Читать книгу "Деревянная книга"

Потому в этот день сжигают чучело Костромы, а куклу Купалы топят в воде, чтоб избежать кровосмесительного брака. После этого девушки пускают по реке венки, ища суженого. В этот день веселятся, прыгают через костер, собирают в лесу и на лугах целебные травы.

Отец Велимир, медленно обходя подготовленный костер, зажигает его головешкой, взятой от Живого Огня. Пламя с радостным треском набрасывается на сухие ветви. В разгорающийся костер подкладывают сучья потолще, а затем и целые смолистые бревна. Огонь набирает силу, гудит и трещит, вознося свой пылающий оселедец высоко в темное небо, дополняя жаркими искрами россыпь блестящих звезд. Но вот трепещущий язык пламени разделился вверху на три, будто огромный огненный трезуб восстал во мраке между Землей и Сваргой. Все собравшиеся на поляне возликовали, поскольку это был знак от богов, что им угодны нынешние жертвы и сегодняшнее празднество.

После этого началась общая трапеза замирения. Женщины принесли всякую снедь, питье и душистые лепешки свежеиспеченного хлеба: драгоценную муку берегли специально для Купальских свят с прошлых Овсеней. Особенность трапезы замирения состояла в том, что люди угощали друг друга, прося прощения за вольные или невольные обиды, укоры, несправедливости. В знак примирения человек должен был принять из рук бывшего обидчика хлеб и сурицу и, в свою очередь, угостить его.

Глаза парней и девушек горели отражением бликов костра и особым радостным возбуждением: ведь сейчас, после замирения, им предстоит выбирать себе суженого или суженую. Конечно, выбор сделан давно, но он должен подтвердиться нынешней ночью.

Едва дождавшись знака волхва, молодежь начала прыжки через костер, горящий уже не так жарко, однако достаточно для того, чтобы опалить нерасторопным подолы рубах или волосы, чего, впрочем, никто не опасался, ибо обожженная борода или рубаха считались добрым знаком – поцелуем самого купальского Огнебога.

Парни и девушки, держась за палку, попарно прыгали через огонь. Если руки их во время прыжка не разъединялись, то они становились сужеными, а ежели расходились – оба искали новую пару.

Отец Велимир, сидя на пеньке, видел, как блестят очи стоявшего подле Светозара, как вздымается его грудь, распираемая жаркими чувствами.

– Что стоишь, сынок? – вполголоса проговорил он. – Иди к ней, ждет ведь…

Светозар удивленно обернулся к старцу. Тот вновь медленно и важно кивнул.

– Истинные волхвы не имеют жен и семьи, так издревле повелось. Ибо жены тяготеют к миру вещей и не всегда разумеют великих истин. Одначе, в тебе говорит сила Рода, и никто не вправе творить сему препону. Бывает, редко правда, что женщина зрит дальше мира вещей и разделяет устремления мужа. Тогда они становятся едиными, движутся вместе по пути Прави, и оба становятся волхвами. Ибо исполняют не только веление Рода о продлении жизни и сотворении семьи, но и познают Поконы Сварожии, делясь силой ведовства с другими людьми. Сие, повторяю, нечасто бывает, но я хочу, чтобы это случилось именно с тобой…

Отец Велимир устало закрыл глаза, видно, речь давалась ему с трудом. Светозар не стал мешать и через мгновение уже подходил к Ивице.

– Хочу угостить тебя прощенником… Примешь? – спросил он, присаживаясь подле.

– Ты не завинил ни в чем, – лукаво улыбнулась девушка.

– Все равно, хочу быть чистым перед тобой, – продолжал он, протягивая угощение.

Ивица приняла, затем сама взяла хлеб с вышитого рушника, отломила и подала Светозару, налив также пенистой сурьи из кувшина. Оба стали есть, глядя на костер.

Светозар придвинулся ближе, дотронулся до руки девушки, и от этого прикосновения меж ними будто пробежала молния.

– Прыгнем? – спросил он, блестя жаркими очами.

Ивица опустила ресницы, зардевшись не видным в темноте румянцем.

И вот их руки крепко сжимают палку, а в глазах пляшет огненный отблеск костра. И они устремились навстречу его ясному очищающему пламени, желая, чтобы прошлые невзгоды ушли безвозвратно, а осталось все только светлое и радостное, как этот огонь.

Они взлетели над костром легко и свободно, одним неразделенным прыжком, как будто собирались подняться аж до бархатной черноты высокого неба; и приземлились, как один человек, все так же крепко, даже сильнее, чем вначале, сжимая руки.

Они не слышали, как старый волхв спрашивал:

– Все ли простили обиды? Все ли очистили души от черной зависти, ненависти, озлобления? Не осталось ли в ком хоть малого зерна обиды? Если есть, пусть выйдет и скажет прилюдно, и рассудим его по справедливости, ибо не допустят боги, чтобы в Купальскую ночь оставался кто с недобрым в сердце. Сейчас вы, избравшие друг друга в суженые, в последний раз очиститесь Священным Огнем и войдете в Воду Купальскую, и будете чисты телом, духом и помышлением, и возлюбите друг друга. Пусть будет счастлива жизнь, что зачнется в ночь Купалы в любви свободной. То угодно Роду, и не прелюбодейство есть, а восторженная жертва богам, ибо нет человеку владетеля среди людей…

Ничего не слышали Светозар и Ивица. Они смотрели друг на друга и не могли наглядеться, с удивлением и восторгом погружаясь в страстный жар купальских огней, мерцающий в любимых очах. Светозар бережно снял с головы Ивицы ее девичий венок и подбросил его высоко к небу. Потом поймал и надел себе на голову. То же сделали другие юноши, и все вокруг радостными возгласами приветствовали избранников, которые отныне принадлежали только друг другу.

Те, кто не нашел суженых, пошли приносить откуп богам. Остальные расходились искать заветные травы и бодрствовать до утра, чтобы встретить Зарю и новое Солнце, и лишь потом отправиться ненадолго поспать. При этом захватить с собой головешку от Живого Огня, чтобы разжечь ею домашний очаг, который не гаснул бы весь год, до следующего Купалы.

С пригорка покатилось горящее коло. Старое просмоленное и обвязанное соломой колесо от телеги символизировало купальский солнцеворот. Отныне дни начнут постепенно укорачиваться, и солнце покатится к зиме. Чтобы на Коляду вновь горящим колом свидетельствовать о рождении светоносного Хорса.

Когда пылающее колесо под радостные выкрики людей, теряя жаркие искры, скатилось в воду и, зашипев, погасло, все восприняли это, как знак воссоединения Огнебога с Купалой. Пришел черед и людям оказать им почтение!

Светозар с Ивицей, в последний раз перепрыгнув через Священный Огонь, не разъединяя рук, побежали к озеру вместе с другими парами, где разоблачась, омылись нагие в ночной животворящей воде. После же, скрепив уста поцелуем, рассыпались по берегу и в лесу, ища люб люба, и оставались так до зари.

Старый Велимир, осведомившись, вовремя ли сменили стражу, выставленную для охраны праздника, устало опустился на пень, держась за посох, и окунулся то ли в дремоту, то ли в долгие размышления.

Когда утренняя Заря-Мерцана взошла над миром и рассыпала в травах свои дорогие каменья, крепость и сила всего пребывающего на земле удвоилась, ибо Заря предвещает Солнце.

С веселым смехом люди направились к капищу, где была принесена общая жертва богам. Спустя некоторое время, начались игрища. Юноши, подбадриваемые девушками, показывали свою силу, ловкость, выносливость: быстро бегали, прыгали через несколько быков, боролись и плясали.

В это время отец Велимир призвал к себе Светозара. Он, видно, смертельно устал за эту ночь, руки его дрожали.

– Совсем плохо вижу, Светозарушка… – он протянул руку, провел по груди и плечам юноши. – Хорош! – сказал. – И ловок, и статен, и мыслью светел, вот бы Мечислав порадовался! Без страха оставляю тебя, Светозар Яромирович, – волхв впервые назвал его по отчеству. – Береги буковицы, детей обучай грамоте, чтобы могли прочесть и знали про своих отцов, дедов и прадедов. Особливо береги Хорыгину Кудесную Книгу, дабы ведали наши потомки про дни наши тяжкие и светлые, про то, как старались мы уберечь Русь Великую и какими славными были праотцы наши… Чтобы помнили они о славе той и всегда держали в сердце Русь, которая есть и пребудет землей нашей… И еще хочу попросить… Где б ты ни был, собирай книги старинные, переписывай Веды славянские, храни и передавай надежным людям…

– Отчего так говоришь, отче? – с тревогой спросил Светозар.

– Помру я нынче, – ровным голосом, будто говорил о чем-то простом и обычном, сказал волхв. – Нет лучшего дня, чтоб чистым и спокойным уйти на луга Свароговы… Вот это – посох Мечислава, отныне он твой… И письмена береги… А сейчас помоги мне лечь на землю, так будет легче, уже зовет она меня…

Светозар уложил старика на траву, а сам опустился перед ним на колени.

– Земли… дай мне… – задыхаясь, прошептал Велимир, – чтоб было с чем… перед Марой предстать…

Светозар вложил в непослушные ладони горсть земли, отец Велимир прижал ее к груди и стал что-то шептать, а затем четко и внятно произнес:

– Помни все, Светозарушка… Мири людей, не давай им без нужды за оружие браться, а только… при крайней… необходимости. Будьте счастливы… с Ивицей…

Старик еще подвигал губами, но уже беззвучно, и закрыл глаза, словно уснул. По телу легкой волной пробежала судорога, а затем оно стало спокойным и умиротворенным, будто просветлело изнутри. И Светозар понял, что отец Велимир покинул землю…

«Отец Велимир умер не от меча вражеского, не от напасти злой или огня пожарищного, он ушел оттого, что был стар, и все, что мог сделать в этой жизни, исполнил. Нынче такая смерть – редкость», – думал Светозар, вышагивая рядом с телегой, на которой лежало бездыханное тело волхва.

Цепи, ботала, бляхи, другие железные и серебряные предметы, висевшие на погребальной повозке, вызванивали в такт медленному шагу коней, хорошо смазанные колеса почти не скрипели. Жреца хоронили по старому степному обычаю, существовавшему у южных русов с прадавних, еще скотоводческих времен.

– Дон-н-н, дон-н-н, – звенело железо.

– Трр-а-к, тр-ра-к, – глухо звякали цепи.

– Дз-и-нь-ь, дзинь-нь-ь, – мелодично отзывались серебряные бляхи.

Люди, услышав печальные звуки, бросали свои дела и выходили к дороге, чтобы проститься со жрецом, который лечил их, судил и мирил под Дубом, хранил старину, помогал во все дни радостей и печалей, справлял требы богам на всех празднованиях и тризнах.

Почтительно кланялись люди, провожая волхва в последний путь. Медленно двигалась повозка. Осторожно, будто чуя ответственность, переступали кони, провозя старого Велимира по его земле, чтобы он в последний раз посмотрел не нее и чтобы люди, в свою очередь, простились с ним.

Заунывный перезвон исходил, казалось, от самой Вечности, напоминая о скоротечности земной жизни, о Яви, неизбежно перетекающей в Навь. И река эта устремляется назад, в прошлое, унося с собой всех, кто ненадолго прикоснулся к проявленному миру. Течет синяя река, стремительная, как Время, уплывают люди по ней на Тот Свет, и там живут, землю рают, пшеницу сеют и вено венят на полях страдных. Но попадает туда лишь тот, кто жил по Прави, следуя Поконам Свароговым. А пренебрегавший ими исчезнет в Нави-реке без следа, проскочив между мельничными жерновами Времени, потому как из пустоцветного колоса и молоть нечего.

Люди понимали, что отец Велимир, живший по Прави, скоро будет в Ирии, и просили его не забывать о них, помогать добрым советом. Также просили передавать поклоны своим родным, которых здесь, на земле, помнят и чтут. На дорогу перед повозкой ложились купальские цветы, устилая последний путь мудрому кудеснику. Так похоронная процессия объехала все селение, приглашая на страву по умершему.

Когда народ собрался, в земле уже была вырыта яма. Сани, то есть верхнюю часть телеги, в которой лежал покойный, сняли с колес, обложили цветами, душистыми травами, обсыпали, по традиции, зерном.

Потом старейшина сказал речь, поблагодарил умершего за все благие дела, пожелал, чтоб земля была покойному пухом. Светозар тоже хотел сказать несколько слов, но не смог, из очей побежали долго сдерживаемые слезы. Началось прощание.

В последний раз взглянул Светозар на умиротворенное лицо умершего. Смахнув слезу, поцеловал волхва в холодный лоб. Сани закрыли досками, обернули берестой и осторожно опустили в яму. Туда же положили колеса – пусть едет старый Велимир дальше на своей телеге, на которой он исколесил столько дорог, которая была ему домом в нелегком походе, верно служила убежищем и постелью, и теперь отправлялась вместе с ним на Тот Свет.

Комья черной земли стали засыпать домовину.

В бесконечной череде звеньев неразрывной цепи от дедов до внуков и правнуков, от богов великих и грозных к людям обычным: пахарям, ковалям, скотоводам – не стало нынче одного звена. Это место, как пожелал сам Велимир, должен занять он, Светозар, и иметь достаточную крепость и силу, дабы эту связь удерживать.

Когда был насыпан курган, Светозар взошел на вершину, держа в руках молоденький дубок. Два подлетка принесли большой двуручный кувшин с родниковой водой. Светозар лил прохладную влагу в теплую рыхлую землю и говорил, словно беседовал с Велимиром.

– Прими, отец, сей юный саженец, поддержи его силою своею, которая ныне с силой Матери нашей Сырой-Земли едина. Пусть он потянется вверх к ярому солнцу, укрепится и зашелестит тенистою кроной. Пусть поселятся на его ветках птицы вешние и будут петь тебе радостно. А мы, живущие, будем приходить к тебе и к Дубу твоему, чтобы вместе творить дела праведные и суды вершить справедливые.

И лилась холодная вода в теплую землю, и укреплялись корни, и расправлялись молодые листья, подставляя зеленые ладони свету Хорса и животворящему дыханию Даждьбога.

Затем Светозар воздел руки к небу и сотворил молитву богам Света:

– Славим тебя, Даждьбоже! Будь нашим Покровителем и Заступником! Ты плодоносишь на полях и даешь траву для скота, и во все дни преумножаешь наши стада и множишь зерна жита, чтоб сотворять медовуху и начинать бога Света славить – Сурожа, когда он одолеет зиму и повернет на лето.

Славим Огнебога-Семаргла, грызущего дерево и солому и развевающего огненные кудри утром, днем и вечером. Благодарим его за сотворение еды и питья! Его единого мы сохраняем в пепле, а потом раздуваем, чтобы горело…[31]31
  Велесова книга, дощ. 31.


[Закрыть]

Слава Перуну громоразящему! Слава Купале пречистому! Слава Хорсу златорунному! Слава богам нашим!

Слава! – повторяли за Светозаром люди.

Многим показалось, что во время молитвы от рук молодого волхва потянулись вверх трепещущие голубоватые нити, и они поняли, что это – знак богов, благословляющих нового избранника.

Накрыли столы для стравы. Ивица подошла к Светозару, задумчиво стоящему у подножия свежего кургана. Как это часто случалось между ними, они ничего не сказали друг другу, молодая жена только тронула его за руку. Взглянув на нее, Светозар просветлел лицом, кивнул, пожал ее руку и пошел к столам.

У кургана остались два глубоких следа, как будто человек, стоявший здесь, держал на плечах неимоверную тяжесть.

Дед Славута, который был старейшиной, поднялся и сказал:

– Благую смерть послали боги отцу Велимиру. Пусть же и нас не минет милость богов наших. Будем три дня править тризну сему старцу великому, сурицу пить хмельную и песни петь перед курганом его. А юноши будут бороться, удалую силу показывать, чтоб отец Велимир, на нас сверху глядя, порадовался…

Так достойно проводили отца Велимира в мир иной. А молодой Светозар Яромирович был провозглашен новым волхвом.

Лето 1024

Много лет минуло с той поры, как переселились кияне в полуночные леса, обжились на новом месте. Детишки же, что народились здесь, уже считали его своим, потому что другого не ведали. Как и полагается волхву, Светозар помогал людям, лечил домашних животных, учил детишек читать древние грамоты и чтить богов славянских, а юношей делу ратному, без которого никак не выжить честным людям в годину лихую, что тучей черной на русскую землю надвинулась. Шли к нему люди за советом, что в сем году лепше посеять и когда, будет ли дождливым лето или сушь одолеет. Кто-то близкого потерял, кто-то в дальний путь собрался и хотел знать, сложится ли дорога удачной, а ежели нет, то как лихо с пути убрать. Иногда случалось, что волхв Светозар и сам надевал облачение воинское и шел с соплеменниками боронить землю, родной ставшую. Много было вопросов и бед у людей, с ними шли они к волхву Светозару, а Ивица была ему надежной помощницей во всех делах. Потом сыновья подросли и дочери, помалу трудную науку волховскую у отца с матерью перенимать стали, да помогать в деле непростом. Незаметно за делами мирными и бранными пробежали годы, седина виски волхва Светозара посеребрила, а у старшего Мечислава и жены его Русавы сынок народился, которого, по древней традиции, в честь деда Светозаром назвали. Светозаром Мечиславовичем.

Хоть и жили в глуши лесной бывшие беглецы из земли Киевской, но приезжающие с товарами, либо к волхву с бедами приходящие, приносили вести о том, как ныне живет Русь-матушка, да что деется в Киеве, Ладоге, Новгороде и Плескове, Ростове, Белоозере, Муроме, в других градах великих и малых. Не стало князя Владимира, но проросли многочисленные семена, оставленные им, – дети и внуки, кои едины в одном – утверждении княжеского престола с помощью христианских пресвитеров и преследовании старой веры.

«Отчего раньше христианские проповедники, а также люди других верований, приходили на Русь, строили здесь свои храмы, молились своим богам, и никто их не притеснял и не убивал, – размышлял Светозар. – Не было в том нужды, ибо крепко держались русичи за веру свою, так что и иноземцы почитали богов славянских, и в своих землях дозволяли ставить славянские храмы, чтоб купцы русские и посланники в них помолиться могли. Отчего ж ослабела вера отцовская, и что случилось бы, не прими Русь христианства? Князь Владимир вначале хотел принять магометанство, но великолепие и богатство византийских обрядов сразили его. А какова была бы Русь в ином случае, так же умылась бы кровью детей своих?»

Что-то подсказывало Светозару, что не будь христианства или какой другой веры, кровь все равно лилась бы, и причиной этому было нечто иное…

Перед внутренним взором вдруг всплыл тот киевский храм Перуна с огромным изукрашенным идолом и жертвенным камнем, где приносились человеческие жертвоприношения. Вот и ответ: не будь иной веры, вместо христианских церквей на Руси стали бы вырастать подобные уродливые храмы Перуна, Даждьбога, Велеса, и на их жертвенные камни лилась бы кровь все тех же русичей, не терпящих насилия и рабства и восстающих против власти княжеской и боярской, ибо не Сварог и Световид боги их, а Власть и Злато. Только очень уж неудобными оказались славянские кумиры – каменные да деревянные, просто сработанные – не было в них никакого величия, не подходили им жемчуга с самоцветами. А волхвы славянские и вовсе оказались несговорчивыми, не хотели освящать княжескую власть и князю служить, а только богам своим, да еще норовили князьям да боярам на их неправые дела указывать. Потому и стал возводить Владимир византийские храмы, везти от греков дары и изваяния злато-серебряные, в парчу и шелка убранные, дорогими каменьями усыпанные. И служителей византийских навез, что ему не перечили, улыбались, кланялись и бога христианского расхваливали, который византийским императорам покровительствует и Ромею великой державой сделал, обещая, что и Русь такой же станет. А князь Владимир, приняв христианство, василевсам святым уподобится и спасет душу свою многогрешную, в распутстве погрязшую. Рекут, что давали они лицезреть князю ту же картину Страшного Суда с Раем и Адом, какую его бабке Ольге показывали. И как она убоялась предстоящих мук, так и Владимира настолько впечатлила картина райского блаженства для праведников и ужасов Аида, ожидающих грешных, что подвигла его на принятие греческой веры. Веры, которая давала невиданную доселе власть – безграничную и безнаказанную!

Уж девять лет, как помер креститель Руси князь Владимир. А сыновья его друг дружку за престол отцовский грызут. Святополк убил Бориса, Глеба и Святослава, привел печенегов и воевал с Ярославом, но одолел Ярослав и сел править в Киеве и Новгороде. Тогда Брячислав, сын брата Изяслава, захватил Новгород, и пришлось отбивать у него людей и добро. Потом брат Мечислав взял хазар и койсогов и пошел на Киев из Тьмуторокани. Не приняли его кияне, и он сел в Чернигове, но оком на престол киевский все косит.

Слушая те вести от купцов да прохожих, печалились переселенцы, утешаясь лишь тем, что далече ныне от градов больших в тиши лесной обитали по тем Поконам Чистоты и Прави, по коим их предки жили.

Вот и нынче послышались голоса, и вскоре к дому волхва подошли два незнакомых мужа в сопровождении местного отрока.

– Вот, отче Светозар, к тебе, – кивнул в сторону незнакомцев отрок.

Мужики, оказалось, едут из Нова-града, где о волхве Светозаре многим ведомо. А едут они в Суздаль-град, где горе злое приспело, недород великий и голод. Люди по Волге идут аж в землю Булгарскую, чтоб жита выменять. А купцы да княжьи люди, да бабы их обилье прячут, зерно и припасы разные под замком держат, народ морят, уже детки помирать начали.

– Князю да его дружине до нас дела нету, – хмуро рек старший из мужиков, – лихого люда развелось, по дорогам опасно ездить стало.

– Потому мы припасов, каких смогли, собрали, вооружились и едем родичам своим в горе помочь. – Старший из новгородцев, склонившись ближе к Светозару, заговорил, понизив голос почти до шепота. – Средь народа слух пошел, что все беды из-за того, что чужую веру мы приняли. Вот и стали люди в отчаянии попинов греческих изгонять, а некоторых и вовсе порешили, церквушки их палят, глаголят, в черных кудесниках сила чернобожья, и потому не будет ладу, пока не изгоним всех.

– Слыхали мы, будто решили волхвы собраться в Суздали на сход свой. На том сходе и поразмыслить, как людское горе одолеть, Русь от чужестранных жрецов избавить, Вече восстановить и князю, как в старину бывало, Наряд дать, что ему делать да как, чтоб не гибла земля славянская в междоусобицах братоубийственных. Чтобы князь с Вече народным советовался, а не с попинами греческими.

– Ведают о тебе, отче Светозар, и просят прибыть на Сход, – добавил тот, что помладше.

– Говорите, народ церкви христианские жечь начал и попинов изгонять да бить? – задумчиво спросил волхв, глядя перед собой.

– Так, отче, попины сии твердят, что власть всякая да от Бога, а потому супротив нее идти грех смертный, – горько ответил старший.

– А волхвов народ уважает, – взволнованно заговорил молодой, – они слово только молвят, и пойдут люди.

Все замолчали, молчал и волхв.

– Значит, теперь детей своих спасать, а татей, припасы хоронящих, наказывать, грех есть? – мрачно промолвил Светозар. Мечислав не глядел на отца, но чувствовал, сколько боли в его голосе.

– Добре, братья новгородцы, я еду с вами! – молвил он. – Скажи матери, пусть соберет мне, что нужно, в дорогу, – обратился к сыну.

– Нам в дорогу, отец, – таким же решительным тоном молвил Мечислав, – я с тобой еду! – и пошел выполнять просьбу отца.

– Светозарушка, что ты задумал, не уезжай, ведаешь ведь, что с волхвами нынче княжеские да церковные суды творят, ведь жизни не просто лишают, а люто, зверски пытают прежде. Зачем сына берешь, Светозарушке малому всего три лета исполнилось, – заливалась тихими слезами на широкой груди мужа Ивица.

– Прости, Ладушка, сама знаешь, не могу отказать я людям, кои помощи просят. А сыну я не указчик, взрослый он, сам уже отец, – мягко возразил Светозар, поглаживая волосы любимой. – С тобой младшие остаются. Не рви мое сердце, прошу, я ведь люблю тебя, будто и нет за плечами многих лет, трудных, но счастливых, люблю, Ивушка!

А за стеною рыдала, цепко обхватив мужа за плечи, Русава.

Две больших змеи – серая и черная – выползли на шершавый холодный камень. Черная свивалась кольцами, шипела и нервно била хвостом. Тут Ярослав увидел, что серая-то не змея вовсе, а ужик, и подивился, ведь не бывает такого, чтоб змея с ужом вместе были. Он пристальней пригляделся к гадам, и вдруг почуял себя в теле ужа, а рассерженный черный змей тоже был ему знаком, но кто именно, не мог вспомнить.

Ярослав проснулся, поеживаясь от холода. Пуховая перина, которой он был укрыт, сползла. Княжеский спальник тут же поспешил к хозяину с ковшом клюквенного морса и, дождавшись, когда тот отопьет, осторожно молвил:

– Епископ тебя, княже, давно дожидается, бает, дело у него неотложное…

«Неотложное… небось опять деньги клянчить начнет, с утра покоя нет», – недовольно подумал Ярослав, запахивая озябшее тело в мягкий бухарский халат.

– Ладно, зови, – махнул он рукой.

Когда епископ вошел, и от большого волнения стал говорить быстро, путая греческие и русские звуки, отчего речь его изукрасилась шипящими, князь невольно улыбнулся своей догадке: вот тебе и черный змей, сон-то в руку…

– Бьеда, князь, большшой бьеда!..

– Какая еще беда, Святополк, что ли, воскрес? Так он вроде еще четыре лета тому, как помер в Ляшской земле… Может, племяш Брячислав восстал, или брат Мстислав опять на меня исполчился? – Ярослав прошелся, прихрамывая, взад-вперед по опочивальне и остановился напротив высокой черной фигуры верховного священника, глядя на него снизу вверх.

– Хуше, соффсем хуше, – шипел епископ, – в Суздале шернь сошгла храм боший! – он что-то быстро сказал по-гречески своему прислужнику, и два чернеца бережно ввели завернутого в плащ человека с синяками и подпалинами на челе. Чернецы распахнули плащ на несчастном, открыв изодранную рясу с прожженными насквозь дырами во многих местах. Руки и чресла пастыря тоже были изодраны в кровь, даже креста на нем не было.

– Вот, княше, отец Ананий, едфа шиф остался… а другой, отец Арсений, погибоше!

– Я чрез окно малое сумеша вылезти, коли храм заполыхаша жарким полымям, – всхлипнул священник, – а Арсений не сумеша, дороден бысть, – горестно опустил очи долу несчастный.

– Ну, не велика беда, – махнул рукой князь. – Народец от голода чудит и ярится, а церквушку мы новую поставим, еще краше прежней.

– Ох, пресветлый княше, фласть твоя на церкфи, яко на столпах протчшных зишдится. Не церкофь сошгли, а один из тех столпов! Ибо токмо церкофь и пастыри ея народец учат, яко князь богом над ны постафлен, – он указал рукой на несчастного Анания. – Народишко же, волхвами подстрекаемый, уже фоорушается и дворы богатых купцофф да горошан знатных потрошит, припасы забирает и промеш голодающе делит, – шипел епископ с такой внутренней силой, что и в теплом халате князя пробил озноб.

«Умеет, чертов змей, красно сказать, – мелькнула мысль. – А волхвы в самом деле знают, как народ смутить. Коль так дальше пойдет, то они и Вече скоро объявят, – подумал про себя Ярослав, – надобно поскорее вольность сию пресечь».

Слух о том, что в Суздаль прибыли волхвы, мигом облетела град, и он загудел, зашевелился.

– Волхвы, они ведь насквозь зрят, и от взгляда их ничего сокрыться не может, – взволновано шептались горожане, передавая новость из уст в уста.

– Эти найдут, от волхва ничего не утаишь, ни мысли, ни зерна, – соглашались собеседники, постепенно переставая шептаться и переходя на разговор в полный голос. В изнуренных голодом людях затеплилась, все более разгораясь, надежда, а самые решительные, вооружившись, присоединялись к тем, что уже собрались вокруг кудесников.

– Коль народ сам черных жрецов византийских бить принялся, – молвил один из волхвов, – то мы тому поспособствовать обязаны и возвращать людей к богам славянским исконным.

– Эге, брат, – возразил старый кудесник, – а на защиту их дружина княжеская поспешит, так что нам, с той дружиной воевать, снова кровь людскую лить?

– Значит, надо князя самого просветить, что все беды наши от веры чужой, оттого, что не земле-Матушке да небу-Сварогу родному, а богу чужеродному русы почести ныне воздают.

– Дружину свою создавать надобно, – предложил кто-то, – чтобы супротив княжеских наймитов постоять могла, с окрестных земель русских люди подтянутся.

– Нет, – возразил старый волхв, – крови и без того течет по земле нашей довольно. Давайте в граде наведем порядок, как исстари делалось в годы лихие. Поделим припасы меж всеми нуждающимися, за порядком в граде и за его пределами ополченцев из люда суздальского следить поставим, чтоб лад был, тогда и князь, на тот порядок глядя, с нами беседу поведет.

Собрали волхвы народ на площади торговой и предложили избрать старших на каждом городском конце, а в подчинение дать им крепких горожан, чтоб порядок держали, лихих людей ловили, и припасы по совести делили промеж страждущих. Гудел град, будто улей встревоженный. Волокли ополченцы на суд народный татей, коих схватили за грабежом подлым, а также черноризцев и людей княжьих, припасы укрывающих. Тут же волхвы вместе с народом суд вершили, споры решали, обозы снаряжали в Булгарию Волжскую за съестными припасами. Бурлил Суздаль, клокотал, мальчишки воробьями шустро кругом поспевали, про все ведали, во всяком деле участвовать норовили.

Князь Ярослав во главе своей дружины спешил к мятежному граду Суздалю.

Впереди показался обоз из десятка телег.

– Кто такие, куда путь держите? – строго окликнул обозников сотник передового княжеского отряда.

– Суздальцы мы, – ответил крепкий старик в небогатой одежде, – домой возвращаемся.

– Волхвы среди вас есть? – снова спросил сотник, подозрительно глядя на старика.

– Нет, – коротко ответил старый обозник, сдвигая на глаза шапку.

– Обыскать! – приказал сотник и двинулся далее.

Узнав о приближении княжеской дружины, волхвы велели отпору ей не чинить. Ведь не супротив князя поднялся люд, а против чужестранных жрецов-черноризцев, против людей вороватых да купцов, что от жадности своей не желали поделиться с умирающими от голода. Надеялись люди, что поймет их князь и поступит по справедливости.

Но княжьи дружинники, войдя в град, никого не стали выслушивать, а сразу принялись карать и вязать волхвов и всех, кто был с ними. То тут, то там вспыхивали схватки. А вокруг града рыскали разъезды, перенимая тех, кто намеревался ускользнуть.

Железной рукой наводил князь прежний порядок в граде.

На Светозара с сыном и старого седобородого волхва набросились прямо на улице. Четверо вооруженных мужиков, что находились подле, бросились в сечу с дружинниками, крича волхвам:

– Уходите, скорее, дворами!

– Беги, Мечислав, – крикнул Светозар, выхватывая топор из-за пояса. Но сын только мотнул головой и стал рядом с отцом…

Они стояли на грязном, истоптанном конскими копытами дворе со скрученными за спиной руками, избитые, в изодранной одежде – семь волхвов из тех, кто не успел уйти, а на крыльце, укрытом брошенной на него шубой и превращенном в походный трон, сидел строгий Ярослав.