Читать книгу "Деревянная книга"

– Сам я ни в жизнь такой красоты не мог бы сработать! – уверял Жилко.

Так ли это было на самом деле, кто знает, только Светозар каким-то подспудным чутьем, «третьим зраком» ощущал исходящую от оберега, сработанного его другом, такую же силу, какую источал Перунов знак Мечислава на его груди.

Ивице оберег, несомненно, тоже помог. Он вернул ей первую улыбку и благодарный взгляд, подаренный Жилко. Созерцая сложные переплетения, читая вплетенные в узор буквицы, она отрешалась на некоторое время от ужасного прошлого и начинала воспринимать себя частицей всеобщего единения, причастной к вечному движению Жизни. И тогда к ней приходило ощущение мира и покоя, даруя новые силы.

Глава седьмая. Посвящение в воины

– Не перекладывайте, люди, на плечи богов свои каждодневные чаянья. Боги дали нам Покон Прави, и мы, дети их, сами должны решать, как нам быть. Как ведется на Руси уже много тысяч лет, пусть Коло вынесет свой суд, и то, что будет решено, станет истинным…

Волхв Велимир

Огонь, весело гудя, поглощал сухие ветки и коряги, время от времени выбрасывая в черноту ночи россыпи искр, что подобно стайкам светлячков носились в воздухе и угасали. Ветер запускал свои невидимые персты в кроны деревьев и шелестел ими вверху, а тут, в укромной лощине, было тихо, дым от костра уходил вверх и не лез в глаза сидящим вокруг мужчинам. Женщины хлопотали по своим делам и укладывали детей спать на возах, подстелив душистого сена и укрыв свиткой либо кожухом.

В этот вечер отец Велимир не рассказывал свои байки, и Жилко не доставал с телеги заветный короб. Мужчины, собравшиеся у костра, молчали и думали тяжкую думу. Потрескивали сучья, иногда всхрапывали из темноты кони, да еще время от времени голосами ночных птиц перекликались дозорные.

Нынче должна была решиться дальнейшая судьба отряда.

Три дня тому назад лесные и степные обитатели внезапно взбудоражились. Навстречу стали бежать лисы, волки, скакали зайцы, летели птицы – верный знак, что впереди что-то случилось. Это мог быть пожар, либо передвижение большого количества людей. Через некоторое время действительно появился дым, но он не растекался кругом, а тонкой струйкой тянулся вверх. За ним появился другой, третий. И беглецы поняли, что это жгут сигнальные дымы, предупреждающие о нападении врага. Вскоре за зверьем появились первые повозки с людьми, которые кричали:

– Куда едешь, заворачивай, не вишь, что делается!

– Что стряслось? – спросил Микула.

– Печенеги идут, со стороны Сулы и Хорола надвигаются!

– А много их?

– Тьма-тьмущая! Из Киева и Чернигова дружины наши вроде вышли на перехват, да что они сделают без князя…

– Как, разве Владимир не в Киеве?

– Да, бают, к варягам опять за море подался войско собирать. В сих постоянных войнах с печенегами сколько людей уже полегло, да еще шесть тысяч лучших ратников грекам отослал, новых теперь пока наберет…

– Как грекам? На Визанщину?

– Ну да, царям Василию с Константином в подмогу. Они князю нашему – сестру свою в жены, а он – лепших воинов русских на защиту ихней империи, гори она ясным пламенем! Так что только малые дружины для обороны градов остались… Они объединиться решили, да народное ополчение собрать, чтоб не пропустить степняков за Непру-реку…

– А вы что же?

– А мы люди не ратные, спасаться надобно. Ну, заворачиваешь, или пропусти, дай дорогу!

Земледельцы, скотоводы и ремесленники из окрестных селений решали этот вопрос каждый по-своему: кто пошел в ополчение воевать против супостата, кто, побросав в телеги нехитрые пожитки и посадив семью, спешил покинуть место предстоящего сражения; иные спасали стада коров и быков, угоняя их подальше в укромные места.

Отряду Микулы предстояло сделать свой выбор, для чего и собрались люди на Коло, чтобы держать совет.

Худой мужик в латаной рубахе, суконных портах и старых опорках встал, сутулясь, как будто сама темнота давила на его костлявые плечи, промолвил:

– Мы не токмо за свои головы печемся, а про детей своих и женок наперед думать должны. Как станем мы супротив печенегов? Перебьют нас, на кого родные останутся? А то и в полон угодят… Я мыслю, уходить надобно поскорей. Что печенеги, что княжеские дружинники, и от тех, и от других несдобровать…

Худой мужик опять понурил голову и сел на колоду.

– А что, пущай княжеская дружина с печенегами разбирается! – раздались несколько голосов.

– А коли не остановит степняков дружина? – спросил кто-то из задних рядов. – Пойдут они по Руси гулять, таких же, как наши, жен и детей сиротить…

Вновь воцарилось тягостное молчание.

Тогда поднялся Микула и заговорил, взвешивая каждое слово.

– То так, что гридни княжеские нам не товарищи, может, кто из них наши хаты палил, родных убивал да калечил. Однак и степнякам волю давать, чтоб землю русскую грабили, тоже не дело. Слыхали ж, князя нету, дружин мало, и надеяться не на кого, кроме как на самих себя. Все мы тут, – он обвел широким жестом, – с разных земель, от Буга-реки и Роси, с земель Киевских и степей Таврийских, люди полянские и древлянские, – всех нас собрало одно Лихо, и идем мы к полуночи, от беды спасаясь. Выходит, что утекаем, а землю свою русскую на разор степнякам оставляем…

Мужики загудели, как потревоженный улей.

– Что ты нам скажешь, отче? – обратился Микула к старому Велимиру.

– Волхва! Волхва! – подхватили голоса, – пусть у богов совета испросит, как быть?

Седой, как лунь, отец Велимир сидел на колоде в своей длинной холщовой рубахе, обеими руками опершись на посох и, положив на них подбородок, казалось, дремал. Глаза его были прикрыты.

Когда все взоры обратились к нему, волхв открыл глаза, устремил взгляд в огонь, и в зрачках его заплясали отблески желтого пламени. Он не поднялся по праву старейшин, но голос его прозвучал спокойно и ясно:

– Не перекладывайте, люди, на плечи богов свои каждодневные чаянья. Боги дали нам Покон Прави, и мы, дети их, сами должны решать, как нам быть. Как ведется на Руси уже много тысяч лет, пусть Коло вынесет свой суд, и то, что будет решено, станет истинным…

Микула опять спросил:

– Тогда каким будет твое слово, как старейшины?

– Враг пришел на землю нашу. Разве мало вы видите знаков беды? Как убегают звери и улетают птицы, как дымятся пожарища, обращая селения и посевы в пепел. Тут, по-моему, надо один совет держать: как дружине подсобить, и самим не пропасть. А что мало нас, так из капель моря складываются, еще люди найдутся. И действовать надо не только силой, но и умением, смекалкой воинской. Смогла же одна баба Огуда верх над всеми мужиками взять?

Многие заулыбались, вспомнив старинную байку, что рассказывал Велимир. Коло оживилось. Выступать стали охотнее, спорить жарче. А когда начали считать голоса, почти все руки потянулись вверх, вынося окончательное решение.

Вскоре лагерь пришел в движение. Тишина нарушилась говором, звяканьем доставаемого из походного обоза оружия. Завжикала сталь по точильным камням, многие мужчины, готовясь к бою, по древнему обычаю пращуров обривали головы, оставляя на темени только длинную прядь волос – оселедец.

Потом все снова собрались в круг у сверкающего угольями костра. В центр поляны вышли те, кого сегодня должны были посвятить в воины. Среди молодых парней были Светозар, Жилко и еще несколько юношей, общим числом девять человек.

Когда на Коло отец Велимир объявил о посвящении, Светозара охватило сильное волнение. Перед очами вновь явственно возникли подробности той первой стычки, о которой ему никогда не забыть, так как оплошал он в ней изрядно.

Случилось это в самом начале похода, после всех печальных событий: уничтожения воинской слободы и гибели Мечислава, когда Светозар еще не вполне оправился от горя.

Чтоб не ехать по самой жаре, был сделан дневной привал. После полудня вернулись дозорные и сообщили, что путь впереди свободен, но следует поторопиться, успеть засветло пройти немалый прогон. Стали живо собираться, а когда повозки двинулись в путь, выяснилось, что две последние телеги со съестными припасами запаздывают. Дородная и крикливая баба Ганна – коструня и повариха – уперев руки в бока, стала громогласно высказываться, что есть все горазды, а как помочь собраться, так некому.

Светозар с Ивицей соскочили с отъезжающей повозки и принялись помогать бабе Ганне и возничему другой телеги деду Славуте укладывать кухонный скарб. Общими усилиями кое-как управились, и дед Славута, посадив под козырь своей телеги Ивицу со Светозаром, взял под уздцы одну из лошадей, а баба Ганна – другую. Пока возились, головной обоз уже скрылся за холмом.

Дед Славута вывел лошадь на дорогу и намеревался взобраться на передок телеги, как вдруг перед ним возник невесть откуда взявшийся здоровенный чернявый мужик. Одной рукой он выхватил поводья, а другой ударил возницу в лицо. Старик даже ойкнуть не успел, как отлетел в кусты. Чернявый мужик стал разворачивать телегу, а его подельники – один кряжистый и низкорослый, а другой худой, в засаленной одежде с выбитыми передними зубами – ухватились за другую телегу, осаживая вздыбившуюся лошадь и тесня растерявшуюся от неожиданности повариху.

– Эгей, Осмол! – окликнул беззубый чернявого, шипя и присвистывая при разговоре, – тут кули с припасами и баба, они нам сгодятся, а?

– Еще как сгодятся, – весело прогудел чернявый, довольный легкой добычей. – Подсоби-ка ей, Свищ, сесть в повозку, чтоб ножки не натрудила, да руки свяжи про всякий случай!

Дружки расхохотались, а чернявый в это время заглянул под козырь и обнаружил там подростков. Светозар почувствовал, как крепкая рука ухватила его за ворот рубахи и вышвырнула вон из телеги, как щенка. Он едва успел пригнуть голову и округлить тело, чтоб не зашибиться, катясь колесом в колючий терновник. А чернявый, которого дружки именовали Осмолом, уже опять заглядывал вглубь, говоря:

– Да тут он не один, еще кто-то хоронится, ну-ка…

Светозар вскочил и ринулся было вперед, но сильный удар в ухо снова опрокинул его на траву. Кроме растерянности, еще и тягучий страх стал растекаться по мышцам и суставам, которые вмиг предательски ослабели, а колени и пальцы рук начали противно подрагивать. Он чувствовал, что делает все не то и не так, как нужно, и от этого волновался еще больше.

Молодой разбойник, влепивший Светозару добрую затрещину, спокойно шагнул к нему, чтоб добавить еще пару раз по ребрам, для верности. Светозар крутнулся на спине и встретил его ударом двух ног в щиколотку. Потеряв равновесие, противник упал, и юноша набросился на него, нанося удары, которые, однако, были такими слабыми и неточными, что не лишили разбойника чувств, а лишь расквасили ему нос.

– Отпусти! Отпусти меня! – донесся испуганный крик Ивицы, которая изо всех сил вцепилась в козырь, а чернявый мужик тянул ее за руку.

Светозар метнулся к ним и с разбегу ударил мужика в подколенный изгиб. Тот осел на пятки, но тут же выхватил из голенища засапожный нож и, как озлобившийся зверь, пошел на подростка. Молодой с разбитым носом преградил путь сзади, а чернявый, зарычав, уже поднял свой широкий нож с заостренным концом. Он на миг застыл в этой позе, а потом вдруг переменился в лице, будто удивился, и рухнул, как подсеченное дерево, на землю. Вместо него перед Светозаром предстала разъяренная баба Ганна с толстым железным вертелом в руках, на котором поджаривали дичину или вешали над костром тяжелый медный котел с варевом. Расправившись с чернявым, Ганна стала надвигаться на молодого, который, утирая кровь из разбитого носа, попятился от «скаженной бабы». От Ганны действительно исходила такая решимость и ярость, что даже без вертела в руках она была страшнее грозовой тучи.

– Ах, вы ж розбышаки проклятущие, шо удумалы! Честных людей грабуваты та диточок каличиты. Усих зараз повбываю!

Светозар оглянулся в сторону второй телеги. Беззубый стоял на коленях, покачиваясь из стороны в сторону, и громко стонал, держась за челюсть. Низкорослый удирал в лес, прихватив с собой куль гречки. Молодой с разбитым носом, увидев, что Светозар подобрал выпавший из рук Осмола засапожный нож, а гром-баба с тяжелым вертелом уже близко, развернулся и, как заяц, борзо помчался через кусты, только треск и шелест раздавались в лесных зарослях. В это время на дороге появилось еще несколько разбойников. То, что они увидели, лишило их на некоторое время дара речи. Четверо их дружков должны были забрать две телеги у бабы и старика, чего проще? Вместо этого чернявый Осмол лежал ничком, не подавая признаков жизни, Свищ стоял на коленях, мотая головой и мыча что-то нечленораздельное, двух других и вовсе не было видно. Возле повозок возвышалась грозная баба с тяжелым железным прутом в крепких руках, и стоял отрок с ножом. Из телеги выглядывала перепуганная дивчина.

Послышался топот копыт.

Дед Славута, выползший из кустов, узрел всадников и отчаянно замахал руками:

– Сюда, скорей! Они тут!

Эти крики вывели искателей легкой наживы из оцепенения. Увидев быстро приближающихся вооруженных конников, они, не сговариваясь, кинулись врассыпную и вмиг исчезли в зарослях. Старик подбежал к своей телеге, остановился, запыхавшись, подхватил повод и еще раз крикнул всадникам:

– Вон туда побегли разбойники, дожените их, хлопцы!

Когда настигли своих и посыпались расспросы: – Что случилось, почему замешкались, кто кричал? – дед Славута и баба Ганна принялись рассказывать о происшедшем, живописуя подробности.

– Як оти двое хотели воз повернуть, я спочатку растерялась, а потом такэ зло взяло. Тому щербатому, шо хотив мэнэ связать, як дала, проклятущому, по щелепу, так вин и хрустнул. Розбышака вжэ ни крычаты, ни лаятысь нэ миг. А я взяла з возу железяку, хотила другого прыложить, та вин утик. А тут дывлюсь, той здоровенный на дытыну з ножэм идэ, то я його от души приласкала…

Все смеялись, подзадоривая Ганну.

– Те лихие люди деда Славуту благодарить должны, если б не стал он кричать: «Сюда! Сюда!» – то и им бы по ребрам перепало!

Вечером у костра дед с бабой, ставшие героями дня, охотно повторяли свой рассказ и хвалили Светозара, описывая, «як дытына сражалась с бандюгами».

Светозар незаметно ускользнул в лес и там дал волю слезам. Он плакал от злости за свой страх и растерянность, от обиды, что делал все не так, как учил Мечислав, и ему было нестерпимо стыдно. Сколько в мечтах воображал себя грозным воином, неустрашимым буй-туром! А случилась самая заурядная драка с бродягами, и он спасовал! От этой мысли слезы начинали течь еще обильнее.

Долго лежал он на траве, долго горело лицо, и рыдания сотрясали тело, пока, наконец, не вышла основная часть внутренней горечи.

– Прости меня, дедушка Мечислав, – прошептал отрок пылающими устами, – я исправлюсь, клянусь, вот буду землю перед тобой есть!

Он взял щепоть земли, положил на язык и медленно прожевал. Лучше умереть, чем еще раз спасовать перед неприятелем и пережить такой позор! Светозару даже захотелось, чтоб такой момент наступил поскорее, уж тогда он покажет себя! Отрок поднял палку, представив, что это меч, и стал махать им, крутить «восьмерки» и рубить воздух, наступая на невидимого врага.

– Вот так! На тебе, получи!

Он не сразу услышал шорох сзади, а когда обернулся, увидел Ивицу. Лик его нахмурился.

– Зачем ты здесь? Кто тебя просил меня искать?

– Я не искала, – тихо ответила девочка, – просто пошла в эту сторону. Вечерять зовут… – добавила она и робко взглянула своими русалочьими глазами.

Светозару стало неловко оттого, что он нагрубил ей, которой пришлось так много пережить, и сердце его смягчилось.

– Ладно, пойдем, – примирительно буркнул он.

Когда деревянные ложки выскребли последнее варево из котла, и баба Ганна пошла его мыть и чистить песком с золой, кто-то из мужиков пошутил:

– Да разве то занятие для нашей Ганны? Ее воеводою поставить, не меньше!

Сидевший рядом отец Велимир ответил:

– О, то, хлопцы, не дело, когда бабовщина верх берет. Послушайте-ка, что я вам про Дедовщину и Бабовщину расскажу…

Узнав, что старый Велимир будет рассказывать «про старовину», у огня собрались дети, отроки, да и старшие все, кто не занят был и в дозоре не стоял. А Ивица со Светозаром поближе подобрались: уж очень складно дед Велимир всегда рассказывал, так что про все на свете забывалось.

– Было то, детки, давно, – начал старец, – в такие прадавние времена, которые уже и сами от старости выцвели и стали, как колода позеленевшая. В те часы Пращуры наши деду-Ладу кланялись.

– А почему Ладу, а не Перуну? – раздался тоненький детский голосок.

– Мы сейчас Перуну честь воздаем, потому что живем в беспокойные времена, то там, то сям войны случаются, и мы просим у Перуна защиты и победы над врагами. А тогда войн не было, мирно люди жили, и главное, чтобы Лад был в их родах и семьях. Так вот, как-то по весне старейшины начали землю делить: где овец пасти, где какому роду скотину гонять, коней, коров. Делили так, да поругались, каждому казалось, что у соседа трава зеленей и вода чище. Спорили они так и день, и три, и пять, и все не могли до ладу дойти. А старшим тогда дед Углай был, который вместо того, чтоб других мирить, сам громче всех спорил. И вот тогда баба одна, что звалась Огуда, на нашу Ганну схожая, стала других баб укорять: и чего, мол, вы на мужиков глядите, неужто сами ладу не дадите? И стала их непокорности научать, чтоб сами за ум-разум брались. Послушались ее бабы, наварили браги и мужиков своих напоили. А когда те на возы спать поукладывались, забрали у них бабы сабли да мечи, да ножи с копьями, да луки со стрелами. И стали бабы сами скотину стеречь, а ночью дозорами шли в степь, и у костров стояли, огонь храня.

А на Зорьке ранней мужики просыпались, мечей своих хватались, да не находили, и видели, что бабы их кругом с оружием ходят. Стал тут дед Углай на баб ругаться, да прогнали его бабы, побили плетьми жильными, мечами на воз загнали. И других мужиков так же настращали. А потом погнали на речку горшки мыть, потом – коров доить, молоко на солнце осуривать. Потом щавель на борщ собирать, траву-калач и лебеду белую, корни копать, водой мыть и чистить, на огонь в горшках ставить. Покорялись мужики бабам, все делали. Солнце уже на полдень пошло, а еще и не снедали. Когда ж обедали, борщ несоленый был и недоперченый. Пошла баба Огуда на них кричать. После обеда шерсть-волну чесать заставила, нитки прясть, потом коров перегонять, телят поить, идти на реку рыбу ловить. Идут мужики, прямо плачут: «Что за жизнь пошла со злой бабой, и на кого мы стали похожие? Та ж работа бабья проклятая, ни минуты покоя с ней нету и отдыха! Детей надо стеречь, кормить, пеленать, забавлять, качать, чтоб не плакали».

Поднялись, было, мужики на баб, да крепко побили их бабы. Углай-деда осрамили, штаны с него сняли, так водили, а потом на бугре мечом голову напрочь сняли. И других мужиков несколько было побито насмерть.

Пришлось мужикам покориться, баб слушаться. И долго так было, пока дети не выросли, мужчинами стали. И не захотела молодежь старой бабе-Яге подчиняться. Сговорились однажды и ночью ту бабу Огуду-Ягуду убили. У других баб мечи отобрали, посорочь выпороли плетьми и заново детьми заниматься заставили, а также коров доить, молоко на-суръ ставить, волну сучить, да борщи варить. Так и кончилась наша Бабовщина. При Дедах-Родичах опять пошла жизнь вольная: мужики ходили с мечами у пояса, а бабы возились с рогачами да кочергами и дела свои женские исполняли, а мужей строго слушались. По сей день та Бабовщина вспоминается. Да как петуху цыплят не водить, так мужику юбки не носить, а бабам в штанах не ходить, а наденет какая – в плети ее! Чтоб свое бабье дело делала, а хвостом на людях не крутила. Забылось то дело давнее, и Бабовщина забылась совсем, а Дедовщиной до сих пор Русь держится. Так-то вот, детки, тут и сказке конец. А теперь спать ложитесь, да друг с дружкой никогда не сваритесь!

Тогда впервые Светозар услышал эту дедову байку про бабу Огуду-Ягуду. А сегодня при упоминании о ней ожили в памяти все подробности того крайне неприятного дня. Посему не сразу дошел до него смысл сказанного на Коло: завтра будет бой! И не с какими-то разбойными мужиками, а битва с настоящим врагом, чужеземцем, может быть, смертельная. И она, эта битва, решит: станет он воином, достойным Мечислава, или нет.

Отец Велимир подошел к самому краю кострища. Раздуваемые ветром угли вспыхивали и переливались, как будто посреди поляны горело уменьшенное отображение усыпанного звездами небесного свода.

Волхв воздел руки к опрокинутой чаше блистающей Сварги и провозгласил:

– Батюшка-Перун, Отче наш! Завтра сим юношам идти в сечу жестокую за землю нашу, за дело правое. По обычаю древнему, дедовскому, хотим посвятить их в воины, коим ты Защитник и Покровитель.

Голос волхва окреп, зазвучал сильнее, проникая в души тех, кто находился вокруг, и заставляя их сердца сливаться в едином биении.

– Скажи, Отче, слышишь ли ты нас и готов ли принять наши жертвы? – прозвучал призыв волхва и вновь смолк в долгой паузе.

Все затаили дыхание, казалось, что стихли даже звуки ночного леса. Только вверху беззвучно трепетали звезды, похожие на светящихся мотыльков. Вдруг среди неправдоподобной, натянутой до звона тишины послышался могучий шум верхушек деревьев. Сильный порыв ветра встряхнул их так, что вниз осыпалось несколько сухих веточек. Дуновение ветра скользнуло вниз и заставило угольки костра ярко вспыхнуть, на несколько мгновений осветив застывшую фигуру волхва с воздетыми руками и сосредоточенные лица посвящаемых юношей.

– Услышал… Услышал! – прошелестело сразу несколько голосов.

Старец сделал знак рукой. Микула, взяв остро отточенную саблю, подошел к Светозару, Рябой охотник – к Жилко, и к остальным юношам подошли старшие мужчины, держа в руках кто саблю, кто кинжал, кто остро отточенный засапожный нож. В костер полетели сухие ветки, пламя взметнулось выше, осветив не только стоящих вблизи, но и плотное коло людей вокруг поляны.

Юноши опустились на правое колено, а старшие остро отточенным лезвием быстро и умело обрили их головы, оставив только по пучку волос на темени по давнему обычаю русов, потомков тех ойразов-ариев, которыми сам Сварог правил, когда на земле живым богом был. И он голову так же брил, и носил в ухе серьгу с синим камешком, и всем русам говорил так делать. Потому как, ежели убьют враги руса, отрубят голову, то по серьге и оселедцу ее распознать можно, с поля боя вынести и похоронить в кургане, либо развеять прах над чистым полем и справить Тризну славную с почестями, ибо душа руса в его голове находится. Умом русич с богами общается, умом ведает обо всем сотворенном. Велик Оум божеский! Но русский Оум един с ним, потому русичи творят и говорят вместе с богами и пращурами, сливаясь с ними в единую Правду.

Юноши, продолжая стоять на колене, держали в левой руке свои только что обритые волосы. Старшие мужчины возложили им на правое плечо боевое оружие, и все воины вслед за отцом Велимиром повторяли слова молитвы Перуну:

– Обращаемся к Тебе, боже! Ты даешь нам испить сурьи смертной, и на врагов грядешь, и побиваешь их своим мечом-молнией. Искрами и светом ослепи их очи и нашли на них ночь, лишив дневного сияния. Тебе, Перуну, о том молимся, чтобы избавил нас от вражеских грабежей! Ты приходишь в тот день, когда хочешь, а убиенных к себе призываешь. Ты гремишь над нами, и это сила Твоя воистину оплодотворяет поля наши, и дожди с грозами проливаются на них. И оттого мы имеем благо, яко следуем воле Твоей. И, провозглашая Тебе славу, говорим, что Ты благ и Податель всех благ наших. И мы будем верны Тебе до конца, славя Тебя, ибо Ты Отец наш навеки и пребудешь им во все дни![25]25
  Велесова книга, дощ. 31.


[Закрыть] Клянемся Тебе и Пращурам славным, землю русскую кровью полившим, что не посрамим ваших имен ни трусостью, ни малодушием, ни изменой. В знак верности нашей, в залог души и тела прими в жертву власы мужей сих, что отныне становятся воинами Твоими!

С этими словами все посвящаемые бросили пучки своих волос в жаркие угли костра, повторяя:

– Прими, Отец-Перун, жертву сию, помоги и защити в битве правой за землю отеческую!

Раздался треск, и легкое облачко дыма унеслось в черное звездное небо.

С каждым словом молитвы, произносимой волхвом, все собравшиеся чувствовали в душе рождение единой, могучей и неодолимой силы. Когда же волхв закончил молитву и повернулся к посвящаемым, их волнение настолько усилилось, что они почти перестали видеть окружающее и внимали лишь голосу Велимира, всецело подчиняясь ему. Прикажи он им сейчас пройти босиком по горящим углям, каждый сделал бы это, не колеблясь, и многие даже не ощутили бы жара и не получили ожогов.

– Примите же боевое оружие – символ доблести предков ваших. И пусть перетечет она в ваши мышцы и ваши души, и не оставит места страху, мелочной злобе, зависти, подлой мести и жалкой трусости. Помните, кто предал дело Прави, тот не достоин умереть от Меча, его удел – топор, каким хозяйки отрубают голову курице. И нет места ему в Ирии на полях Свароговых, и нет места в войске Перуновом! Бросив власы свои в огонь, вы дали знак Отцу, что готовы встать в ряды защитников Прави. Поднимите же мечи к небу. Нелегко это будет сделать, но сумейте отрешиться от слабости, чтоб получить благословение Перуна и стать его воинами!

Слова волхва звучали уже не в ушах, а где-то в самом мозгу. Протянув руки раскрытыми ладонями вверх, Светозар принял меч, который так же на вытянутых руках передал ему Микула. Меч показался невероятно тяжелым. Прикоснувшись сухими устами к его гладкой полированной поверхности, Светозар начал вставать с колена, одновременно поднимая меч навстречу звездному небу. Тяжесть оружия, казалось, удесятерилась, мышцы на руках и ногах напряглись, как струны. Когда лезвие было уже на уровне глаз, Светозар почувствовал, что поднять его выше больше нет сил. Если он сейчас опустит клинок, это будет обозначать, что он еще не готов стать воином. Никто не станет смеяться и никогда не вспомнит об этом, но куда потом деваться от стыда перед самим собой? Еще одно усилие – пот заблестел на висках, руки задрожали от напряжения, меч приподнялся вверх еще на палец, не более, на полированном лезвии заиграли блики огня.

«Сила тела человеческого имеет пределы, а где кончается сила Оума божеского – никому неведомо. Вот рубишь ты, к примеру, сук, а силы в руке не хватает, так собери силу мысли и пусти чуток впереди меча – отчленит сучок, как не бывало!» – голос Мечислава прозвучал внутри так ясно, будто они сейчас сидели, беседуя, на Перуновой поляне.

Светозар собрал сгусток мысли и послал его вверх, за ним взметнулись руки с мечом. Все невидимые нити и верви прошлого, что держали его руки, что связывали с былыми ошибками, обидами и горестями – все они будто разом лопнули, и меч легко простерся над головой, а перед очами вспыхнула бело-голубая молния.

Когда Светозар вновь обрел способность видеть и слышать, он оглянулся вокруг и заметил, как заговорили, задвигались и заулыбались люди, а к каждому из юношей направилась девушка, неся пояс и ножны. Увидев сияющие глаза Ивицы, Светозар понял, что ему не почудилось: Перун принял его. Юноша опустил меч, опоясался и вложил его в ножны. Теперь он мужчина, защитник, воин.

Посвящение прошли все девятеро.

По такому случаю отец Велимир повелел открыть хранившийся у него кувшин старого хмельного меда, который он тайно берег для какого-либо значительного события.

– За новых воинов, да хранит их Перун! – провозгласил он и плеснул в огонь жертву богам.

Люди трижды прокричали «Слава!» посвященным юношам, и сила выдержанного меда заиграла в их очах радостью и задорным блеском.

Этой же ночью лагерь переместился. Повозки, скот и прочий скарб были надежно спрятаны в глубине леса, куда вряд ли сунутся кочевники.

Мужчины легли спать с оружием под рукой. Светозар, сжимая рукоять Мечиславового меча, быстро окунулся в молодой и здоровый сон.