала мощные плечи незнакомца. Широкая, под стать ладони, рукоять засапожного ножа торчала из левого голенища, за спиной виднелся лук и колчан со стрелами. Перед самой лукой седла на вороном боку коня висела еще какая-то плоская сума.

Всадники сразу же заметили свежий след телег, и трое из них свернули в кусты чуть дальше, а два других приблизились прямо к затаившимся Светозару и Жилко. Светозар успел разглядеть, что из плоской сумы у колена всадника торчали тонкие рукояти метательных ножей. В этот момент трое обнаружили спрятанную повозку.

– Стерегись, Микула! – крикнул один из них, с боевым топором на поясе. – Тут чьи-то лошади и телега!

В то же мгновение из-за густой орешины возник Рябой со своим охотничьим самострелом, направленным в голову ратника, названного Микулой.

– Не двигайся! – велел охотник. – И соратникам своим скажи, чтоб не баловали! Самострел мой верный бьет без промаха, а друзья, что в кустах да на деревьях хоронятся, концами каленых стрел жизнь каждого из вас стерегут!

Рябой напускал туману для острастки: самострел имелся только у него одного, и хотя беглецы превосходили незнакомцев втрое, вооружены они были слабовато, о чем чужаки, конечно, знать не могли.

Микула никак не выказал беспокойства или растерянности. Он так же невозмутимо оглядел качающиеся ветки и кусты, где люди Рябого окружали незнакомцев тесным колом, потом обратился к охотнику:

– Хто такие будете, хлопцы, и шо вам од нас надо? – спросил он мягким южнорусским говором. – Коли вы лихие люди и грабить нас надумали, то у нас ни золота, ни серебра нету…

Так они впервые встретились с Микулой. Хорошо, что обе стороны проявили выдержку и сгоряча не пустили в ход оружие. Вскоре выяснилось, что Микула с тремя друзьями бежал из острога, куда они были брошены для ожидания наказания за невыполнение княжеского наказа сжечь дотла три деревни у Большого Шляха. Охранявший их дружинник бежал вместе с ними.

– Мы с князем Святославом именем Перуна и хазар, и греков били, а теперь во имя греческой веры своих же людей класть должны? Не бывать сему, не пойдем против совести! – выразил общее мнение один из друзей Микулы.

Присутствие опытных воинов в отряде было неоценимым. Нынешняя беспокойная жизнь заставила каждого из них – будь он пахарь, скорняк, кузнец, гречкосей или плотник – становиться еще и воином, как это случалось с их пращурами сотни и тысячи лет назад, когда перед лицом врага люди становились не просто вооруженной чем попало толпой, а стройными десятками, сотнями и тысячами, где каждый знал свое место в боевом строю. И не зря чужеземцы с завистью говаривали: «На Руси что ни мужчина, то воин!»

Дружинники занялись обучением людей.

Светозар быстро сдружился с малоразговорчивым Микулой. Сколько лет он имел от роду, было непонятно, может, три десятка, а может и пять. Силой обладал недюжинной, но никогда ею не хвалился. Из-за немногословия, умения и рассудительности Микулу уважали и прислушивались к его вескому слову.

Беженцев все прибывало, и скоро это был уже довольно большой отряд. Приходили семьями и поодиночке, вели скотину: коров, быков, коней, везли на повозках нехитрый скарб, детей и овец, которые не могут бегать быстро и далеко. Пришлось собрать на одной из стоянок общее Коло и выбрать старших и воеводу, потому как без порядка в таком походе не обойтись.

Воеводой единогласно выбрали Микулу. Он поделил людей не по десяткам, а по общинам – кто откуда пришел – так было сподручнее, а каждая община выбрала себе старшего. Всего насчитывалось около двух сотен людей, из которых боеспособных мужчин было восемь десятков. Старшим кудесником, само собой, провозгласили отца Велимира. Также были утверждены костровые, конюшенные, пастухи, молочницы, заготовители дров и сена, каждому была определена обязанность в общем деле. Так было намного легче, не создавало сутолоки и лишних хлопот.

Теперь уже разбойные шайки были не так страшны, как прежде. Микула организовал дозорную службу и оборону отряда по всем законам ратного дела. Как только предоставлялась возможность, мужчины совершенствовались во владении оружием, схватках в лесу и поле, в пешем и конном строю. Только надежная служба охоронцев и разведчиков под зорким оком Микулы помогали им оставаться до поры до времени неуловимыми, поскольку ускользать от рыскавших повсюду княжеских отрядов становилось все труднее. Не один их отряд-табор старался спастись бегством от грозной кары, но не все были столь удачливы, об этом рассказывали те, кто остался жив и примкнул к отряду Микулы.

Мужская дружба с Микулой, внутренне столь близкого Мечиславу, да и внешне схожего с ним воинским чубом, оживила Светозара. А еще дружба со сверстниками: Жилко и Ивицей, каждый из которых испил из реки полынной горечи, но, тем не менее, остался жив. Молодые ростки после того, как их пересадят на новую почву, при заботливом уходе быстро входят в силу, так и трое подлетков скоро освоились в кочевой жизни. Вечером, когда уходили дневные заботы и любопытствующие устраивались у костра поближе к отцу Велимиру слушать его удивительные сказания, Жилко придвигался поближе к огню, чтоб было светлее, открывал свой короб, доставал из него резцы по дереву с красивыми роговыми рукоятками и начинал чудодействовать. Фигурки людей и животных, замысловато переплетенные амулеты-обереги либо деревянные чаши-календари с символами каждого месяца возникали, как по волшебству, из-под его рук. Для Светозара это были счастливые мгновения: уши внимали рассказам старого Велимира, а глаза не менее зачарованно следили за ловкой работой Жилко. И ему казалось, а может, так оно и было, что образы, передаваемые волхвом, каким-то чудодейственным способом перетекают в изделия, творимые его другом.

Все дивились амулету, который Жилко вырезал первым и подарил Ивице. В сложном переплетении растительно-животного орнамента, состоящего из цветов, листьев, зверей и птиц, одновременно читались и буквы. В самом центре вырисовывалась «Ж», похожая на изогнутые веточки или жука, середина которой могла читаться как «I» – «Iвiца», «Iрiй», «Iстiна». Это вплеталось в «О», не имеющее начала и конца – символ бесконечности Сварожьего мира и символ Кола – от самого великого до малого, от солнечного и небесного – до того кола, на которое они собираются, чтобы решать свои вопросы. Еще «О» можно толковать как «Оберег», «Огонь», «Отчизна» – то, что ближе всего и дороже человеку, о чем он всегда хочет помнить и нести в своем сердце. «Ж», наложенное на «О», давало две буквы «В», глядящих в разные стороны, как два дозорных Витязя, стерегущих мир от Войны, или как два мудрых Ворона, напоминающих людям о Всевышнем и Вечности. Далее, в скрещении линий, проявлялось «Т» – Труд, Творец, Твердыня. И все вместе читалось как «ЖIВОТ», то есть Жизнь, объединяющее все входящие в него понятия и значения.

Будучи вдалеке от дома, человек, имеющий такой амулет, владел магической силой родных мест, людей, животных, Богов и Пращуров, их заветов, обычаев, мироощущения, а по сути – и всей Руси. Это наполняло его силой и уверенностью, делало стойким и выносливым в любых тяжких испытаниях и оберегало от уныния, отчаяния, а порой, и смерти.

Даже старый Велимир дивился мастерству Жилко, а тот отвечал, что режет по дереву, сколько себя помнит. Только дело не в нем, а в резцах, которыми владели отец его и дед, а тому они достались от прадеда, который был к тому же кудесник, и резцы эти заговоренные, потому, когда он, Жилко, трудится, то часто сам не ведает, что у него выйдет, это отец и деды руки его направляют, вот и получается так складно.