Читать книгу "Деревянная книга"

Глава пятая. Лида

– До чего удивительно, что в этом мире смогла отыскаться душа, столь похожая на мою собственную!

Лида

1991 год, Днепропетровск

Поворот был плавным, Чумаков не стал притормаживать и тут же пожалел об этом. Возникшие впереди две изрядные выбоины на всей скорости «шмыгнули» прямо под колеса. Чумаков ударил по тормозам, крутанул руль, но все же машину подбросило со стуком и грохотом.

– Да, это тебе не Лилль и не Брюссель, – пробурчал под нос, вылезая и осматривая подвеску своего «Чарлика».

Уже год, как Вячеслав Михайлович приехал в Днепропетровск, получил инвалидский «Запорожец» зеленого цвета с ручным управлением и теперь испытывал на нем все превратности местных дорог. Особенно хорошо узнал город, когда в виде дополнительного заработка иногда «левачил», подвозя пассажиров. «Пора привыкать к отечественным дорогам, а то разнежился на европейских автобанах», – саркастически говорил себе Чумаков, уворачиваясь от бесчисленных открытых колодцев, свежевырытых траншей, бетонных плит на проезжей части и просто «стиральных досок» выбитого асфальта.

Особенно тяжело приходилось в вечерние часы, когда во многих местах отсутствовало освещение, а водители часто пренебрегали правилами дорожного движения. Обычно местные таксисты после каскада мата кричали вслед таким «лихачам», покручивая пальцем у виска: «Шо, права за сало купыв?»

Чумаков понял, что если неукоснительно будет следовать правилам, то долго не проездит. Здесь требовалась еще догадка, чутье: если идущая впереди машина не показывает никаких знаков, то это отнюдь не значит, что она и дальше поедет прямо. Водитель совершенно неожиданно может свернуть, поменять рядность либо остановиться прямо перед носом, и ты еще останешься должен ему за помятый бампер.

Удостоверившись, что подвеска в порядке, Вячеслав Михайлович сел за руль, сильно хлопнул дверцей, чтобы закрылась, и уже медленнее поехал вперед.

Почему он выбрал именно Днепропетровск? Может, просто за компанию с соседом-афганцем, который ехал из санатория домой и расписал, какой «классный город Днепр». Может потому, что родителей не было, возвращаться в родные места не захотелось. Вячеслав решил попробовать начать новый период жизни там, где его никто не знал.

За этот год перемены произошли потрясающие. Оказавшись в Украине, он вдруг стал гражданином другой страны. Советский Союз распался, Россия и прочие республики перешли в статус «заграницы». Друзья, знакомые пребывали теперь в «иных державах», и это вызывало двойственность чувств. С одной стороны, он стал вольным человеком – и это ему необычайно нравилось. Конечно, стали жестче условия выживания, но к трудностям ему было не привыкать. Хорошо, что успел получить однокомнатную квартиру, еще сработала прежняя система. Чумаков умел довольствоваться малым, а когда пенсии стало явно не хватать, занялся переводами и таксированием. Но, с другой стороны, «расчленение» Союза было мучительным: Вячеслав Михайлович не мог смириться, что от него буквально «отрезали» несколько огромных кусков географического «тела». Ощущение было сродни ампутации, когда продолжают болеть не существующие руки и ноги.

Кое-кто из прежних сослуживцев, с которыми он вначале перезванивался, скорее из жалости предлагал какие-то нудные канцелярские должности. Но Чумакову претила сама мысль о зависимости от чиновников. По той же причине отверг и коммерческие структуры, где зависимость была еще большей, на сей раз еще и от денег. Вячеслав Михайлович видел, как стремительно меняется психология людей. Милая молодая пара, муж и жена, с которыми Чумаков познакомился, когда получил квартиру, часто приглашали в гости и сами приходили к нему, – угощения, разговоры за полночь, обсуждения планов: они только зарегистрировали «малое предприятие». Потом встречи стали реже, разговоры – конкретнее: о товарах, ценах, прибыли. К ним стали захаживать всякие сомнительные личности, начались разборки, сведения счетов, с Чумаковым только «Привет!» на лестнице. По обмолвкам понял, что они несколько раз крупно «залетели», а через некоторое время перестал встречать их вовсе. Куда-то исчезли, растворились: то ли переехали, скрываясь от долгов, то ли вовсе угодили за решетку, Чумаков не знал.

Знакомый афганец, с которым приехал в Днепр, устроился вначале охранником в коммерческий банк, потом стал заведующим одного из отделов. Когда однажды Чумаков по привычке позвонил ему, спросить, как дела и прочее, тот холодно ответил: «Подожди, у меня клиенты…» Больше Чумаков ему не звонил.

Заметив на остановке мужчину, махнувшего рукой, Чумаков притормозил.

– До издательства «Проминь» подбросите? – мужчина наклонился к опущенному стеклу.

– А где это?

– На проспекте Карла Маркса, рядом с главпочтамтом.

Вячеслав кивнул и открыл дверь.

Высадив пассажира у длинного углового здания старой конструкции с лепными карнизами, Чумаков помедлил, соображая, куда податься. Может дальше, к «Озерке», или ехать домой заниматься переводами…

Впереди остановился милицейский УАЗик. Из него выскочили два «гаишника» и споро стали откручивать номера от припаркованных рядом машин. Хотя у Чумакова был инвалидный знак – черный треугольник в желтом кружке – Вячеслав решил ехать «от греха подальше». Завел мотор, включил первую скорость. Прямо напротив машины остановилась вышедшая из старинного здания девушка. Раскрыв сумку, стала перебирать бумаги, словно проверяя, все ли взяла. Длинные темные волосы, чуть мелкие приятные черты лица.

«Это же… Не может быть!..»

От неожиданности Чумаков отпустил сцепление, и машина, дернувшись, заглохла. Девушка закрыла сумку и пошла по тротуару.

Чумаков быстро завел машину, рванул с места и лихо притормозил у обочины, открыв дверцу:

– Мадмуазель! – окликнул он.

Несколько прохожих удивленно повернули головы, девушка тоже.

– Такси заказывали, мадмуазель? – глядя на нее, спросил Чумаков по-французски.

Лида, а это была именно она, некоторое время глядела растерянно и недоумевающе. Чумаков, улыбаясь, ждал.

Но вот целая гамма чувств разом пробежала по ее лицу.

– Вячеслав Михайлович! Товарищ майор, вы? Откуда?!

– Мы перекрываем дорогу транспорту, не хотите ли сесть?

– Ой, а я, правда, так растерялась, – призналась Лида, садясь в машину.

– Куда прикажете?

– А куда вы едете? – в свою очередь спросила она.

– Куда пожелаете. Машина и водитель в полном вашем распоряжении, мадмуазель! – сделав подчеркнуто-официальное лицо, опять по-французски сказал Чумаков.

– Я, признаться, уже почти все забыла, – рассмеялась Лида.

Чумаков почувствовал, что его начинает «нести», как когда-то в юности, когда он слыл весельчаком и балагуром, у которого не только на языке, но и в каждом рукаве было по шутке. Куда-то отошли события последнего времени, ранение, инвалидность. Ему захотелось вновь стать веселым и бесшабашным.

– Я, Лидочка, теперь совершенно свободный человек, куда хочу, туда лечу, никому не должен, ничем не обязан. Так что, как говаривал джинн из сказки: «Слушаю и повинуюсь!»

Голос получился похожим, и Лида опять засмеялась.

– Тогда, если можно, ко мне в больницу, надо бумаги дооформить.

– Ты здесь живешь и работаешь?

– Да, после практики попросила направление. Недалеко, в селе, мои живут: мама с бабушкой. Мне комнату в общежитии дали, так что работаю в городе, а на выходные домой езжу.

– А куда бумаги оформляешь, если не секрет?

– Не секрет. В пионерлагерь медсестрой посылают. У остальных семьи, дети, а я молодой специалист…

– И далеко?

– Нет, за городом. Знаете, жилмассив «Приднепровск»? Оттуда вдоль Днепра села Любимовка, Первомайка. И детские летние лагеря там.

Чумаков широко улыбнулся.

– Можешь не рассказывать, я живу в Приднепровске…

– Правда? – изумилась Лида.

– Уже почти год. А в издательстве, если не секрет, что делала?

Лида немного смутилась.

– Стихи носила…

– Свои?

– Да… Я давно пишу, еще со школы. В институте на все «капустники» сценарии сочиняла, в газетах кое-что печатали. Накопилось порядочно, вот собралась с духом, пошла в «кабинет молодого автора»…

– Ну и как? – серьезно спросил Чумаков.

– Говорят, есть хорошие. Обещали, как будет возможность, дать где-нибудь подборку…

Чумаков, помедлив, признался:

– Я тоже с госпиталя писать пытаюсь, только никому не показываю, чепуха получается. Невероятно трудно выразить мысль на бумаге, даже прозой, а в стихах, по-моему, – это вообще высшая степень литературного искусства.

– Не скажите, – возразила Лида. – Некоторые считают, что стихи писать легче и называют их менее серьезным жанром, чем проза…

– На мой взгляд, главное – какие ты вкладываешь мысли, а уж форма – дело второстепенное, – ответил Чумаков.

Они подъехали к больнице, потом еще в несколько мест, где Лида решала свои дела.

– Кажется, все! – наконец облегченно вздохнула она. – Спасибо вам, Вячеслав Михайлович, я сама бы точно не успела!

Чумаков притворно насупился.

– Так! – многозначительно произнес он. – Это никуда не годится! – Остановив машину у магазина, вышел. Вскоре вернулся с бутылкой сухого вина и коробкой конфет. – Все, пора кончать это безобразие! – повторил он.

– Какое? – улыбнулась Лида, понимая, что это шутка.

– А такое, милая девушка, что всякий раз вы напоминаете о том, что я старый и больной человек, мне это надоело.

– Я? Напоминаю? – изумилась и даже возмутилась Лида.

– Да, напоминаете своим «выканьем». Сейчас мы поедем ко мне, выпьем, как говорится, на брудершафт и после этого перейдем на «ты». Тем более что день на закате, а мы еще не обмыли нашу встречу!

Лида опять улыбнулась, как показалось Чумакову, печально и чуть устало. В этот момент он почувствовал себя мальчишкой рядом с серьезной и мудрой женщиной.

Подъехали к зданию стандартной девятиэтажки.

– Ура, лифт работает, а я думал: придется с гостьей на восьмой этаж пешком ковылять.

– Как ваша нога? – поинтересовалась Лида.

– В порядке, имеется в наличии. Если мало ее гонять, выкаблучиваться начинает, потому стараюсь спуску не давать. Пусть радуется, что тогда не позволил ее оттяпать…

Проводив гостью в комнату, Чумаков удалился на кухню. Лида, присев на диван-кровать, осмотрелась. Шифоньер, шкаф с книгами, стол, несколько стульев – вот и вся обстановка. Но все чисто и на своих местах.

Вошел Чумаков, неся шипящую сковородку.

– Вот, кашу разогрел. Прошу прощения, еда солдатская, простая.

Затем достал стаканчики для вина.

Взглянув на Лиду, увидел ее такой же немного усталой.

– Что с тобой? – спросил.

– Голова разболелась, – Лида потерла лоб рукой. – Где-то у меня были таблетки, – она стала копаться в сумочке, – можно попросить воды?

– Никаких таблеток! – решительно запротестовал Чумаков. – Сейчас мы вас вылечим, доктор. Сядьте, пожалуйста, удобнее, расслабьтесь…

Потерев ладони друг о друга, как бы разогревая их, он закрыл глаза, постоял, сосредотачиваясь, затем приблизил ладони к голове Лиды, медленно двигаясь от висков к затылку.

– Глаза закрывать? – спросила Лида.

– Не имеет значения, – отвечал Чумаков, продолжая манипуляции. – Что-нибудь чувствуешь?

– Странное ощущение, будто между вашими руками и моей головой какое-то упругое вещество, и через него я чувствую прикосновения… Так приятно…

Через некоторое время Чумаков опустил руки.

– Все! Как теперь?

Лида осторожно повернула голову, потом потрясла ею.

– Прошло! Правда, уже не болит! – удивленно-радостно сообщила она.

– У тебя было нарушение целостности энергетического поля в правой затылочной части, я попытался его скорректировать…

– Я слышала про биоэнергетику, но испытать не приходилось… Вы что же, Вячеслав Михайлович, теперь экстрасенс?

– Нет, – улыбнулся он. – Просто после госпиталя появилась какая-то обостренная чувствительность. Еду, например, на машине и точно знаю, куда свернет водитель впереди. Мысли некоторые могу угадывать, головную боль снимать знакомым, соседям – это несложно, я даже мальчишек своих научил.

– А вы не говорили, что у вас есть дети… – чуть насторожилась Лида.

– Есть. Человек тридцать. – Чумаков рассмеялся. – Я секцию самбо веду в школе, так что у меня не только мальчишки, но и пяток девчонок есть. С ребятами интересно возиться, я учу их, они – меня…

– Да, наверное, – согласилась Лида. – Кстати, где же ваша обещанная каша?

– Не ваша, а твоя, – заметил Чумаков, наливая вина.

Со звоном сдвинув стаканы, они переплели руки и выпили, но целоваться не стали.

– А теперь, скажи: «Слава, где твоя каша?» – не отступал Чумаков.

– Хорошо, Слава, где твоя каша? – произнесла Лида.

Оба рассмеялись, почувствовав себя свободно.

– Вкусно! – удивилась Лида, уплетая «солдатский продукт». – Я думала, каша есть каша, а эта какая-то особенная, что за рецепт?

– Рецепт очень простой: кладется все съестное, что на данный момент имеется в доме, конечно, с соблюдением сочетаемости – и в духовку на полчасика!

Пили вино, ели конфеты, разговаривали, перескакивая с темы на тему, вспоминали «уроки французского», на которых их «застукала» Леночка, опять смеялись. И Чумаков, как и тогда, не переставал удивляться: с детства он мечтал найти человека, с которым можно было поговорить обо всем, который тебя поймет. В школе таким другом оказался Андрей. Потом – Ка Эм. Но в дальнейшей работе откровения пришлось упрятать на недосягаемую глубину. И вот спустя много лет, когда он уже потерял надежду, в подобной роли неожиданно предстала молодая симпатичная девушка, это было необычайно приятным подарком случая.

«Только ли случая? – съехидничал внутренний голос. – Не по этой ли самой причине ты поехал в Днепропетровск, держа в подсознании упоминание Лиды, что где-то здесь проживает ее мама, хотя и не признавался себе в этом? Не ждал ли этой встречи ежедневно и ежечасно при всяком посещении больниц, зная, что она работает врачом, не искал ли в кинотеатрах, у книжных ларьков, возле ЦУМа у фонтана или просто в человеческой реке, текущей по центральному проспекту. И то, что случилось сегодня – чудо, судьба или все же просчитанная тобой закономерность?»

Только глубокой ночью, когда уже начали слипаться глаза, Чумаков уговорил Лиду остаться переночевать, постелив ей на диване, а себе на полу. Они уснули, наверное, единовременно, оборвав разговор на полуслове.

Утром наскоро попили чаю, Лида торопилась на работу, и Вячеслав вызвался подвезти ее. Когда запирал дверь, на площадку вышла соседка – пожилая женщина с бледным худым лицом.

– Утро доброе, Вячеслав Михайлович! – притворно учтиво пропела она, сверля Лиду колючим взором.

– Здрасте, – буркнул Чумаков, а Лида опустила глаза.

В лифте пришлось ехать вместе. Соседка молчала, но откровенно осуждающий взгляд «вылил» на обоих такую «бочку» грехов, что им стало неудобно, хотя ни о чем «таком» они даже не помышляли.

Чумаков заметил, как занервничала Лида, садясь в машину.

– Все нормально, – сказал он. – Для чего, по ее мнению, одинокий холостой мужчина приглашает домой девушку? Чтобы заниматься всякими безобразиями: стихи, например, читать, или кашу из сковородки есть. Разве это не безобразие? Возмутительно просто! – он фыркнул, копируя интонацию соседки.

Лида улыбнулась. Она была благодарна Вячеславу за то, что он понял ее и поддержал, шуткой развеяв неприятное.

– Завтра я поеду к маме, а с понедельника начинается лагерная смена, – сказала Лида, прощаясь.

Через три дня Чумаков отыскал ее в лагере. Но Лида была так озабочена началом, когда всех детей надо было взвесить, обмерить, проверить наличие справок и прочими хлопотами, что разговора не получилось. Строгая Лида в белом халате и шапочке показалась ему далекой и недоступной, как Луна в небе.

Не желая быть навязчивым, он не появлялся несколько дней.

В один из вечеров окно рядом с медпунктом долго не гасло. Устроившись в своей комнатушке, Лида достала со дна сумки общую тетрадь. Покусывая кончик ручки, девушка посидела, задумавшись, потом сделала очередную запись в своем дневнике. Убрав ручку и тетрадь, вспомнила, что сегодня молодая часть лагерного персонала собиралась на «пионерский костер»: зав столовой Жора организовывал «шашлычок». Лиде не очень хотелось идти: водка, сигареты, сальные шуточки, как непременный атрибут подобных «собраний» – все это было неприятно, но оставаться одной еще хуже. Она заперла дверь и пошла к выходу.

Уже десять дней Чумаков не виделся с Лидой. Еще раньше, в «той» жизни, он научился тонко чувствовать людей, а после ранения эти способности обострились. Хотя зачем они нужны в его нынешнем положении?

Вот и теперь он понял, что Лиду необходимо на какое-то время оставить одну, хотя между ними ничего не произошло. С первых минут встречи он увидел в глазах девушки какую-то печаль и затаенную боль, поэтому старался не задеть нечаянным словом, а как-то развеселить, отвлечь. Ему было приятно и интересно общаться с ней, и все же решил некоторое время не тревожить Лиду своим присутствием.

Лишь спустя полторы недели Вячеслав приехал снова. Но по дороге пробилось колесо, а запаски не было, пришлось бортировать и ставить новую камеру. Пока он возился, поздние летние сумерки плавно перетекли в ночь. Медпункт, естественно, был закрыт. Лида наверняка давно спала. Чумаков уселся на узкой – в одну доску – лавочке, освещенной фонарем, по привычке разминая колено и вдыхая удивительно свежий ночной воздух, лагерь находился в сосновом лесу. Неожиданно из-за угла соседнего домика показался знакомый силуэт. Лида поравнялась с Чумаковым и вдруг остановилась, удивленная:

– Вячеслав… Вы?..

– Угу. Мы тут все вместе… Лида, у меня сейчас нет с собой вина, чтобы опять пить на брудершафт…

Лида присела на скамейку рядом.

– Извини, – примирительно сказала она, – давно не виделись, вот и выскочило…

Где-то совсем рядом за деревьями плескался Днепр. Теплый ветер на легких крыльях скользнул мимо, принеся запах речной свежести и душистой хвои.

– Хорошо здесь! – сказал Чумаков, – медленно и с наслаждением вдыхая ночные ароматы.

– Да, воздух удивительный, – согласилась Лида. – Мы иногда до двух-трех ночи у костра сидим, песни поем с вожатыми отрядов, и все равно успеваем выспаться.

Помолчали.

– А я сегодня о тебе вспоминала, – глядя куда-то в сторону, сказала Лида.

– Потому и приехал…

– Серьезно? – она повернулась, стараясь по выражению лица определить, шутит ли опять ее собеседник.

Из-за угла медпункта вышли две девушки.

– Ой, Лид, у тебя гости? А мы за тобой…

– Идите сами, девчата, я не пойду, – ответила Лида.

Девушки упорхнули, предварительно смерив Чумакова с ног до головы оценивающими взорами.

– Пройдемся? – предложил Вячеслав.

Они спустились к Днепру и медленно пошли вдоль берега. Здесь воздух был влажнее и гуще, лягушки орали, казалось, в самые уши. Выведя за пределы лагеря, тропинка вильнула в проем между разогнутыми стальными прутьями ограды и углубилась в лес. Хвоя мягко пружинила под ногами, деревья придвинулись вплотную и казались сплошной черной стеной. Почти наощупь набрели на поляну, где лежало бревно, и виднелись остатки кострища.

– Присядем…

Устроившись, опять помолчали.

– Когда мы в последний раз виделись, я уставшая была, в первый день столько работы…

– Не оправдывайся, пожалуйста, ты ничем мне не обязана.

– Скажи, Вячеслав, – после паузы осмелилась спросить Лида, – тебя в жизни когда-нибудь предавали?

– Бывало, – кивнул Чумаков, – но, наверное, я сам был в этом виноват…

– Как это? – не поняла девушка.

– Не сумел верно оценить человека, возложил на него надежды, которые не могли оправдаться…

– Но разве об этом можно знать заранее? – удивилась Лида. – Ведь часто бывает, что человек сначала один, а потом совсем другой становится…

– Нет, не бывает, – отвечал Чумаков. – Стержень человеческой сущности формируется в раннем детстве, лет до семи, наверное, и в дальнейшем мало подвержен изменениям. Другое дело, что зачастую мы воспринимаем человека не таким, каков он есть, а приписываем ему собственные мечты, желания, фантазируем образ, а затем обвиняем в предательстве. Если я, например, плохо разбираюсь в деревьях и, купив саженец, мечтаю о прекрасных яблоках, но однажды вижу на нем сливы, мне ведь не придет в голову обвинять сливу в предательстве моей мечты. Прежде чем ожидать плодов, я должен знать конкретное содержание, сущность своей мечты и целенаправленно искать то, что надобно.

– Люди – не деревья, в жизни все гораздо сложнее, – не согласилась Лида.

– Бесспорно, – не возражал Вячеслав. – Быть «агрономом жизни», разбираться в «сортах» людей – самая сложная наука, многие законы которой еще до сих пор не открыты.

– Я понимаю: законы в химии, физике…

– А разве мы сами не химия, не физика, не энергетика? – улыбнулся Чумаков.

– Ну, это как-то слишком материалистично, есть ведь еще душа, чувства…

– А разве душа функционирует по каким-то особым законам? И что ты понимаешь под этим словом?

– Наверное, внутреннюю суть. Ведь считали же раньше, что душа есть у всего: деревьев, озер, лесов. Я думаю, что Лешие, Бабы-яги, Русалки, Водяные как раз и есть выразителями души леса, реки, поля… – она не договорила. Какая-то тень беззвучно скользнула почти над самыми головами.

– Наверное, летучая мышь вылетела на охоту, – предположил Чумаков.

Оглянувшись, Лида вдруг порывисто поднялась.

– Ой, что это? – воскликнула она, указывая в темноту.

Среди высокой травы светились голубоватые искры.

– Это светлячки, – сказал Чумаков.

– Надо же! Я никогда раньше не видела светлячков!

Лида подошла ближе, наклонившись, осторожно подняла светлячка, положила себе на ладонь.

– Какое чудо! – восхитилась девушка. – Они похожи на пылинки упавших звезд!

Чумаков собрал еще несколько штук, положил на Лидину ладонь.

– У тебя холодные пальцы, – заметил он, – озябла?

Расстегнув шерстяную «олимпийку», накрыл Лиду одним «крылом», и они, тесно прижавшись, пошли по тропинке. Светлячки на Лидиной ладошке горели, как россыпь бриллиантовых шариков.

– Я почему-то представляла светлячков вроде жучков, а они совсем другие, – не переставала восхищаться девушка.

Большая почти полная Луна стала всходить над лесом, обливая деревья густым серебром. Откуда-то из глубины послышались протяжные звуки-вскрики.

– Кто это? Зверь или птица? – шепотом спросила Лида.

– Не знаю, – так же шепотом отвечал Вячеслав. – А говорят, здесь дикие кабаны водятся, не боишься? Вот сейчас ка-а-к выскочит из кустов!

Совсем рядом что-то зашуршало, и Лида инстинктивно прильнула к Чумакову. От резкого движения светлячки посыпались на траву.

– Пусть остаются, – решила Лида, – здесь их дом.

От близости доверчиво прильнувшей к нему девушки, Чумаков вдруг ощутил волну давно забытого чувства нежности.

Лида подняла голову, намереваясь что-то сказать, но не успела: их губы сами собой слились в долгом поцелуе.

– Твои волосы пахнут хвоей, – прошептал Чумаков, – ты не лесная нимфа? Или, может, русалка, что вышла тайно побродить под луной?

Лида засмеялась тихо и радостно.

Они вновь пошли через лес, крепко обнявшись и, наконец, вышли на грунтовую дорогу.

– Может, пойдем назад? – чуть просительным тоном сказала Лида, – я немного устала, – и она вновь приклонила голову к груди Чумакова.

Простые слова, слегка жалобная интонация девушки вновь окунули Вячеслава в море нежности. Неожиданно для себя самого он подхватил ее на руки и понес. Лида, обхватив крепкую шею, запротестовала:

– Слава, ну что ты, не надо! Тебе же тяжело!

– Нимфы не бывают тяжелыми, – отвечал Вячеслав, – они сотканы из лунного света и призрачных грез…

Он в самом деле не чувствовал тяжести и боли в ноге, и все нес, нес девушку, пока неожиданно дорога не выскочила из леса и разделилась на две, обегая хлебное поле. Пространства раздвинулись, открыв густую синеву неба, сплошь усыпанного звездами, а впереди – до самого горизонта – переливалось и мерцало тусклым золотом море пшеничных колосьев.

Лида и Вячеслав уселись на сухую траву у самой кромки поля.

– Смотри, метеорит! – Лида показала на вспыхнувшую искру, пронесшуюся по небу.

– Успела загадать желание?

– У меня сейчас нет желаний, – ответила девушка, – просто хорошо и спокойно. Давно так не было. – Она сорвала несколько колосков и воткнула в волосы.

– Теперь вы – фея ночного поля. Повелевайте, чего желаете?

– Я устала повелевать, – Лида поправила волосы, – хочется побыть слабой и беззащитной…

Они гуляли до рассвета и, околдованные чудной ночью, открывали тайны неведомого. Сегодня они были духами леса, поля, луны и звезд, и были с ними заодно, как это могут ощущать только люди, особенно когда в них пробуждаются сильные и глубокие чувства.

Лагерная смена пролетела, как легкий сон. После ее окончания они поехали к Лидиной маме вместе. Мама была, конечно, удивлена, поскольку про Чумакова ничего не знала. Но он быстро овладел ее вниманием, рассуждая на всякие хозяйственно-экономические, политические и другие темы. Покормив их ужином, мама отправилась к себе, чтоб не мешать.

– По-моему, у твоей мамы грустный вид, – заметил Вячеслав, – кажется, я не произвел на нее впечатления.

– Дело совсем не в этом, – ответила Лида. – Просто она вчера ездила в областную прокуратуру насчет реабилитации своего отца, моего деда. Сейчас ведь многие обращаются по этому поводу, Указ был о восстановлении справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30–40-х и начала пятидесятых годов…

– Да, я знаю, – кивнул Чумаков. – Значит, твоего деда репрессировали? А кем он был?

– Инженером-конструктором на заводе. Обвинили в контрреволюционной деятельности против советского строя и приговорили к высшей мере. Говорят еще, что во время Гражданской войны белым служил. Но в деле, кроме обвинения, больше никаких сведений нет, а также данных о месте захоронения. Дали справку, что реабилитирован посмертно за отсутствием состава преступления. Бабушка тогда с двумя малолетними детьми осталась. А прадеда во время Гражданской войны убили, и прабабушка троих детей сама воспитывала. Я вот тоже своего отца не помню: умер, когда маленькая была. Так что в нашей семье одни женщины во главе, вот уже на протяжении трех поколений… – печально улыбнулась Лида.

– Н-нда, – вздохнул Чумаков, – мои дед с бабкой тоже пропали без вести на бескрайних просторах Сибири. А дед по матери был красным кавалеристом-буденовцем, отец всю Отечественную войну прошел… Сложные судьбы, переплетения, как отделить одно от другого: что – зло, что – благо? Давай не будем о грустном, – Чумаков обнял Лиду. – Теперь у тебя есть я, хоть и не совсем целый, но все же мужчина, может, пригожусь?

Они вышли на улицу. Ночь стояла тихая и теплая. Лида с Вячеславом поднялись на веранду, крыша которой представляла собой обширный балкон, увитый виноградом. Они срывали гроздья, кормили друг друга, вспоминали волшебные прогулки в лесу и долго и нежно целовались под звездами, висевшими прямо над головой. Наконец, отправились отдыхать. Лида принесла Вячеславу постель, и они уже не смогли расстаться. Это была их первая ночь, и опять все было просто и естественно, как само дыхание. Их дружеские отношения плавно перетекли в отношения мужчины и женщины, и при этом дружба нисколько не ослабела, напротив, окрашенная волшебной аурой пробудившихся сильных чувств, стала дороже и прочнее.

После завтрака Чумаков уехал, его ждали накопившиеся дела.

Когда перемыли посуду, мама стала расспрашивать о Чумакове: что за человек, откуда, чем занимается. Услышав, что ему под сорок, выразила сомнение:

– Наверное, он уже не раз был женат, имел кучу женщин, может, и алименты на детей платит. Смотри, дочка, будь осторожна…

– Ну что ты, мама, – обняла ее Лида, – Слава совсем не такой, он – особенный! До чего удивительно, – прошептала она, – что в этом мире смогла отыскаться душа, столь похожая на мою собственную!

Через месяц Чумаков приехал к Лидиной маме. «Официально, – как он сказал, – свататься». «Помолвка» состоялась в присутствии только их троих: Лиды с мамой и Вячеслава. Мама некоторое время сидела в растерянности, а потом с возгласом: «Что ж это я сижу?» – спохватилась и побежала с известием к бабушке.

Свадьбу сыграли в кафе «Электрон», в окружении ближайших друзей. Неожиданно с цветами и поздравлениями явились «сорванцы» из секции, которым Чумаков был очень рад.

Так для Лиды и Вячеслава началась новая семейная жизнь.

Они были открыты друг перед другом и уговорились делиться всем: мыслями, тревогами, обидами, чтобы устранять неприятное в самом зародыше. Вячеслав делился своим умением анализировать события и состояния, выяснять первопричины. Знал, чувствовал, что Лида это быстро поймет.

Вначале она сердилась, когда Вячеслав начинал спрашивать почему, например, у нее испортилось настроение.

– Ну, просто такое настроение, что я могу поделать?

– Пойми, Лидок, просто так ничего не бывает. Должна быть причина, и, если ее не найти, не понять, тебе опять придется расплачиваться плохим настроением.

Но Лиду сердила эта настойчивость, она «замыкалась», и Вячеславу приходилось постепенно – шаг за шагом – доказывать необходимость подобного «очищения» во имя их любви и спокойствия. Когда же раз, другой удалось «вычислить» причину плохого настроения, Лида вдруг почувствовала вкус исследователя. Она стала проделывать мыслительные «процедуры» с большим интересом, искренне радуясь своим открытиям. А Вячеслав был счастлив еще более.

Как-то Чумаков должен был уехать на несколько дней: в переводческом центре попросили сопровождать группу иностранных гостей. Для молодых это была первая разлука. Непривычно смущаясь, Вячеслав пришел к Лиде с толстой черной тетрадью.

– Вот тут, Лидок, хочу показать тебе мои записи… Прочти, пожалуйста, пока меня не будет…

Лида взяла тетрадь, внимательно посмотрела на Вячеслава, потом отправилась в комнату, порылась где-то на антресоли и принесла несколько тетрадок – толстых и тонких.

– Это мои дневники… Еще со школы вела. Хочешь, почитай на досуге…

Вечером после работы Лида поужинала в непривычном одиночестве. Затем уселась на диван, по обыкновению поджав ноги и, включив бра, открыла тетрадь Вячеслава. Вначале записи шли большей частью на французском, и Лиде приходилось то и дело заглядывать то в словарь, то в грамматику, чтобы лучше понять написанное. Это были в основном мысли, наблюдения, цитаты, какие-то «законы» типа: «Закон целенаправленности», «Закон гироскопа», «Закон обновления истин» и другие, смысл которых Лида не совсем поняла и решила расспросить о них позднее. Места на английском и немецком пришлось пропустить вообще. Потом записи пошли на русском, и Лида со вздохом облегчения отодвинула толстенный словарь и справочники.

Стиль письма Вячеслава был то сухой, то слишком описательный, как в учебнике, а чаще – краткий и сжатый. Чувствовалось умение составлять подробные деловые отчеты, иметь дело с канцелярщиной, но не с художественным словом. Лида же с детства увлекалась поэзией, сама писала стихи, в институте посещала литературно-художественную студию и имела достаточно тонкое чутье, чтобы уловить в несовершенных строках Вячеслава среди «колдобин и рытвин» стиля отдельные места, которые буквально потрясли ее. Вскоре она перестала замечать угловатость фраз и неудачное построение предложений, увлекшись теми мыслями и образами, которые владели Вячеславом. Это было похоже на россыпь драгоценных камней, которые только следовало отобрать, почистить и отшлифовать, чтобы они засверкали всей силой своей красоты.