Читать книгу "Деревянная книга"

– Бог им судия, – махнул рукой отец Андрей. – Господь даровал нам свободу выбора, возможность каждому идти своим путем, ибо без свободы выбора не может быть чистой и искренней веры.

– Да, однако, «святейшие» не собираются относиться к тебе столь же гуманно. Смысл «докладного листка» как раз и состоит в том, что они испрашивают у нашего ведомства молчаливого согласия на какие-то конкретные действия в случае, если ты не изменишь своей позиции. Опасность реальна, Андрей! Ты вольно или невольно выступаешь против сложившейся системы. Неважно, в какой сфере это происходит: научной, производственной, в сфере политики или религии. Когда система становится закрытой, наступает время ее застоя. И любая яркая неординарная личность воспринимается враждебно. Система защищается и стремится избавиться от вставшего на ее пути.

– И как же она поступает с неугодными?

Вячеслав встретился взглядом с другом.

– Тебе это известно не хуже, чем мне. За что распяли Христа? Система фарисейства Древней Иудеи усмотрела опасность подрыва своих устоев проповедями свободы, равенства, человеколюбия… По сути, за то, чем и ты сейчас занимаешься.

Андрей молчал, постукивая кончиками пальцев правой руки по левому предплечью.

– Я не знаю специфики вашей внутренней жизни, – продолжал Чумаков, – как и что с тобой могут сделать, но это серьезно. Прошу, не спеши возражать, – поднял он руку. – Андрей, тебе нужно уехать!

– Куда?

– За границу, я помогу, если надо…

Отец Андрей еще некоторое время сидел все в той же, выражающей достоинство и твердость позе. Потом взглянул, и Чумаков увидел в его взоре блеснувшие молнии. Неожиданно легко поднявшись со стула, протоиерей сделал несколько быстрых энергичных шагов по комнате. Остановившись у окна и глядя на улицу, заговорил своим мощным голосом, едва сдерживая волнение.

– Значит, заботясь о собственном спокойствии, я должен впредь молчать о том, что считаю небогоугодным делом причислять к лику великомучеников, например, царя Николая, прозванного в народе «Николашкой Кровавым». Тот, кого Господь своей волей ставит над целым народом, ответственен перед Богом стократ! На подобное святотатство не отважились даже в те времена, а ныне это нелицеприятное действо совершается в политических интересах, и я должен безмолвствовать? Как и о том, что многие иерархи, призывая паству к смирению и добродетели, сами предаются роскоши и всяческим порокам? Или забыть, как власть воинствующих атеистов расстреливала священнослужителей и ссылала их в лагеря, грабила церковные сокровищницы и вешала пудовые замки на оставшиеся не взорванными церкви, чтобы старушки в светлый праздник Рождества или на Пасху не могли зайти помолиться? Эти взгляды ты предлагаешь мне изменить? – отец Андрей резко повернулся, вызывающе глядя на Чумакова.

Но тот неожиданно грустно улыбнулся.

– Я знаю, Андрюша, что ты не поступишься своими убеждениями.

– А если знаешь, зачем уговариваешь? – обуздав минутную вспышку, почти спокойно спросил Андрей.

– Потому что во взаимоотношениях с замкнутой системой есть только три выхода: смириться с ней, выйти из нее или вступить в единоборство – а в одиночку это бессмысленно… Я советую тебе уехать. Хотя бы на время…

– Нет, Вячеслав, – отвечал Андрей, вновь усаживаясь на стул, – здесь мои прихожане, моя церковь, мое отечество. Здесь призван я Господом нести слово Его. Я не держу ни на кого зла, только молюсь, чтобы Христос укрепил мои силы и терпение. Благодарю тебя, Вячеслав, за искреннее участие, за то, что приехал, побеспокоился. Но ты мыслишь обычными мирскими категориями и забываешь, что со мной всегда Господь всевидящий и справедливый! – голос отца Андрея окреп, стал уверенным, и Чумаков понял, что дальнейший разговор не имеет смысла.

– Так ты сегодня уезжаешь? – переменил тему хозяин. – Может, погостишь еще денек, или хотя бы переночуешь?

Чумаков отрицательно покачал головой.

На секунду задумавшись, он вдруг деланно бодро воскликнул:

– А жаль, дружище, что времени маловато, а то бы такие диспуты устроили по основным вопросам философии! – Вячеслав старался выглядеть веселым. – Ну, например, божье ли творение динозавры, и почему Ной не взял их в свой ковчег? И еще мне интересно: из какой именно глины Господь сотворил человека, и как конкретно происходил процесс его оживления? А если серьезно, как ты, умный, грамотный человек, изучавший биологию и археологию, можешь отрицать эволюцию?!

– Я не отрицаю теорию эволюции, – неожиданно ответил отец Андрей. – Но она существует для меня с христианских позиций. Мое теологическое мировоззрение иначе и не мыслится, чем в плане эволюции…

Чумаков удивленно вскинул брови.

Отец Андрей сочувственно посмотрел на него.

– Вы почему-то представляете нас, религиозных деятелей, архаичными старцами, оторванными от жизни, а ведь мы идем вместе с ней.

– Во всяком случае, теперь мне понятно, почему у тебя так много противников, – пробормотал Вячеслав.

Вечерняя прохлада еще не успела освежить траву и листья деревьев, когда отец Андрей, провожая гостя, вышел за ним во двор.

– Ну, передавай большой привет отцу. А моих родителей уже нет на свете… Да, старики уходят, и мы становимся ближе к смерти, следующий черед наш, – вздохнув, проговорил Вячеслав. – Людям зачастую хочется верить в красивую сказку о загробной жизни, о том, что их существование будет продолжаться в иных мирах или измерениях. Слишком трудно смириться с мыслью, что уход людей, особенно близких – это навсегда, в вечное небытие. Это кажется несправедливым.

– Это действительно было бы несправедливо, – мрачно отозвался отец Андрей. – Мало того, это было бы в высшей степени безнравственно, чудовищно и безобразно. С этим я не могу согласиться… Я не могу примириться со смертью Христа в твоем толковании, с гибелью других людей, и с твоей смертью тоже. Обрисованный тобой мир абсурден, в нем страшно жить.

– Самое сложное, Андрюша, принимать вещи, какие они есть, а не такими, как нам хотелось бы их видеть. Нам хочется воздаяния за добрые дела и наказания за злые.

Но сама идея Рая и Ада, где одним уготовано вечное блаженство, а другим – вечное горение в геенне огненной. Разве можно наслаждаться жизнью праведника, зная о вечных мучениях, пусть даже бывших врагов? Я думаю, человек стоит на неизмеримо высшей духовной ступени, когда он живет достойно из внутреннего побуждения быть таковым, не ожидая за это воздаяния.

– Что же тогда будет побуждать людей соблюдать заповеди Господни? Без этого мир просто погрязнет в грехе и развалится. Люди соблюдают заповеди, потому что их дал Господь, и он воздает каждому по заслугам его, это справедливо.

– Если посмотреть на реальный мир, то далеко не каждому воздается по заслугам его, это факт! А высоких моральных качеств, чувства ответственности и прочих устоев нравственности требуют от человека естественные законы развития общества, потому что без них человечеству просто не выжить. Это закон природы, своего рода приспособление для нормального существования людей друг с другом.

– Хорошо, ты не отрицаешь, что это – законы. А кто же дал их людям? Сама структура мироздания свидетельствует о наличии Высшего Разума.

– Эти законы сформировались путем миллионолетних взаимоотношений живых существ друг с другом, произошел их отбор по принципу целесообразности. Те же христианские заповеди – лишь некоторые из подмеченных общих принципов, помогающих людям жить единым сообществом. Мир распадается легче, чем созидается. Чтобы сохранять и развивать созданное, требуются огромные усилия. Нужно успеть за этот короткий миг, вырванный из небытия и названный жизнью, успеть что-то сделать. Тогда останется память, частичка твоего сердца и разума, твоей души.

– Понятия о том, как жить на земле, вышли у нас сходными, – отозвался отец Андрей. – Цели разные. Получается, что по одной дороге идем, но каждый в свою сторону.

– А мне почему-то кажется, Андрюша, что идем мы как раз в одну сторону, только разными путями. Но здесь, в этом мире. А больше нигде потом мы с тобой не встретимся. Ну ладно, будь здоров, мне пора!

Пожав друг другу руки, они распрощались у калитки, и Чумаков быстро пошел в направлении железнодорожных путей.

– Встретимся, Вячеслав, обязательно встретимся, – вздохнув, произнес отец Андрей, глядя ему в спину. Потом сотворил крестное знамение и, не спеша, возвратился в дом.

Глава вторая. Дыхание смерти

Нужно научиться чувствовать реальную опасность, наступление именно того момента, когда противник собирается нанести удар, и ничем: ни единым движением глаз, губ или мышц не выдавать, что знаешь об этом. Оставаться спокойным до последней секунды, до того мига, когда смерть похолодит твой затылок своим дыханием, и только оно заставит сработать невидимую сжатую внутри пружину, которая с невероятной для человека реакцией и силой нанесет свой упреждающий, чаще всего единственный, удар.

Ка Эм

Самолет, завывая турбинами, помчался по взлетной полосе, быстро набирая скорость. Пассажиров прижало к спинкам сидений, а затем мягко вдавило в кресла при наборе высоты. Гондолы поглотили многоколесные шасси, и самолет, поднявшись выше редких белесых облаков, принадлежал теперь только небу вместе со всеми, кто находился в его чреве.

Чумаков незаметно осмотрелся, привычно зафиксировав, кто сидит поблизости, и решил, что можно расслабиться.

Почему эта неясная тревога? Откуда? Командировка самая обычная, хотя и несколько неожиданная.

После выходных, едва только Чумаков появился на работе, его затребовал начальник «родного» отдела.

– Такое дело, Вячеслав Михайлович. Поступило предписание перебросить нашего сотрудника в Н-ский район, – генерал назвал одну из горячих среднеазиатских точек. – Понимаю, вам это не с руки, я и сам говорил, что мы «западники». Но «азиаты» просят помочь компетентным сотрудником. Конкретными сроками не связываю, неделя-две, смотрите по обстоятельствам. А по возвращении – полноценный отпуск с путевкой на юг: море, солнце, женщины, – генерал улыбнулся, но глаза его остались холодными.

Военная дисциплина предписывает: получено задание – выполняй. Поэтому Чумаков коротко ответил:

– Слушаюсь, Николай Семенович!

И отправился укладывать вещи.

Почему же внутри, как булавочный укол, саднит неприятное чувство? Чумаков старался глубже уйти в себя, отключиться от окружающей обстановки. Однако точка беспокойства внутри не исчезала, и это была все та же тревога за Андрея. Конечно, стоило предвидеть, что он откажется – сильная натура! Но что дальше? Тоже, герой бабушкин, – ругнул себя Чумаков, – большое дело сделал, поговорил со школьным другом, а что это изменило? Ничего! Наоборот, Андрей мог подумать, что спецслужбы его провоцируют…

В жарком аэропорту, совсем не похожем на место вылета, Чумакова поджидал капитан в форме погранвойск.

– Здесь недалеко, на УАЗике километров пятнадцать, потом на «вертушке», и будем на месте, товарищ майор!

Чумаков кивнул.

Пока в тенечке на зеленой скамейке, сделанной солдатскими руками, поджидали экипаж вертолета, Юрий Сергеевич – так звали капитана – докладывал обстановку на границе.

– Неспокойно сейчас, частые прорывы разведывательных и диверсионных групп, захватывают людей, уводят скот на свою территорию. Мы, конечно, спуску не даем, но что-то они слишком активизировались…

Кажется, еще совсем недавно стрельба здесь, на границе, было ЧП. За каждый использованный патрон писали кучу обьяснений: почему и при каких обстоятельствах произведен выстрел. А теперь что там патроны, БТРы и «вертушки» в дело вступают, танки обещают вот-вот, война, одним словом…

Чумаков горько усмехнулся про себя: лукавил Николай Семенович, когда говорил, что обстановка нормальная. Дважды об отпуске напомнил. Боялся, что не поеду, что ли? А куда бы я делся?

Пятнистая машина, хищно ощетинившаяся пушками и круглыми кассетами реактивных снарядов, наконец, взвыла моторами, и капитан предложил пройти в вертолет. Опять взлет, второй за сегодня. Тонкокрылая многотонная стрекоза скользила в воздухе на удивление легко. Внизу квадратики и прямоугольники полей скоро сменились горными склонами, такими красивыми в лучах предвечернего солнца. Вершины скал, вонзившихся в небо, стояли, словно символ гордого самоутверждения: лишь им, породам необычайной прочности, крепким мышцам земли, подобно древнему Атланту, под силу удерживать купол небесного свода.

Чумаков уже четыре часа был в пути, плюс три часа разницы с местным временем, вот и вечер. Часовые пояса само собой, но Вячеслав Михайлович отчего-то почувствовал себя обделенным на эти три часа, канувшие в невозвратность. Он буквально физически ощутил, как мельчайшие частицы времени навсегда уносятся в прошлое. Тогда в разговоре с Андреем он сказал, что после человека остается память. Теологи утверждают, что не умирает душа. Но что это такое, и существует ли она на самом деле? Доказать и то, и другое одинаково трудно. Но попробуем рассуждать логически.

Каждый вечер, ложась спать, мы щелкаем выключателем, и лампочка в комнате гаснет. Каждый вечер она умирает, потому что не может существовать без источника питания.

Может ли существовать свет после щелчка выключателя? Могут ли сохраняться человеческие мысли после смерти мозга? Свет исчезает сразу, как только мы прерываем цепь. А свет Солнца? Он достигает нашей Земли только через восемь минут и уносится дальше. Если бы Солнце внезапно погасло, то для нас оно существовало бы еще восемь минут, а для дальних планет еще дольше. Свет миллионы лет летит по Вселенной, и мы порой наблюдаем фантастическое зрелище: мерцание уже давным-давно умерших звезд! А сколько он еще будет блуждать? И в какое состояние перейдет потом? По теории некоторых ученых материя в Космосе образуется из потерявших скорость квантов света.

Выходит, все дело в силе излучения? Может, и свет маленькой лампочки не исчезает сразу, и не заметные нашему глазу фотоны еще долго носятся по комнате, увязая в вещах и предметах. А ведь человек, как живой организм, тоже пронзает окружающее пространство десятками видов собственных излучений: тепловыми, звуковыми, биологическими, даже радиоактивными. Человек, подобно звезде, излучает себя в пространство, уносясь в космос лучами и волнами. Значит, и его излучение, а в особенности мысль, которая суть – импульс, выплеснутая в пространство энергия – может существовать после гибели своего источника? И чем мощнее была эта энергия, тем дольше она существует, разносясь по Вселенной. Или концентрируется вокруг Земли в Ноосферу, как предполагал Вернадский.

Но если из света формируется материя, то во что тогда обращается блуждающая мысль? Может быть – в живую материю? Или поле?

Не являются ли источниками формирования Вселенной Свет и Мысль?

Как знать, может, и качество жизни зависит от наших мыслей. Из одних родятся простейшие одноклеточные водоросли и инфузории, а из иных – птицы, звери и люди. Из прекрасных романтических мыслей рождаются цветы, а из плодотворных идей – овощи, фрукты и злаки…

Чумаков улыбнулся пришедшим в голову сравнениям. Подобные упражнения ума спасали от повседневной серости, а часто – от жестоких ударов в реальном мире. Вячеславу Михайловичу нравилась живая работа, связанная с людьми, общением, переменой мест, разгадкой всяких жизненных хитросплетений. Из отдельных обрывков информации, как из кусочков цветной мозаики, он умел восстановить объемную картину. Настоящий профессионал выбирает то, что приемлемо его складу характера и образу мышления. Вячеславу ближе всего оказался метод, где любое событие, обстоятельство, человек рассматриваются как органичные составляющие общего процесса. И если для обычного человека обрывки различных информационных сообщений представляются частными и незначительными, то для аналитика – это звенья единой цепи. Именно поэтому для Чумакова были авторитетны люди, подобные Рихарду Зорге, которые не вскрывали сейфов, не фотографировали секретных документов, не выкрадывали чужих писем, но извлекали достоверную информацию честным путем, используя свое уникальное аналитико-синтетическое мышление, и делали выводы, неизменно попадавшие «в яблочко». Это был высший пилотаж, мастерство, отточенное до совершенства.

Вертолет прошелся кругом и начал снижение. Взбив облачко сухой желтоватой пыли, он сел на площадке размером меньше половины футбольного поля. Часть ее была окаймлена изгородью из колючей проволоки, где теснились несколько щитовых деревянных строений, очевидно, складские и хозяйственные помещения. Остальную часть площадки неровной подковой охватывало подножье горы с редким чахлым кустарником. Ниже виднелись крыши поселка, а дальше тянулся простой и однообразный до аскетичности пейзаж пустынной долины.

– Сейчас машина подойдет, – капитан кивнул на ящики и мешки, которые выгружали из вертолета четверо солдат-пограничников.

– Лучше пешком пройдемся, – предложил Чумаков. После вертолетного гула не хотелось еще трястись в машине по каменистой дороге.

Они неторопливо начали спускаться по склону.

Солнце уже спряталось за верхушки гор, окутав их малиновым ореолом, когда они подошли к небольшому коттеджу, служившему гостиницей для приезжающих старших офицеров. Горы, накаленные за день, дышали теплом, но капитан сказал, что утром придется надевать ватники. Вертолет должен доставить их в условленное место для встречи двух человек с той стороны границы.

Распрощавшись с капитаном и поднявшись в коттедж, Чумаков принял холодный душ – горячей воды не было – и разложил нехитрые пожитки.

Завтра он займется делами. Беспокоила обстановка, если она еще ухудшится, то выполнение ключевой задачи, для которой он прилетел сюда, станет почти невозможным. О чем тогда докладывать начальству? Ладно, будем действовать по обстоятельствам. Надо спать. В шесть ноль-ноль вылет на заставу.

Чумаков проснулся перед рассветом от резких звуков и топота за окном. Когда в комнату постучали, он уже был одет.

– Что случилось? – встретил вопросом встревоженного капитана.

– Звонили с шестой заставы, группа моджахедов прорвалась… Вертолеты туда ушли, так что нам на третью придется машиной добираться…

Выехали через полчаса на УАЗике без тента. Капитан перебросил через борт три автомата, подсумки с магазинами и бронежилеты.

– Поехали, Володя! – скомандовал он молоденькому белобрысому солдату-водителю.

УАЗик рванул почти с места и бойко помчался, подпрыгивая на камнях и ухабах. Несмотря на мальчишеский вид, водителем Володя оказался отличным. Машина, завывая, карабкалась по каменистым осыпям, продиралась через пески и заросли там, где, казалось, пройти невозможно. Пассажиры только подскакивали на сиденьях, держась за поручни. Небо на востоке просветлело, звезды начали «размываться», быстро таять и исчезать.

Когда дорога с широкого склона горы стала втягиваться в ущелье, еще хранящее остатки ночного мрака, капитан положил руку водителю на плечо. Володя сразу остановился. Мотор умолк. После его натужного завывания и шума ребристых колес по гравию, наступила звенящая тишина. Несколько минут все сидели, прислушиваясь к журчанию ручья где-то внизу, под обрывом.

– Товарищ капитан, я машину гляну, – почему-то тихо сказал водитель.

Капитан кивнул, вылез и медленно пошел вперед, внимательно осматриваясь по сторонам. Он знал, что в этом ущелье за последний месяц ребята трижды попадали в засады, очень уж удобное место: дорога идет по самому краю обрыва, слева – отвесные скалы. Можно заминировать дорогу – и подрыв одного транспортного средства остановит весь караван, либо просто обстрелять из-за скал и забросать гранатами.

– Товарищ майор, наденьте жилет, – сказал он, вернувшись.

– Думаете, поможет, если на голову свалится камешек тонны этак в две? – пошутил Чумаков, но бронежилет взял.

Капитан надел второй, а водитель, уже успевший проверить все системы, долил из пластиковой канистры воды в радиатор и потянулся за своим «броником», висевшим на спинке сиденья. Все трое проверили оружие. Володя закурил, поглядывая в сырую мрачную пасть ущелья. Оттуда не доносилось никаких подозрительных звуков. Капитан снова тронул водителя за плечо, и машина осторожно двинулась вперед. Казалось, даже мотор понимал, что надо работать тише, чтоб не потревожить ущелье смерти.

Юрий Сергеевич наклонился к Чумакову:

– Ребята прозвали это место «Прощай, мама!»

Чумаков смотрел на Володю и думал, как все переворачивается в стране: одни мальчики в бронежилетах со снятыми с предохранителя автоматами едут в Ущелье Смерти, а другим нет до всего этого никакого дела, они смотрят видики с американскими «ужастиками», гоняют на «крутых» иномарках, держат в голове цены на барахло и курс баксов на сегодняшний день.

В ущелье въехали настороженно, не доверяя спокойствию и тишине. Указательные пальцы рук почти нежно касались пусковых скоб автоматов. Каждый надеялся уловить дыхание смерти на долю секунды раньше ее рокового прикосновения.

Когда-то, еще в период учебы в разведшколе, Чумакову посчастливилось встретить интересного человека – инструктора по рукопашному бою. Интеллигентный и сухощавый, он совершенно не был похож на супермена. Он не навязывал жестко регламентируемых рамок, а напротив, дав базовый комплекс, учил курсантов выражать в рукопашной схватке неповторимое «я». Каждому в соответствии с темпераментом, развитием тела и даже характером он подбирал свои приемы, индивидуальную манеру боя.

– Никогда заранее выстроенная схема приемов не сработает в реальной стычке, – говорил Константин Михайлович. – Наука рукопашного боя – это творчество, мгновенная реакция на неожиданный выпад, нестандартное решение в разных ситуациях. Вы должны быть пластичной массой, готовой в любой момент стать железным кулаком, гибкой змеей, неуловимым ветром.

Ка Эм, как сокращенно называли его курсанты, знал много о самых разных вещах. Единоборство было для него составной частью более обширных знаний, и может, именно поэтому он преуспел в нем гораздо больше тех, кто сузил свой мир до одного только единоборства.

Как-то в начале тренировки Ка Эм попросил каждого вспомнить какой-либо случай, происшедший лично с ним или хорошим знакомым, где проявились необычайные возможности человека. Когда очередь дошла до Вячеслава, он рассказал, что произошло с ним в Центральном Казахстане, куда он поехал к своему дяде сразу после окончания средней школы и прожил год. Это был период самопроверки. Суровые погодные условия: горячий иссушающий ветер летом и пронизывающая ледяная стужа зимой; многонациональная среда: казахская, немецкая, корейская, татарская речь. Уникальнейшая возможность понять особенность каждого народа. Это был год, действительно многому научивший.

– Мы с бригадой работали летом в степи. Решив позагорать, я разделся до пояса. Одежду мы оставили у сторожа в вагончике. Проработав пару часов, почувствовал, что щедрое солнце начинает жечь плечи и спину. Нужно быстрее одеться, иначе кожа обгорит всерьез! Я пришел к вагончику, но сторожа не оказалось на месте, дверь была закрыта на замок. Спина и плечи все сильнее напоминали о себе. Поискал вокруг и, о, удача!: увидел лежащий на земле синий рабочий халат. Я быстро надел его. Намереваясь застегнуть пуговицы, вдруг боковым зрением заметил на воротнике справа, буквально в миллиметре от покрасневшей шеи, огромную фалангу. Кто не знает, поясню: это большой мохнатый и весьма ядовитый паук. Чувство омерзения и страха возникли одновременно, а тело неожиданно сработало само по себе, гораздо быстрее, чем я успел что-либо сообразить. Я не сбросил халат, нет, а просто выскользнул из него с быстротой молнии, почти мгновенно оказавшись от него на расстоянии нескольких шагов! А, когда обернулся, сам был поражен увиденным: оказывается, я настолько быстро выскочил из халата, что он не успел даже потерять форму моего тела. Я видел, как медленно он опадал на землю, фаланга так и осталась сидеть на воротнике. Невольными свидетелями происшедшего стали и ребята из бригады, которые подошли к вагончику.

– Слушай, как ты это делаешь? Ну и тренировка у тебя! Брюсу Ли подобное и не снилось! – Глаза ребят были круглыми от удивления. Их реакция подтвердила, что я проделал нечто невероятное, – заключил Чумаков.

Инструктор внимательно посмотрел на Вячеслава и ничего не сказал. А в конце тренировки подошел и коротко предложил:

– Будешь тренироваться по системе «Дыхание смерти». По специфике будущей работы ты не должен нападать первым, во всяком случае, стараться не делать этого. Нужно научиться чувствовать реальную опасность, наступление именно того момента, когда противник собирается нанести удар, и ничем: ни единым движением глаз, губ или мышц не выдавать, что знаешь об этом. Оставаться спокойным до последней секунды, до того мига, когда смерть похолодит твой затылок своим дыханием, и только оно заставит сработать невидимую сжатую внутри пружину, которая с невероятной для человека реакцией и силой нанесет свой упреждающий, чаще всего единственный, удар.

Чумаков вошел во вкус и учился с большой охотой. Даже на отдыхе или ночью во сне он учил мышцы «ловить» нужное состояние и буквально кожей чувствовать намерения других людей. На остальных занятиях старался применять обостряющуюся чувствительность и заметил, что лучше стал успевать по языкам, быстрее улавливать конструкцию и суть незнакомой речи.

Во время «массажа», так называлась часть тренировки, когда партнеры наносят удары в разные части торса, Чумаков однажды зафиксировал, что каким-то образом за сотую долю мгновения успевает напрячь мышцы именно в той точке, куда затем наносится удар, даже когда глаза были закрыты или удары наносились сзади несколькими партнерами сразу. Он был приятно изумлен своим открытием. Появилось ощущение, будто он одет в железную рубашку, которой нипочем удары кулаками и палками: на теле не оставалось никаких следов, кроме розовых, как щеки девушки на морозе, пятен, которые через несколько минут исчезали. После подобного «массажа» по телу разливалась легкость и спокойная уверенность. Но такое состояние было не всегда. Стоило прийти несколько раздраженным, расстроенным, и «чудесная рубашка» исчезала. Сказал об этом Ка Эму, и тот объяснил важность психологической подготовки перед занятием, порекомендовал несколько приемов аутотренинга. С молниеносным ответом на удар тоже пока не получалось, может потому, что не было ощущения реального дыхания смерти?

– Будешь работать, искать, думать – получится – это твой стиль! – заверил тренер.

Учеба вообще была напряженной из-за обилия усваиваемой информации: история, культура тех стран, где предстояло работать; знание различных технических устройств; вождение транспортных средств; владение всеми видами стрелкового оружия и прочее, прочее.

Чумаков все же старался из крупиц времени выкроить и на чтение «для души». Сумасшедший ритм жизни помогали выдержать молодой крепкий организм и тренировки у Ка Эма, где он здорово научился быстро и глубоко расслабляться, а затем мобилизовать себя для выполнения многочисленных задач.

Наступили каникулы, и он поехал домой к родителям. Так случилось, а может, так должно было случиться, что именно в это время он встретил ЕЕ. Она всколыхнула, взбудоражила в нем чувства и эмоции, заполонив собой окружающий мир. Звезды, Луна, дома и деревья, сам воздух вечерний, ночной ли, звуки уснувшего города, – все это было каким-то образом гармонично связано с Ней – и это было потрясающе!

Они гуляли до двух-трех ночи, а потом он бежал домой почти через полгорода: общественный транспорт уже не ходил. Вячеслав мало спал, мало ел, вызывая нарекания матери, но силы его, вопреки нормальной логике, все возрастали, как будто он черпал их из самого воздуха, солнечного и лунного света или прямо из беспредельного Космоса.

В тот вечер они, как всегда, дошли до ее дома, держась за руки. Постояли у арки, не в силах расстаться. Она сказала: «Иди, здесь я уже сама…» А он, как всегда, провел ее через тесный двор к двери хрущевской пятиэтажки. И снова не могли распрощаться, держась уже самыми кончиками пальцев, через которые от одного к другому перетекала удивительная энергия, заполоняющая все естество. К многообразной гамме чувств примешивалось еще одно – с привкусом горечи – завтра ему уезжать, сегодня последний вечер…

Поглощенные друг другом, они не обратили внимания на выходящую из подъезда шумную компанию подвыпивших парней.

– О, какая красотка! Глянь, Серый! – один из парней развязно обнял Светлану за плечи. – Пойдешь с нами? – и произнес грязное ругательство, сказанное без злобы, а так, между прочим. И, взяв девушку выше локтя, стал тянуть вглубь двора, увещевая, что «этот парень – кивок на Вячеслава – тебе совсем не подходит».

– Что вам нужно? – растерялась от неожиданности Светлана, пытаясь освободиться.

Пьяный хохот от такой же грязной, как матерная брань, шутки, разразился в ответ.

Недоумение на несколько мгновений парализовало Чумакова. Слишком резким был переход от возвышенного светлого состояния к мерзким словам, пьяным рожам и бесцеремонной наглости. Он рванулся за Светланой, но двое в кожаных куртках преградили путь своими мощными торсами и стали теснить Вячеслава в угол со зловонными мусорными баками. Третий, худой и высокий, с гнусавым голосом, ухватил Вячеслава за рукав, предлагая дружкам «засунуть лоха» головой в контейнер. Возникшее внутри чувство омерзения, переходящее в ярость, стало быстро заполнять тело тяжелой горячей волной.

– Отпустите девушку! – потребовал Чумаков.

– Зачем отпустить? – хихикнул один из «шкафов». – Она нам тоже пригодится. С ближними делиться надо, верно? Или ты законы социализма плохо усвоил? – они опять загоготали.

– Не тронь меня! – послышался срывающийся на рыдания голос Светланы. И другой, «успокаивающий»:

– Ну, чего ты, дурочка, не отказывайся от своего счастья, тебе же сейчас будет так хорошо…

– Света, не бойся! – крикнул Вячеслав. В этот момент ярость полностью овладела им и заставила померкнуть остатки холодного рассудка. Замычав или заревев, как зверь, Чумаков одним движением освободился от тощего. При этом рука последнего, не успевшая разжать пальцы, хрустнула в кисти, и парень заверещал от боли, как поросенок, раненный неопытным убойщиком. Прижав руку к груди и сложившись пополам, гнусавый орал, не в силах даже выругаться. Вячеслав не обращал на него внимания. Заученным до автоматизма приемом, многократно усиленным яростью, он так мощно растолкал «шкафов», что они разлетелись в стороны. Тот, что удерживал Светлану, был, очевидно, менее всех пьян, и когда Вячеслав подскочил, как разъяренный медведь, парень мигом протрезвел и отпустил девушку. Светлана почувствовала злобную силу, переполнявшую Вячеслава, и испугалась гораздо больше, чем когда хулиган, дыша перегаром, тащил ее в темноту. Она испугалась дикой ярости любимого человека, который в этот момент готов был растерзать всех на мелкие кусочки. Девушка ничего не успела подумать – слишком скоротечными были события – но своим женским чутьем, древним подсознанием хранительницы рода человеческого, она сделала самое верное, что подсказала интуиция: оттолкнула парня в сторону и с криком: «Не надо, Слава!», – встала между ними.