Читать книгу "Деревянная книга"

Глава восьмая. Сеча

А Жаля с Кариной стенали над убиенными и плакали так горько, как, может, никогда еще не рыдали. Ибо они видели не только смерть русов на этом поле, но и конец веры исконной, самими богами завещанной. Видели ослабление Руси и многую кровь, пролитую в междоусобицах, когда брат восстанет против брата, и будет заключать союзы со злейшими врагами против собственных сыновей, отцов и сородичей. И те, павшие, уже не услышат плача Жали и стенаний Горыни, и Перуница не принесет им питья бессмертия, ибо падут они в войнах неправых, братоубийственных.

Утренний туман стелился над изгибом реки, то тут, то там запутывался клочьями в прибрежных кустах, причудливым белесым змеем растекался по низинам и балкам.

Неширокая река, вынырнув из леса на открытый степной простор и, словно испугавшись бескрайней шири, еще некоторое время текла по краю, прижимаясь к деревьям, затем устремлялась вдаль, но, пропетляв между холмов и описав огромную подкову, она вновь убегала в спасительный лес к его прохладным теням и живительным родникам.

Русская дружина расположилась как раз внутри этой голубой подковы, которая охватывала тыл и фланги, а дальше с одного бока темнел лес.

Уже роса испарилась со шлемов и кольчуг ратников, которые стояли, выстроившись в боевой порядок, и смотрели вперед, где на расстоянии трех полетов стрелы чернело войско печенегов. Противники несколько часов – с самого рассвета – стояли друг против друга. Печенеги не ожидали, что урусы смогут выставить такую организованную дружину. Они знали, что хан урусов занят введением новой веры, зачастую карает своих, земли его ослабли и можно совершать набеги на беззащитные селения и грады. Печенегов было больше, чем русов – около тьмы сабель против пяти-шеститысячной русской дружины, часть которой состояла из наспех собранных ополченцев. Однако они не впервые встречались на поле брани и знали, сколь стойко и бесстрашно могут сражаться эти воины. Русы же ожидали: может противник, встретив заслон, уйдет сам, и все обойдется без лишней крови.

Уже туман растаял под лучами солнца, становилось жарко, а печенеги не уходили и не начинали боя. Спустя еще полчаса передовой разъезд вражеских лучников закружился в «карусели»: они приближались по дуге к русским войскам на расстояние полета стрелы, один за другим выпускали по нескольку железноклювых посланцев, затем уходили, и все повторялось сначала.

Дружинники только прикрывались от стрел щитами. Большие червонные щиты, закругленные сверху и заостренные книзу, размером почти в человеческий рост, которые держали первые ряды воинов, надежно закрывали людей.

Вдруг что-то изменилось в порядках печенегов. Лучники, как сухие листья, гонимые ветром, разлетелись в стороны, давая дорогу ревущей, кричащей, гикающей и свистящей лавине конников, которая, разворачиваясь полумесяцем, мчалась навстречу русской дружине.

Степняки летели, приникнув к шеям своих быстроногих скакунов, кто, обнажив кривую саблю, кто, выставив копье, набирая все большую скорость и размах. Загудела, застонала земля, прогнулась под дробью десятков тысяч копыт. Живой вал слившихся воедино коне-людей катился навстречу, и казалось – ничто, никакая сила не сможет остановить его, и он в яростном диком порыве сметет и растопчет все на своем пути. Сама разъяренная Смерть летела на русов, и многие, позабыв в эту страшную минуту, что они уже не поганые, а христиане, шептали молитву Перуну и призывали на помощь всех Щуров и Пращуров.

Стрелы летели теперь непрерывно. Русские лучники отвечали врагу, с невероятной меткостью разя всадников и лошадей. Тяжелые русские луки били дальше легких печенежских, их каленые стрелы пробивали не только кожаные печенежские рубахи со стальными пластинами и прошивали деревянные щиты, но могли уязвить даже броню викингов. Видимо, еще со времен войны с Римом и его закованными в железо легионерами были придуманы русами эти «бронебойные» луки. Но таких было мало, стреляли в основном из обычных.

Падали люди и лошади, задние ряды давили передних, топтали упавших – мертвых и еще живых. Выносливые и сильные кочевники, прискакавшие на своих неутомимых конях, чтобы жечь, грабить и брать в полон тех, кто пахал и сеял, пас скот, строил жилища, эти выносливые люди могли так же пасти свой скот, растить хлеб и вести торг. Но им казалось, что легче и проще отобрать чужое силой, и теперь они сами гибли под стрелами и убивали тех, кто вышел защитить свою землю, потому как насилие и неволя – самое худшее, что только может быть на свете для русов, никогда не бывших ничьими рабами.

Когда лавина печенежской конницы достигла линии русских лучников, те проворно скрылись за рядами кметов – ополченцев, набираемых «от сохи» из простого народа и проходящих соответствующую воинскую выучку. Однако почти половина нынешних ополченцев не была опытными воинами, тут собрался разноплеменной люд, кто только умел держать в руках оружие и хотел сражаться с врагом. Их основным вооружением были легкие копья-сулицы, пики, рогатины, которыми они ощетинились навстречу вражеской коннице. В последний момент, когда расстояние сократилось до нескольких десятков шагов, кметы вдруг проворно выбросили перед собой деревянные щиты, утыканные заостренными кольями, которые успели сделать за эту ночь. Первые лошади «ударной волны» споткнулись, взвились на дыбы и чуть задержали напор атаки. Но тут же прорвалась следующая волна, и недостаточно расторопные или чуть замешкавшиеся лучники и кметы пали, сраженные печенежскими саблями. Натиск был так силен, что ряды кметов вогнулись, и первые из них были изрублены и растоптаны почти полностью. Прочнейшие древки ломались, как хворост, лошади истошно ржали и метались, обезумев от боли и крови, сбрасывая седоков. Грозный кочевник, с детства привыкший сидеть в седле, оказавшись на земле, становился более уязвимым и падал под ударами топоров либо засапожных ножей, если до этого не был поднят сразу на несколько копий.

Лучники и самострельщики продолжали разить конного противника, посылая меткие стрелы поверх голов соратников с расстояния буквально в десяток-полтора шагов.

Крики людей, ржание и храп животных, свист стрел, грохот щитов, звон мечей, команды, подаваемые с обеих сторон десятниками и сотниками своим воинам – все слилось в единый невообразимый гул, гул пиршества смерти. Уже не было безудержно несущейся конницы и атак лучников, началась драка, бой, сеча. Кметы, оставшиеся без сулицы или рогатины, тут же пускали в ход припасенные боевые цепы, топоры, кинжалы, прикрываясь и отражая удары круглыми облегченными щитами. Могучий широкоплечий кузнец споро орудовал тяжелым мечом, который в его сильных руках казался почти невесомым, он отбивал удары печенежских сабель и тут же предпринимал ответные сокрушительные выпады. Прочные наручи, которые он выковал себе, как и прочее снаряжение, были сделаны так хитро, что не только не разрубались ударом меча, но и распределяли удар по всей поверхности, пружинисто играя двумя слоями брони. Рядом с ним многие уже вступили в рукопашную схватку с вышибленными из седел печенегами. Тут даже ополченцы чувствовали себя уверенно, опрокидывая врагов не только оружием, но и могучими ударами кулаков, отработанными в крепких кулачных боях, что сызмальства были знакомы каждому русскому мужику.

Теснимые печенегами, ополченцы постепенно отходили к тяжелой пехоте, вооруженной обоюдоострыми мечами, копьями и большими щитами. Задачу свою – остановить вражескую конницу и заставить ее увязнуть в рядах обороняющихся – ополченцы выполнили большой кровью.

Пропустив отступающих кметов, тяжелые ратники выстроились в «стенку». Плотно сомкнув ряды, они ощетинились рядами копий на разной высоте так, что ни конный, ни пеший противник не оставался «без внимания». Чтобы пробить такую «стенку», нападающие не только должны были обладать большой отвагой, но и значительно превосходить обороняющихся числом, потому что, стремясь сломить живое заграждение, они несли большие потери.

Использовав копья, ратники вступили в схватку, присоединив к общему гулу сечи звон своих обоюдоострых мечей, владеть которыми они обучались с детства. Истые умельцы воинского искусства, они могли одинаково хорошо сражаться как в пешем строю, так и в конном. Их доспехи были прочны и удобны, каждая пластина и ремешок подогнаны по телу, руке и манере ведения боя. Это был резерв из числа княжеских дружинников, оставляемых для защиты градов. На них возлагалась основная надежда, потому что, невзирая на малость числом, каждый из них стоил десятерых воинов.

Русские обоюдоострые мечи давно снискали себе славу и уважение во многих землях. Однако каждое оружие может быть действенным только в умелых руках, и каждому его виду соответствует своя манера ведения боя. Так, сильно изогнутые сабли восточных народов, короткие мечи римлян, длинные двуручные мечи западноевропейских рыцарей или японские мечи с расширяющейся верхней частью – все они исходили из характерных особенностей каждого народа, его образа жизни, философских и культурных традиций.

Русскому воину, высокорослому и широкоплечему, подходило оружие под стать его силе, коим был меч, более длинный, чем римский, но и не такой тяжелый, как западноевропейский. Русский воин должен был владеть им свободно, как одной рукой, так и двумя, поскольку еще одной особенностью славянских народов на поле боя являлась их универсальность, они издавна воевали так, как того требовали конкретные обстоятельства. Таким образом, русские мечи были достаточно сильны, чтобы разрубить прочную броню, но и достаточно быстры, чтобы не уступить легким саблям кочевников. Обоюдоострость меча требовала и особых навыков: удар мог производиться обратным движением сразу после предыдущего, то есть вместо сабельного взмах-удар-взмах-удар, шел взмах-удар-удар-удар.

Так же продуманно были сделаны и русские доспехи, обеспечивающие телу гибкость, подвижность и защищенность особой конструкцией: они выполнялись на манер рыбьей чешуи из тонких стальных пластин, накладывающихся одна на другую. Чешуйчатые доспехи, или «копытная броня», была древним изобретением племени Костобоких. Русская кольчуга разных способов плетения, и конический шелом, и обоюдоострый меч, круглый и каплевидный щит – все это свидетельства незапамятных воинских традиций русов, их смекалки и умения защищать себя от врагов с прадавних времен, покрывая клинки своего оружия доблестной славой.

Дюжий печенег, поднявшись в высоком седле, пробивался особо яростно, увлекая своим примером других. Вот быстрая сабля, свистнув, обрушилась на ближайшего руса, который, несмотря на свой высокий рост, все же успел мгновенно отклониться, и вместо шеи дружинника сталь полоснула по шишаку шлема и врезалась в окованный край щита. Почти одновременно дружинник ударил умбоном щита в морду лошади, та заржала и вскинулась на дыбы, отчего второй удар печенежской сабли снова не достиг цели, а дружинник, заблокировав ее возвращение, нанес степняку колющий удар мечом. Но теперь рослому дружиннику пришлось иметь дело сразу с тремя печенежскими всадниками, так как его напарник пал, сраженный стрелой. Туго пришлось бы воину, если бы не юркий кмет, всадивший короткое копье в бок одного из нападавших.

То тут, то там в «стенке» образовывались бреши, куда затекали печенеги. Чаще замелькали в лучах уже полуденного солнца обоюдоострые клинки дружинников, топоры, палицы и цепы ополченцев. Но сейчас все решало не только их мужество и стойкость, но и действия боярина Кореня, бывшего главой русской конницы. Сражением на поле руководил черниговский воевода, а киевская конница, укрывшись до поры в чаще леса, ждала знака, чтобы вступить в бой. Знак этот, будь он подан раньше или позже положенного, не стал бы решающим в исходе сражения. Только нанесенный точно, в нужный момент, внезапный удар засадного отряда мог принести победу.

Боярин наблюдал за битвой с лесистого холма, укрывшись за кустами. Несколько лучников, сигнальщиков с рогами и посыльных находились подле него, держа под уздцы находящихся в полном боевом снаряжении лошадей. Сам Корень в чешуйчатых начищенных доспехах, но без шлема, весь был поглощен созерцанием битвы, впиваясь очами в казавшиеся крошечными фигурки. Одновременно выслушивая доклады подбегавших к нему посыльных, он улавливал звуки битвы, чувствуя ее каждым нервом тела, как песенник чует и понимает каждую струну своей кобзы. Боярин понимал, что конницу пора пускать в дело: то один, то другой посыльный возвращался с известием, что печенеги теснят все сильнее, но беспокоило отсутствие вражеской засады. Неужто все силы кинули? Не похоже на них, не похоже… Можем ударить сейчас с тыла, а ну как их резерв сзади замкнет? Думай, Корень, решай непростую задачу…

Шум и возня у подножия холма отвлекли его внимание. Охранники ловили за повод лошадь всадника, которой упорно стремился проехать, требуя немедля допустить его к боярину.

– Пропустить! – крикнул Корень. Он узнал небольшую согбенную фигурку всадника, но отчего он так странно сидит в седле?

Лошадь поднялась на холм, и всадник боком соскользнул с нее, сморщившись от боли. Это был изведатель, тайно посланный в стан печенегов.

– Ты ранен? – озабоченно спросил Корень. – Подсобите ему! – крикнул он и присел рядом, обхватив за плечи.

– Там, – изведатель махнул рукой левее поля брани, – в лесном логу печенежская конница хоронится, вот-вот ударят, боярин, перенять надобно…

Корень взглянул в ту сторону, куда указывал разведчик, и сразу все понял. Засадные отряды незаметно пройдут по балке, окажутся прямо у реки и ударят в тыл левого крыла русских дружин. Почти до последнего момента врага будут скрывать высокие края балки. Но тогда они должны вот-вот появиться…

Разведчик, будто угадав мысли боярина, сказал:

– Там местные ополченцы на подмогу шли… Я завернул их, попросил задержать засаду. Одначе маловато их…

Решение боярина было скорым:

– Сотника Лютого ко мне!

Смуглый темноволосый красавец с черными пронзительными очами птицей взлетел на холм.

– Костьми лечь, а ворога не пропустить!

И вот уже отборная личная сотня боярина на сильных и сытых конях, блистая начищенными доспехами, вытягивалась по лесной просеке и скрывалась за деревьями.

Выждав еще малость, боярин молча протянул свою раскрытую правую ладонь в сторону и чуть назад. Стременной так же молча подал шелом с бармицей, боевые перчатки и подвел коня.

Боярин легко взметнул свое уже начавшее грузнеть тело в седло, поднял руку и подал условленный знак. Запели, затрубили рога, и тотчас из леса потекла русская конница. Боярин, спустившись с холма, оказался во главе ее. Разворачиваясь серпом, конница с победным кличем понеслась к полю битвы и с ходу врезалась в печенежский тыл, разделяя и рубя неприятеля, как капусту. Ободренная поддержкой, пешая дружина заработала еще быстрее и яростнее. Печенеги, ошеломленные внезапным наскоком, стали выдыхаться. Привыкшие брать свое с налету, набегу, они не выдерживали длительных ближних сражений. К тому же не было помощи от засады. Дожидаясь ее, печенеги держались из последних сил, но, когда стало ясно, что помощи не будет, они рассыпались и побежали.

Мужчины уходили рано утром, растворяясь во влажном тумане, и шаги их гасились мокрой травой. В лагере остались лишь женщины, дети и старики. Светозар уходил вместе со всеми, он был в приподнятом состоянии духа и не обратил внимания, когда отец Велимир провел, как обычно, руками вокруг его головы и тела, тяжко вздохнул, но ничего не сказал, кроме: «Пущай хранит тебя Перун и воинская выучка Мечислава!» Пощупал Перунов знак под рубахой, удовлетворенно кивнул и молвил: «Иди!»

Вначале они хотели до начала битвы влиться в дружину, как местные ополченцы. Но многие засомневались: их вид бродячих людей и отсутствие крестов могут вызвать подозрение, и вместо сражения с печенегами придется иметь дело с княжескими дружинниками, поэтому решили дождаться начала битвы, когда уже никому не будет дела до их внешнего вида, и там действовать по обстоятельствам.

Отойдя от лагеря на несколько сот шагов, Микула выслал дозор во главе с охотником Рябым. Тот прихватил Жилко и Светозара, и три тени тотчас скрылись в тумане. Тихо двигаясь в белесом мареве, иногда по пояс, а иногда по шею плывя в его клубящихся струях, они время от времени криками лесных птиц подавали условный сигнал, что впереди все спокойно.

Туман стал редеть, когда Рябой с юношами вышли к узкой звериной тропе. И тут они услышали справа неясный шум. Остановились, прислушиваясь. Звук скоро превратился в топот конских копыт: кто-то мчался в их сторону во весь опор, насколько это было возможно в лесных зарослях. Разведчики едва успели отпрянуть за деревья, как мимо, низко припав к лошадиной шее, проскочил всадник, и почти одновременно вслед ему пропели несколько стрел. Одна из них со стуком вонзилась в ствол дерева, остальные поглотила густая листва. В свое время Мечислав учил Светозара различать стрелы и крепко спрашивал, чтоб отвечал, не мешкая, на какой манер она сделана. «Печенежская», – взглянув, успел отметить Светозар, и тут они увидели на тропинке четверых преследователей. Рябой кивнул юношам, давая знак приготовиться. Все они шли налегке, имея лишь короткие копья и ножи, но у них было преимущество – внезапность. В тот момент, когда они уже хотели выскочить из укрытия, снова пропела стрела, но уже с другой стороны, и первый из преследователей рухнул на траву с пробитой шеей, в которую глубоко вошло древко с оперением. «Тоже печенежская», – удивленно подумал Светозар. В это время раздалось громкое сорочье стрекотание, – это Рябой давал предостерегающий знак своим. Когда преследователи поравнялись с кустами, Рябой махнул рукой и рванул наперерез. Светозар и Жилко, сжимая свои сулицы – следом. Почти одновременно они послали их в ближайшего печенега. Одно из копий вошло в бок, другое – в ногу, печенег судорожно потянул поводья, откидываясь от боли назад и начиная сползать с седла. Жилко перенял коня, а Светозар подскочил к всаднику. Смрадный дух сыромятной кожи и давно немытого тела ударил в ноздри – это был запах чужака, запах нечисти. Светозару стало противно. Ухватившись за ногу в стремени, он резко послал ее вверх, «подсобив» раненому печенегу свалиться с коня. Когда тот упал, Рябой, уже прикончивший первого, молниеносно всадил ему нож прямо между ребер в левую сторону груди. А третий, не долго думая, повернулся и был таков.

Привлеченные тревожным сигналом, подоспели свои из отряда.

Оглядев мертвых печенегов, Микула сказал:

– Надо было одного в полон взять, разузнать, что к чему…

– Так все одно языка никто не разумеет, – возразил кто-то.

– С чего б это степнякам по лесу шастать? – задумчиво продолжал Микула. – А ну, поглядите кругом…

– Нашел! – послышался невдалеке голос. – Еще один печенег!

Все устремились туда и увидели лежащего на земле человека в печенежской одежде, придавленного мертвым конем. Один из пожилых воинов присел подле.

– Вроде дышит, – определил он, – подсобите-ка освободить…

Затем, осмотрев внимательнее, заключил:

– Ногу повредил и конем помяло, а так вроде живой. Ну-ка, поведунствуйте кто-нибудь над ним, узнать надобно, кто таков и откуда…

– Как кто? – удивился Жилко. – Неужто так не видно, что печенег.

– А то, голова твоя, куст ракитовый, что думать завсегда надобно, – ответил пожилой воин. – Гляди, – указал он на печенежскую кожаную рубаху, – вишь, сзади разруб и следы крови засохшей, стало быть, кто-то хозяина этой рубахи в Навь отправил. А на этом, – указал он на лежащего, – никаких ран нету, да и одежка печенежская ему завелика будет, про кудри его светлые я уже не говорю. И с чего б это печенегам друг в дружку стрелять вздумалось?

Жилко пожал плечами.

– Вот и надобно выяснить, – подытожил пожилой.

Рябой подошел к лежащему на земле человеку небольшого роста, простоволосому – кожаный шлем с меховой оторочкой свалился с его головы – в плечах он был неширок, но скроен ладно. Когда с него сняли рубаху, перепачканную кровью с землей, то под ней оказалась легкая кольчуга, одетая поверх простой льняной рубахи.

Рябой осторожно ощупал пострадавшего, нашел вывих на левой ноге. Когда вправлял, человек дернулся от боли и задышал чаще.

– Сейчас придет в себя, – определил охотник.

Человек и вправду зашевелился, застонал и открыл глаза, медленно повел ими туда-сюда, осматривая незнакомых людей. Потом взор его прояснился, стал настороженно-внимательным.

– Кто вы? – выдавил он хрипло и закашлялся.

– А ты сам кто будешь? – вопросом на вопрос ответил Микула.

Незнакомец, кряхтя, приподнялся на локтях, с усилием улыбнулся:

– Не видите, что ль, печенег я… – он хотел рассмеяться, но боль в ушибленных ребрах не давала возможности даже глубоко дышать, и он, скривившись, замолчал.

– Мы так сразу и подумали, – отозвался пожилой воин, – когда увидали власы твои русые, да кольчужку потаенную новгородского плетения. А как говор услыхали, так и вовсе признали, что печенег, так и мы тогда тоже печенеги…

Все засмеялись.

Незнакомец улыбнулся, потом еще раз обвел всех пристальным взором и, безошибочным чутьем выделив из всех Микулу, заговорил, обращаясь к нему:

– Печенеги там, – он кивнул назад, – в лесном логу, сотни четыре будет. А там, – он кивнул в другую сторону, – сейчас битва идет. Ежели засада по оврагу потечет, аккурат нашим в спину ударят, силы и так неравные… А коль одержат верх супостаты, худо будет земле нашей: разграбят все кругом, людей в полон уведут…

– Про то, что будет, и без тебя знаем, мы тоже тут не хороводы водить собрались, – сердито отвечал Микула. – Ты толком говори, куда клонишь, а не крути, как лиса хвостом…

– Я к тому веду, что коли б кто ворога перенял хоть ненадолго, я б к тому времени за подмогой поспел…

– А ежели не поспеешь? Растопчут нас печенеги, у нас ведь и сотни людей не наберется… – озабоченно помыслил вслух старый воин.

– Не пришлют подмоги, самим же хуже будет, – обронил кто-то, – понимать должны…

– Хватит воду в ступе толочь! – прервал разговоры Микула. – Он нутром бывалого воина чуял, что посланец говорит правду, и на них теперь ложится крайне важная и ответственная задача.

– Вы только коня мне дайте, а я уж удержусь, доеду, – попросил незнакомец.

Он побледнел от боли, когда его подсаживали в седло, потом постарался улыбнуться, слегка тронул коня, и тот пошел шагом.

– Задержите их, я скоро! Вьюном меня кличут, – оглянувшись, бросил он и пришпорил коня, переходя на рысь.

Отряд Микулы двинулся в сторону оврага, в дальней части которого выжидали удобного момента невидимые пока печенеги. Однако задача усугублялась тем, что по дну оврага время от времени проскакивали вражеские посыльные, донося сведения о ходе битвы. Поэтому людям Микулы пришлось проявить всю осторожность, дабы не выдать своего присутствия и сделать необходимые приготовления: подтащить упавшие стволы деревьев, ветки, камни, хворост.

Завершить работу не успели: с деревьев один за другим прозвучали сорочий стрекот и воронье карканье – это был сигнал: по оврагу шел неприятель. Впереди – небольшой разъезд, за ним – черная шевелящаяся масса всадников. Узость оврага беспокоила степняков. Они пробирались вперед с опаской, готовые ко всяким неожиданным встречам в этих непривычных местах, начиная от русских дружин, вплоть до появления их жутких лесных божеств, на которых так походили торчащие из глинистых стен огромные узловатые корни, вымытые водой, а также старые немыслимо высокие деревья с раскоряченными ветками, заглядывающие в сырой овраг черными очами-дуплами.

Печенеги, оказываясь в русском лесу, всякий раз испытывали страх, потому что сразу теряли ориентацию: где какая сторона света. А глухая чащоба сразу разъединяла и поглощала людей и коней. Как рассказывали многие очевидцы, в такой глухомани неведомо откуда вдруг начинали со всех сторон сыпаться русские стрелы, прочная земля под ногами разверзалась ямами-ловушками, согнутые деревья и ветки мигом распрямлялись и уносили вверх свои жертвы с выпученными от удушья очами, угодившие в хитроумные веревочные петли. А за стволами и кустами мелькали непонятные тени то ли людей, то ли лесных духов, которые во множестве водятся в русских лесах. Один из таких призраков заметили сегодня дозорные. Заподозрив, что это русский лазутчик, они погнались за ним, но вернулся только один и клялся, что видел собственными очами, как лесные духи расправились с его воинами. Беглец же был неуязвим, поскольку он сам, дозорный, выпустил в него меткую стрелу, и она воткнулась в спину призрака, а тот продолжал скакать, невредимый…

Тураган-бей, возглавлявший засадный отряд, подозревал, что дозорный лжет, боясь кары за то, что упустил переодетого лазутчика. Но вот прошли самые опасные места, где они могли быть хорошей мишенью в узком овраге, а никто не появлялся и не нападал. Может, то действительно был дух этого чужого непонятного леса?

Тураган пришпорил коня, чтобы поскорее выбраться из тесных объятий сырых обрывов, за ним нетерпеливо гарцевали сотни, а разъезд уже вылетал на расширяющийся лесной лог. В этот миг послышался треск, и с боков на головы всадников полетели мощные корневища, покатились огромные валуны и посыпались целые стволы деревьев. Пропустив разъезд, отряд Микулы стал устраивать завал перед основным войском, быстро обрушивая вниз все, что удалось подготовить из подручных средств. Одновременно с обеих сторон оврага полетели выпускаемые лучниками стрелы. Растерявшийся разъезд повернул было обратно, но потом стал разворачиваться и растекаться в стороны. Однако этого промедления оказалось достаточно, чтобы почти все передовые печенеги были сняты меткими выстрелами лучников.

Тураган, справившись с первой растерянностью, вызванной столь неожиданным нападением, направил коня на пологий склон, стремясь объехать завал. Остальные также стали взбираться по склонам, вырываясь на простор. Печенежские ответные стрелы пропели в направлении леса.

И тут с громким кличем из-за деревьев посыпались всадники во главе с Микулой и кинулись вниз, к месту свалки, чтоб «закупорить» основное место вытекания печенегов, просачивающихся сквозь завал.

Микула летел на своем вороном коне без щита, но с двумя саблями, непрестанно мелькавшими так, будто у него в каждой руке было по перуновой молнии. Степенный и даже медлительный, сейчас он неузнаваемо преобразился и сам был похож на молнию, грозную и бесстрашную. Они врезались в самую гущу, разя врагов и выбивая их из седел. Печенеги в овраге за излучиной слышали звуки начавшейся стычки, но еще не знали, откуда взялся противник, кто он и каким числом. Многие пытались выбраться из западни, поднимаясь наверх по крутым склонам, но сделать это в седлах было нельзя: лошади скользили по глине и падали, приходилось брать их под уздцы и буквально вытаскивать из оврага.

Светозар вместе с пешими воями под началом Рябого орудовал наверху. Они зажгли сушняк в овраге и опрокидывали печенегов, пытающихся вылезть наверх. Лучники целили прежде всего во вражеских военачальников, отличающихся богатым убранством.

Один из печенежских сотников повел своих людей назад, туда, где к большому оврагу примыкал более мелкий, чтобы вырваться из «мешка», обойти неожиданного противника, ударить по нему сзади и уничтожить. Потому как, ежели они не выполнят приказ своего повелителя Умар-Акана и не придут вовремя на помощь главным силам на поле боя, то всех сотников ждет мученическая смерть. Их посадят живыми на кол, или зашьют в свежую кожу и подвесят на солнце на поживу мерзким червям. Либо бросят в чаны и станут медленно подогревать воду до кипения, а стоящие вокруг воины будут заталкивать обратно людей, обезумевших от невыносимых мук медленной смерти. Сотня быстро пошла в обход.

Рябой метался рыжим дивом в горячке боя, привычно орудуя своим охотничьим ножом. Несколько печенегов сразу выскочили из оврага, один из них – на коне – замахнулся саблей. Светозар, отражая удары правой рукой, левой уже заученным движением ухватил всадника за ступню в кожаном сапоге и резко толкнул вверх. Тот потерял равновесие и, выкатившись, как спелый горох из стручка, упал прямо к ногам Рябого, который тут же всадил ему клинок под сердце. Однако летевший во весь опор рослый печенег на ходу вогнал палаш прямо в беззащитную спину Рябого и, вытащив окровавленный клинок, поскакал дальше. На лице Рябого на миг отразилось недоумение, он медленно осел, а потом ткнулся в сырую землю.

Светозар подбежал к нему, растерянно огляделся вокруг. Отыскал взором Микулу, орудовавшего своими саблями-молниями в гуще сражения. И тут же увидел разгоряченное лицо Жилко, лихо вертевшего печенежской саблей и пробиравшегося на лошади поближе к основному месту схватки. В этот момент пущенная вражеским лучником стрела ударила его прямо в лицо, юноша и охнуть не успел. Светозар видел, как запрокинулось назад обмякшее тело друга и залитое кровью лицо с торчащим хвостовиком стрелы. Затуманившийся взор Светозара уже не замечал, как мужчины подхватили Жилко, вывезли из оврага и уложили на траву. Сила ненависти и жажда мести стали заполонять его от макушки до пят. Вскочив на первого попавшегося печенежского коня, Светозар хватил его пятками по бокам и, стиснув зубы, ринулся навстречу тем, кто убил Жилко, Рябого, других верных друзей. Последние искры страха и сомнения погасли, внутри теперь росло и ширилось чувство, что он прав в своей священной ярости и тем самым сильнее врагов, пришедших грабить и убивать. И чем ближе была плотная масса врагов, тем больше становилось в нем праведной силы, которая приподняла его в седле в тот самый миг, когда это было необходимо, а рука стремительным и невероятно мощным движением послала копье навстречу скачущему печенегу в золоченой греческой броне. Удар оказался так силен, что копье пронзило броню и достигло печенега, и лошадь помчалась дальше без седока. Если бы не сила яри, вошедшая в него, не только Светозар, но и не каждый умелый воин смог бы нанести такой удар и удержаться в седле.

Лишившись копья, Светозар вытащил меч и вступил в схватку, быстро перемещаясь, уходя от ударов и падающих на землю лошадей и всадников. Яростная сила придавала движениям Светозара такую невероятную быстроту и точность, позволяя оставаться невредимым в страшной рубке, что даже опытные бойцы-печенеги уклонялись от юноши с обоюдоострым мечом и страшным пылающим взором. Светозар впервые вошел в то состояние, о котором так много слышал от Мечислава и других воинов, когда силы удесятеряются, и в мире не существует больше ничего, кроме желания одолеть врага. Светозар легко и быстро управлялся с мечом и часто упреждал удар противника молниеносным выпадом, или же уклонялся, а потом снова так же точно разил неприятеля.