Читать книгу "Деревянная книга"

– Среди моих знакомых есть люди разных убеждений: христиане, мусульмане, язычники, атеисты, эзотерики, – все они искренне верят во Христа, Мировой Разум, в различные ипостаси Бога или Человека, в Истину или Судьбу. В принципе веротерпимость зависит не столько от объекта поклонения, сколько от интеллекта. Немало таких людей, кто соблюдает лишь внешнюю форму культа, и именно они громче других твердят о правильности своей веры, охаивая прочие. Однако последние примеры нашей истории наглядно показали, насколько легко такие люди меняют свои убеждения на прямо противоположные, начиная огульно отрицать то, чему еще вчера так рьяно поклонялись…

Вячеслав и Галина Францевна посидели в молчании.

Мимо по брусчатке мерно процокали две гнедые ухоженные лошади. На них восседали полицейские – мужчина и женщина. Подъехав к ратуше, они спешились, и мужчина обратился к возлежавшим на ступенях местным «бомжам». По доносившимся обрывкам слов Чумаков понял, что блюститель порядка убеждал «загорающих на солнышке» надеть рубахи и поискать другое место для отдыха.

Наконец, «курортники» нехотя поднялись и нетвердой походкой прошествовали мимо столиков. В этот момент один из них на чистейшем русском, да еще с гнусавинкой, как обычно говорят наркоманы, сказал:

– Слышь, ты не прав… Я точно знаю, что по-немецки «хальт» значит «стоять…»

Чумаков едва не присвистнул. Вот это да! В самом центре Европы, на стыке трех границ наши бомжи загорают, сняв рубахи, на ступеньках городской ратуши. Как быстро все меняется! И освещенный солнцем величественный собор вдруг стал похожим на островерхую скалу с расщелинами и провалами. Скалу в море Времени, к подножию которой последние штормы прибили хрупкие осколки еще недавно такой могучей страны: всех этих бомжей, проституток, купцов подержанных авто и просто эмигрантов, вернее, репатриантов из Сибири, Украины, Казахстана, которые по документам числились немцами, хотя давно уже пропитались духом земли, на которой родились, и где жили их отцы и деды. Здесь они заново учат такой трудный для них «родной» немецкий язык, привыкают жить в другой стране с непривычными условиями и чужим менталитетом, и многие только теперь начинают понимать, как трудно, когда болит душа. Хотя встречал здесь Чумаков и совершенно иных «новых русских», которые прекрасно владели языком, открывали фирмы, покупали дома и приезжали в Германию, как домой. Бизнес диктовал свои законы, и молодые «эсэнгэшные» буржуа стремились захватить рынки и сферы влияния.

От этих мыслей Чумакову стало неуютно, накатила острая тоска по дому, как будто он не был там целый год. Еще раз окинул взором старую площадь, залитую щедрым солнцем, людей, сидящих за столиками кафе.

«Собственно, с чего это я ударился в хандру? – одернул себя. – «Из худших выбирались передряг». Выдюжим и на этот раз!»

– Ну вот, отдохнули, – сказала, поднимаясь, Галина Францевна, – думаю, нам пора возвращаться.

Вечером, как и накануне, Чумаков занялся просмотром архива Миролюбова.

А на следующий день он уже уезжал. С утра они еще сходили в нотариальную контору, где Галина Францевна познакомила Чумакова со своим нотариусом – пожилым аккуратным немцем.

– Я хочу дать вот этому молодому человеку и его супруге разрешение на издание трудов моего мужа…

Услышав, откуда прибыл посетитель, нотариус оживился:

– О! Я помню Россию! У меня вот здесь, – он похлопал по левому бедру, – до сих пор сидит русская пуля!

Казалось, он этим даже гордился. Документы были составлены очень быстро.

Дома – прощальный обед и сбор вещей. Собрав ненужные обертки, Чумаков спросил, куда их выбросить.

– Выбросить? Что вы, это же бумага! Леса нужно беречь! – Галина Францевна аккуратно разгладила каждый листок и сложила в стопку. – Я потом сдам, и они пойдут на переработку.

Когда Чумаков укладывал сумку, раздался привычный стук, и вошла Галина Францевна. В раскрытой ладони она держала бусы из оригинальных мелких камешков и брошь в виде ящерицы, которая была выполнена так изящно, что, казалось, ее грациозная головка вот-вот шевельнется и взглянет блестящими глазками. Вторая брошь была в виде раскрывшейся розы.

– Вот, возьмите, пожалуйста, это подарок для вашей супруги. Вещи недорогие, но пусть останутся на память… Мне очень хочется, чтобы в следующий раз вы приехали вместе.

Чумаков поблагодарил, искренне тронутый заботой и гостеприимством. Перед выходом посидели «на дорожку» – еще один из неукоснительно соблюдаемых русских обычаев.

Подняв увесистую сумку с подаренными фрау Миролюбовой книгами ее мужа, спустились вниз, где их уже поджидал бежевый «Мерседес» – такси, и минут через семь вышли у вокзала.

Прощались с Галиной Францевной так, словно были знакомы не три дня, а три года. Троекратно поцеловав Чумакова и смахивая набегающую слезу, она не хотела уходить, пока не отправится поезд. Вячеслав Михайлович, стоя в тамбуре, уговаривал ее идти, не натруживать больную ногу, но она и слушать не хотела.

Мягко, почти незаметно тронулся состав, и хрупкая фигурка Галины Францевны, машущей вслед поезду под начавшим моросить мелким дождиком, стала быстро удаляться и исчезла совсем.

Чумаков сел у окна, где пейзажи «побежали» в обратном направлении. Только считанные дни тому назад он стремился, преодолевая преграды, добраться до неизвестного Аахена, переживал, волновался. И вот он уже на пути домой, и теперь другое желание полностью овладевает им: поскорее вернуться в родной город, в свою квартиру, обнять Лиду, рассказать ей все мысли, наблюдения, ощущения. То, что еще недавно было грядущим, перешло в воспоминания. Так вращается Сварожье Коло: вечно и непрерывно перетекая из одного состояния в другое. Все в этом мире связано и переплетено, едино и множественно.

Домой Чумаков приехал рано утром. Тихонько открыл дверь своим ключом, и… Лида повисла у него на шее.

– А я как предчувствовала! Только вчера от мамы приехала, кое-что приготовила, – щебетала она, мотаясь по кухне.

Вячеслав, умывшись с дороги, еще раз крепко обнял и поцеловал жену.

– Как ты тут без меня, солнышко? Я жутко соскучился! Как себя чувствуешь?

– Я тоже соскучилась, очень! – прижалась она к плечу. – А чувствую себя нормально, – Лида провела рукой по округлому животу, – все хорошо. Ты-то как съездил? Давай, ешь скорее и рассказывай, мне не терпится!

Сообщив, что задание «центра» успешно выполнено: с Галиной Францевной налажен контакт, получено разрешение на публикацию и привезены остальные книги Миролюбова, Чумаков после завтрака стал рассказывать и показывать все более подробно.

Лида просматривала записи, листала книги, восхищалась подарками Галины Францевны, тут же примеряла бусы и брошки.

– Воистину героическая женщина! – делился впечатлениями Вячеслав. – И хотя она не знает русского языка, родилась и выросла в Европе, у меня сложилось впечатление, что она значительно больше русский – по своей душе – человек, нежели сам Миролюбов.

– Может, он потому и не учил ее языку, что подспудно боялся лишиться ореола гения всех времен и народов, каким она его представляла? – предположила Лида.

– Может быть, – ответил Чумаков.

– Ну, а как архивы, ты их видел? – нетерпеливо забрасывала она мужа вопросами.

– Видел. И картины Изенбека, и архивы Миролюбова – забитый доверху шкаф. К сожалению, было мало времени, чтобы все пересмотреть. Но Василь Скрипник еще в семидесятые годы разобрал весь архив Миролюбова, каждый листок прошел через его руки. Он обнаружил ранее не публиковавшиеся тексты и отрывки из «дощечек» и воспроизвел их фотокопии в специальном издании, я привез его. Скрипник знал, что искать, поэтому каких-либо важных документов относительно древних текстов там не осталось. Может быть, что-то есть в американских архивах Куренкова или протоиерея Ляшевского, которым Миролюбов посылал копии дощечек. А почти все, написанное Миролюбовым, уже издано Галиной Францевной. Но остается широчайшее поле деятельности в области исследований. Ведь кроме «Велесовой книги», людям больше ничего не известно. А у Миролюбова есть еще двухтомное «Сказание о Святославе». Есть интереснейшие «Сказы Захарихи», которые он якобы слышал из уст старых людей на родине. Все это требует детальнейшего изучения, что за материалы, откуда и прочее, как и сама личность Миролюбова. Знаешь, что меня смущает?

– Что? – округлила глаза Лида. Она всегда делала так, когда была чем-то очень увлечена или заинтересована.

– То, как Миролюбов отзывался об Изенбеке. Он низводил его до уровня горького пьяницы, который совершенно не интересовался дощечками и к тому же плохо говорил по-русски. Во-первых, мог ли человек, понимавший ценность дощечек, вытащивший их из пожара Гражданской войны и провезший через всю Европу затем бросить в углу и «не интересоваться»? Во-вторых, мог ли человек, чрезмерно пристрастный к алкоголю и кокаину, работать на известнейшей ковровой фабрике «Тапи», иметь художественную мастерскую и пополнять ее новыми картинами? В-третьих, логично ли утверждение, что человек, родившийся в Петербурге, получивший там два высших образования, сын офицера Российского Флота, сам морской офицер, художник, и плохо говорил по-русски?! Расчет, видимо, был на то, что Изенбек давно умер, а в эмиграции о его прошлом ничего не знали. Теперь все проявляется в ином свете. Поэтому каждое слово Юрия Петровича нужно перепроверять фактами. Многие его утверждения столь противоречивы…

– Да-да, – согласилась Лида, – а что он говорит по поводу исчезновения дощечек?

– Пропаже дощечек он дает в разное время различные объяснения. Это я вычитал из его книг и писем. Вначале говорит, что домовладелец, имевший ключ от квартиры Изенбека, видимо, использовал дощечки для растопки плиты… Вспомни, когда умер Изенбек? В августе. Какая печь топится в жару, летом? Потом Миролюбов объясняет, что часть картин и дощечки были изъяты немецкими спецслужбами «Аненэрбе» – «Наследие предков». Затем говорит о том, что квартира художника подверглась варварскому разграблению, в результате чего исчезло три четверти картин Изенбека и дощечки. Кстати, я спрашивал фрау Миролюбову, она о краже картин ничего не знает. А о дощечках вообще говорить не хочет, впечатление такое, что ей неприятно само воспоминание о них.

– Может быть… – Лида запнулась, – может, это связано с личностью Миролюбова, его каким-то неблаговидным поступком? Может, он сам уничтожил дощечки или продал их?

– Кто знает, – потер лоб Вячеслав, – Миролюбов – человек загадочный…

– Что же будем делать с романом? – грустно вздохнула Лида. – Мы хотели написать обо всем так, как видим и чувствуем. Это значит: сказать правду, и про Миролюбова тоже… Но Галина Францевна живет ради увековечивания его памяти, ради светлого идеала, кем был для нее Юрий Петрович. И если она прочтет или от кого-то услышит… Выходит, это как раз тот случай, когда по этическим нормам мы должны сохранять молчание?

– Я считаю, – после долгой паузы произнес Вячеслав, – мы должны писать так, как думаем.

– Но так же…

Чумаков улыбнулся.

– Ну, не будь Миролюбова, мы, возможно, так никогда и не узнали бы об уникальных «Дощечках Изенбека» и прочих вещах. В этом его заслуга несомненна. И потом, мы ведь пишем художественное произведение. Конечно, кое-что заимствуем из реальности, но наши литературные персонажи – не портреты конкретных людей. Мы излагаем версию, которая является лишь одной из множества вариантов развития событий тех дней… К тому же мы должны воздать должное незаслуженно приниженной личности Изенбека, которая, в сущности, выходит во всей этой истории на первый план. Каждый, между прочим, имеет право на свою точку видения…

– Согласна, ну и хитрец же ты! – Лида, смеясь, растрепала мужу волосы.

Они говорили, обедали, опять говорили, пока в комнате не сгустились сумерки. Лида взглянула в окно и всплеснула руками.

– Ой, Слава, на улице уже темно, мы с тобой проговорили весь день и не заметили! А ему, – она опустила глаза на живот, – нужен свежий воздух…

– Все-все, извини! Уже собираюсь! – с готовностью откликнулся Вячеслав. – Как справедливо отмечают твои собратья-медики: моцион перед сном – отличная штука!

Они вышли на улицу. Прохладный ночной воздух приятно освежил лица.

– Куда направимся, мадмуазель?

– Хороша мадмуазель с таким животом, – засмеялась Лида. – Давай, пройдемся к парку.

– Для меня, Лидок, ты всегда будешь «мадмуазель», я и себя зрелым мужчиной пока не считаю. А в сравнении с Вечностью можно сказать, что мы с тобой еще мальчик и девочка, бредущие в неизвестность под звездным пологом ночи. Красиво сказал, а?

– Слава, как ты думаешь, Светозар, Велимир, Мечислав и другие образы из твоих видений – они реальны? Я имею в виду, они действительно могли существовать когда-то? – задумчиво спросила Лида.

– Трудные вопросы задаете, мадмуазель, – отвечал Вячеслав. – Может, мы все это с тобой нафантазировали. А может, в самом деле, установили какие-то непознанные связи с прошлым…

– Я вот думаю, насколько… – начала Лида.

– Насколько правдивыми получились эти персонажи? – договорил Вячеслав.

– Опять ты не даешь мне закончить мысль, – слегка обиделась Лида.

– Виноват, извини! – Вячеслав в знак примирения поцеловал жену в плечо. – Прости, больше не буду «выскакивать».

– В последний раз, больной, поверим вашему обещанию, – с напускной официальностью произнесла Лида, – хотя вы все равно врете…

Вячеслав с чувством глубочайшей вины вздохнул и тихо ответил:

– Конечно, вру, доктор. Я неисправимый пациент…

Оба прыснули со смеху.

– Мне кажется, – вернулась Лида к прерванной мысли, – что тысячу раз правы Ричард Бах, Иван Ефремов и другие писатели-мыслители в том, что ничто не случайно, и между различными явлениями всегда есть тончайшая взаимосвязь…

– То, что наши пращуры именовали Сварожьими законами, законами Прави, – вставил Вячеслав, забыв о только что данном обещании.

Лида приложила палец к его губам.

– И наверное, не случайно, – продолжила она, – что для осмысления нынешних событий и понимания настоящего, мы почувствовали необходимость «нырнуть» во времена крещения Руси, а оттуда – еще глубже…

– И, наверное, не случайно, – подхватил Вячеслав, – появились именно эти образы. Первыми – старец и мальчик на поляне в лесу, затем остальные.

– А битва Святослава с норманнами? – добавила Лида. – Она ведь написалась у тебя на одном дыхании, как и посвящение Светозара в воины, и праздник Купалы, и Древо Жизни.

– Ты права. Иногда возникают моменты, когда раздвигается пелена времен, и ты не просто видишь картину, а как бы участвуешь в ней изнутри, буквально на себе ощущаешь происходящие события. Тут идут такие подробности, которых и в мыслях никогда не имел. Знаешь, на что это похоже?

– На то, как палеонтологи восстанавливают по останкам реальные образы древних животных? – на сей раз, угадала Лида.

– Да. Только я вот еще о чем подумал, Лидок, а не существует ли возможности подобной реконструкции по астральному скелету.

– Что ты имеешь в виду?

– Вспомни методику Сафонова по воссозданию астральных двойников. Основное, что для этого требуется: уловить сущность человека, животного или даже предмета, найти, почувствовать его «несущую конструкцию», его «скелет». И тогда начинают, словно сами собой «притекать» подробности: черты лица, детали одежды, особенности поведения, прочие характерные детали. По-моему, то же самое происходит у художников, поэтов, писателей, вообще у творческих людей. Когда им удается ухватить суть, то сами потом удивляются, как персонаж начинает «строить» сам себя: подсказывать внешность, привычки, особенности речи. Кисть художника «схватывает» нужные сочетания красок, а резец мастера едва поспевает за озарением мысли. Не произошло ли подобное и у нас? Светозар и Ивица, баба Ганна и дед Славута, Велимир и Мечислав – плод ли это творческого воображения или мы смогли, уловив сущности, извлечь образы реального прошлого?

– Постой, постой… – остановила Лида Вячеслава, сжав его руку, чтобы справиться с объемом нахлынувших мыслей. – Значит, как по скелету восстанавливают ископаемого динозавра, так по астральной конструкции можно воссоздать облик реальных людей? Но ведь у палеонтологов есть конкретные скелеты и научная методика, а тут что?

– Точно такая же наука, Лидок. Анализ и синтез отдельных деталей, каких-то штрихов, событий, поступков, времени, условий, десятков и сотен «косвенных» данных, в результате обработки которых и возникает конкретный образ. Вспомни те моменты, когда написаное казалось нам самим фантазией, а потом ему находились убедительные подтверждения. Да вот, зачем далеко ходить: образы Миролюбова и Изенбека, когда мы о них почти ничего не знали, видели только фотографии и написали так, как подсказывало чутье. А теперь, после моего визита к фрау Миролюбовой, что выяснилось? Есть противоречия?

– Ни одного! – радостно согласилась Лида. – Мы узнали только подробности, которые ярче проявили сделанные нами «наброски». Как ты говоришь, «нарастили мяса на скелет».

– Вот именно. Просто понимание общих закономерностей и объемное мышление – это огромный труд. Сколькому нам пришлось научиться, от скольких по мнению других, материально необходимых вещей, отказаться. По сути, мы с тобой действительно будто живем в ином мире, родная! – Вячеслав обнял жену. – Вокруг развал, инфляция, жестокая проза жизни с одной целью: выжить, заработать на кусок хлеба. А мы как-то выкручиваемся, находим время заниматься тысячелетней историей, читать, писать, размышлять. Все, что мы до сих пор делали, создавалось по движению души, нас увлекало само творчество, процесс открытия, и этим делало счастливыми!

– Может, славянские боги благоволят к нам за то, что мы о них вспомнили? – серьезно спросила Лида. – Сколько было трудных моментов, а прикосновение к этим образам, к этой философии, вливало новые силы. Такое ощущение, что мы набрели на чистый вечный источник, о котором все давно забыли. И так хочется поделиться этим открытием с другими…

Остановившись под высокими тополями, Лида запрокинула голову.

– Слава, мне сейчас показалось, что все это уже было: тихий вечер, звездное небо и мы – у тополей – с ощущением какой-то трепетной тайны. Это было когда-то, очень давно. И теперь мы снова стоим здесь, и листья тихонько шепчут нам о прошлом или, может, о будущем…

– Правда, Лидушка, – отвечал Вячеслав, ближе привлекая жену. – Кажется, что помнишь то, чего не было. Может, это говорит в нас генная память предков, испытавших нечто подобное? А, может, все это произойдет с героями наших книг, о которых мы еще не знаем. Мы обращаемся к древности, открытие которой только начинается. И появляется странное чувство, будто мы стоим у перекрестья дорог, ведущих одновременно и в прошлое, и в грядущее, где происходит захватывающее дух клокотание времен, судеб, человеческих жизней. Вот тебе и звездный перекресток!

– Благодаря твоей поездке, очень многое в этой истории прояснилось. Но остается главный вопрос: куда все-таки девались дощечки? Без этого мы не сможем написать окончание романа.

Вячеслав задумался.

– У меня есть на этот счет кое-какие соображения. Надо будет встретиться с одним человеком. Он может помочь…

Однако нахлынули разные дела, родился ребенок, потом в России случился дефолт, и все страны Содружества в очередной раз ухнули в глубокую яму экономического и политического кризиса.

В общем, прошло пять лет, прежде чем Чумаков смог осуществить давно задуманную поездку в Брюссель. Но для этого понадобилось сначала восстановить давние «концы» в Москве.

Глава девятая. Ка Эм

Странные мы все-таки люди: намаливем, как сейчас говорят, эгрегор чужим богам и народам, а потом удивляемся, что они живут лучше нас.

Ка Эм

Июль, 2001, Москва

Московское утро было сырым и прохладным. Чумаков прохаживался у парка, поглядывая на часы. «А вдруг он уже не бегает по утрам, ведь столько времени прошло. Больше двадцати лет! Если Ка Эму тогда было сорок, то сейчас… за шестьдесят, хм, солидно, хотя для Ка Эма должно быть нормально. Ну что ж, если не дождусь, тогда выйду на него другим путем… Ага, вон кто-то показался на дорожке со стороны парка. Далеко, лица не видно, но очертания фигуры и, главное, амплитуда и манера движения очень похожи…» – После ранения зрение у Чумакова стало далеко не таким острым, как раньше. Но теперь он научился угадывать людей именно по характерным признакам во время движения. Как оказалось, у каждого человека они особенные, не спутаешь, даже когда различаешь только силуэт.

Когда бежавший приблизился, у Чумакова обрадовано екнуло сердце: он, точно! Причем бывший инструктор рукопашного боя был облачен в старый болгарский спортивный костюм черного цвета с красными вставками на рукавах, – точно такой они перед последней тренировкой подарили Ка Эму. И эта деталь словно вернула его в прежнее время. Чумаков почувствовал, как уходит напряжение неопределенности. Бегун, между тем, перешел на шаг и тоже пристально посмотрел на Чумакова. Буквально через минуту лицо его просветлело и, остановившись, он широко раскрыл объятия и заулыбался.

– Дыхание смерти… мм… Слава?

– Так точно, Константин Михайлович, это я!

Они крепко обнялись.

– Пойдем ко мне, все расскажешь. Говорили, что ты погиб, а ты живой, молодец!

Пока поднимались по лестнице на четвертый этаж, Чумаков заметил:

– Знаете, чему я больше всего удивился, когда увидел вас сегодня?

– Догадываюсь. Наверное, тому, что я одет в тот самый костюм, который ваша группа подарила мне незадолго до окончания курса?

Вячеслав на мгновение опешил.

– Каким образом догадались, Константин Михайлович?

Ка Эм достал ключ и начал отпирать дверь квартиры.

– Это просто. У тебя ведь бывают моменты, когда ни с того ни с сего, вдруг вспоминаешь знакомого, которого давно не видел, или фильм, а потом вдруг – раз! – именно этого человека ты встречаешь в ближайшие день-два, или именно тот фильм начинают вновь показывать по телевидению? Заходи, раздевайся, я сейчас душ приму, и мы посидим, чайку попьем. Я пенсионер, мне торопиться некуда.

– Я тоже, – не очень весело усмехнулся Чумаков. И вернулся к начатой теме. – Вы хотите сказать, что к вам пришло такое ощущение, и поэтому сегодня вы надели костюм?

– Именно так, – ответил уже из ванной Ка Эм. – Я долго старался натренировать подобную чувствительность и одновременно разобраться в механизме процесса.

«Так, – подумал про себя Чумаков, – я пришел по адресу. Пожалуй, лучше Ка Эма, мне никто не поможет».

– Почувствовав, что кто-то из вас хочет встретиться со мной, я решил дать своеобразный знак, как бы подтвердить желание контакта, – выйдя из ванной в синем махровом халате, бывший инструктор вытирал почти сплошь седую голову мохнатым полотенцем. – Я использовал костюм наподобие того, как наши предки использовали обереги и амулеты, то есть для концентрации передачи сигнала, а может, в какой-то мере, и для организации пространства в нужном мне направлении.

– Это здорово смыкается с тем, что мы с женой называем «законом целенаправленности».

– Ты женат? И дети есть? Сыну пять лет? Молодец! Что за закон, ну-ка, расскажи! – заинтересовался Ка Эм. Чумаков коротко сформулировал.

– Хм, интересно, очень интересно! – повторил несколько раз Ка Эм, размышляя. – Потом спохватился. – Постой, ты же мне еще не рассказал, почему прошел слух о твоей гибели?

Вячеслав стал рассказывать про бой у заставы. Вначале сухо и сжато, словно в отчете, доложил, как он после ранения и контузии дважды возвращался из небытия. Потом увлекся, и уже подробнее описал видения, которые начали приходить к нему после возвращения с «того света». Как он ощутил себя вначале древним волхвом не то Светозаром, не то Мечиславом, и только потом Чумаковым. О дощечках, древних текстах, их расшифровке и об идее поиска древних уник, бесследно исчезнувших в Брюсселе в 1941 году. О поездке в Аахен. Бывший инструктор спрашивал, уточнял детали, иногда задумывался, видимо, «прокручивая» ситуацию, как он обычно делал это в приемах борьбы. Оба не заметили, как наступил вечер. Только когда стало смеркаться, хозяин вспомнил, что кроме чая, больше ничем не потчевал гостя, и тут же принялся за приготовление обеда-ужина.

– Тебе одному, Слава, не справиться. Нужна помощь наших ребят. Многие из них до сих пор поддерживают со мной связь, так что смогу найти, кого надо. Знаешь, после того, как развалился Союз, а потом и нашей конторе удар сильнейший был нанесен, ребята, в основном, разбрелись, кто куда. Фирмы открыли охранные, коммерцией занялись, кто в советники по безопасности подался к сильным мира сего, кто вообще все бросил и живет тихим пенсионером. Кое-кто спился, иные связались с криминалом или подались в горячие точки, многих уже нет на этом свете. Но братство наше живо несмотря ни на что. Постой! – вдруг вернулся к началу разговора Ка Эм. Чумаков уже снова стал привыкать к манере тренера неожиданно переходить с одной темы на другую. Он знал, что мозг Ка Эма одновременно работал как бы по нескольким программам и подспудно продолжал раскручивать каждую линию в отдельности. – Почему ты считаешь, что остался жив благодаря «Дыханию Смерти»?

Вячеслав прикрыл глаза и мысленно возвратился в те последние мгновения боя, когда, припав к рукояткам пулемета, увидел летящую навстречу стальную смерть. Потом время замедлилось, и ракета неправдоподобно долго летела, ввинчиваясь в тугую плотность, а мимо так же медленно проплывали автоматные пули. Именно эта замедленность времени позволила осуществить единственно правильное для сохранения жизни движение. Он упал, вжавшись туловищем между двух камней. Голова оказалась защищена небольшим выступом скалы. В момент взрыва Чумакова буквально засыпало землей и камнями, посекло спину, ударом камней сломало два ребра и ключицу, контузило голову, тяжело ранило в ногу осколком. И все же жизненно важные органы, как говорят медики, остались целы.

– Чтобы просчитать мозгами то единственно верное движение, при котором я мог остаться жив, нужна, как вы понимаете, суперскорость, которая недоступна даже компьютеру, то есть сработало именно подсознание, мгновенно и точно уведшее меня от гибели. То самое «Дыхание Смерти», которым вы мне порекомендовали заниматься после того, как я рассказал про случай с фалангой. Приближающаяся ракета вызвала почти аналогичные чувства, и тело среагировало мгновенно, потому что оно уже было подготовлено многолетними тренировками. А в самый момент соприкосновения с «дыханием», как вы знаете, тело становится необыкновенно прочным, как бы защищенным невидимой железной рубашкой.

Ка Эм очень внимательно слушал, привычно «обрабатывая» полученную информацию, затем спросил:

– Скажи, Слава, а те видения из древности, которые возникают в твоем сознании, связаны с текстами дощечек или нет?

– Я вижу не только, и даже не столько сюжеты дощечек, сколько людей и события, связанные с ними, то есть, картины идут гораздо шире текстов. Видимо, обстоятельства, которые предшествовали их написанию, необычайно важны! Если не составляют главной сути.

– Интересно, что же все-таки случилось с дощечками? В архивах Миролюбова нет никаких концов?

– Нет, Константин Михайлович, иначе их бы давно использовали. Знаете, какое паломничество идет к Галине Францевне: тут и украинские националисты, начиная еще с господина Скрипника, и оккультисты всякие, и некий господин, представившийся сотрудником российской Академии Наук, и какой-то крутой бизнесмен с украинско-немецкой фамилией, точно не помню. Галина Францевна по наивности думала, что он опубликует труды Миролюбова и дала мне его телефон. Знаете, что сей бизнесмен ответил, когда я позвонил ему по поводу публикации? Он сказал: «Времена сейчас трудные, все мы должны зарабатывать на кусок хлеба». А когда я навел справки, выяснилось, что он занимается торговлей драгметаллами, фирма находится в Германии, состоит в тесных связях с украинским правительством, ездит на последней модели «Мерседеса», имеет не только шикарную квартиру в Киеве, но и трехэтажную дачу в Конче Заспе! Вот вам и «кусок хлеба».

– Хм, драгметаллы, говоришь… Обычно такие фирмы не просто связаны с правительством, а практически выполняют его негласные, иногда весьма щекотливые поручения, скажем, перевод денег и ценностей в иностранные банки, приобретение недвижимости в разных уголках земли на подставных лиц и тому подобное. Да, а что может интересовать такого крутого бизнесмена у фрау Миролюбовой?

– Во-первых, сами дощечки, представьте, если их найдут! Древнейшие славянские письмена дохристианского периода! Им ведь цены нет! А во-вторых, сдается мне, что этот «пан» приглядывается к картинам Изенбека. Их у фрау Миролюбовой еще немало осталось.

– Да, дела. А знаешь, неплохо, если бы картины вернулись. По справедливости, конечно, они должны вернуться на родину Изенбека, в Питер. И если высшим силам будет угодно, так и случится, несмотря на чьи-то частнособственнические денежные интересы, потому что законы Прави отменить или игнорировать невозможно. Хотя мы во многом забыли свои корни и обращаемся в поисках истины к разным религиям и философиям. Странные мы все-таки люди славяне, – хмыкнул Ка Эм, – в своей наивной простоте намаливем, как сейчас говорят, эгрегор чужим богам и народам, а потом удивляемся, что они живут лучше нас.

Чумаков удивленно уставился на Ка Эма.

– Спасибо… Вячеслав Михайлович, – медленно с расстановкой произнес он. И тут же ответил на вопросительно поднявшуюся бровь собеседника. – Вы мне сейчас разъяснили смысл поговорки «простота хуже воровства». Я никак не мог понять, почему «простота» – порок. Ну, легковерен человек, не хватает звезд с неба, почему его наивность хуже воровства? А сейчас дошло: здесь под «простотой» понимается слепая вера в чужие авторитеты и нежелание мыслить самому. А последствия этой «мозговой лени» могут быть действительно трагическими. Вот почему одним из основных законов наших предков было именно познание, то есть понимание принципов работы Вселенной.

Ка Эм в свою очередь пристально посмотрел на Вячеслава и заметил:

– А у тебя глаза сияют, как будто внутри горит особый огонь. По преданиям, такие глаза были у волхвов.

– Удивительно, Константин Михайлович, но вы не первый говорите мне насчет глаз. Недавно я ехал по делам, и получилось так, что возвращался назад в том же вагоне трамвая. И когда сунул руку в карман, чтобы показать свое инвалидное удостоверение, девушка-кондуктор меня остановила, сказав, что запомнила. Признаться, я был порядком обескуражен, так как моя внешность никогда не бросалась в глаза. Может, что-то с одеждой? Оглядел себя – порядок. В чем же дело? Вы понимаете, Константин Михайлович, насколько я как бывший «конторщик» был заинтригован. И когда кондуктор проходила мимо, спросил: «Чем же я выделяюсь, что так сразу вам запомнился?» Она ответила: «Глазами. Они у вас светятся». А почему у волхвов светились глаза?