Читать книгу "Деревянная книга"

Глава восьмая. Галина Францевна

Мне нравится русский обычай называть людей по имени-отчеству, – это ведь память о родителях, жаль, что у нас так не принято. Мое имя Иоганна, по-французски Жанна, но знакомые – из славян – называют меня Галина Францевна…

Фрау Миролюбова

Август, 1996. Аахен

Купив билет на брюссельский поезд, проходящий через Аахен, Чумаков позвонил фрау Миролюбовой. Та ответила, что встретит его на вокзале.

– Я буду в светлом плаще, на голове – соломенная шляпка, а в руках буду держать книгу стихов моего мужа «Родина-Мать».

Вячеслав в очередной раз поразился ясности речи и четкости формулировок этой глубоко пожилой женщины.

В то время ей было восемьдесят восемь лет.

Никогда, даже в самых буйных фантазиях, он не мог вообразить, что однажды вернется в эти места в качестве исследователя древнеславянской истории и что Брюссель будет интересовать его, не как резиденция стран НАТО, а как город, в котором жили русские эмигранты Изенбек и Миролюбов, причастные к тайне старинных славянских «дощечек».

– Сколько времени ехать от Аахена до Брюсселя? – уточнил он у проводника.

– Пятьдесят минут, – ответил тот.

Внутреннее волнение охватило Чумакова. Подумать только! Всего пятьдесят минут будет отделять его от «той жизни». Ничего не стоит доплатить за билет и…

Вся цепочка произошедших за последнее время событий неожиданно соединилась, вспыхнув в мозгу, подобно разноцветной елочной гирлянде. Безуспешные попытки выехать за границу, а потом: не только виза, но и неправдоподобно сговорчивый чиновник немецкой таможни, и лояльные пограничники, пропустившие львовский автобус без визы и «зеленой карты», «продвинутый» попутчик Саша и серый «Мерседес», затем: польский немец, вопреки местным традициям довезший до Берлина и купивший билет в метро. В этой цепочке не хватает последнего звена: поездки в Брюссель, где «случайно» встретится кто-то из бывших агентов…

Слишком много случайностей в одном ряду. Что это – спланированная акция или поразительный результат «колдовских» способностей, пробудившихся в нем после ранения и знакомства с древней книгой волхвов? Как бы там ни было, следует помнить о незыблемых законах разведки, так что Брюссель придется отставить.

В купе, извинившись, вошел пассажир. Крепкий чуть седоватый мужчина оказался очень общительным и разговорчивым. Узнав, что перед ним иностранец, мужчина с энтузиазмом начал рассказывать о немецких порядках, дисконтных картах, проездных билетах, упомянув, между прочим, что в недавнем прошлом он летчик-истребитель, а теперь ищет работу. Летал в небе Испании, Канады, Италии…

«Ну, ребята, вы уже меня достали! Может, еще дощечку на грудь повесишь: “обладаю военными секретами, продам недорого в хорошие руки”!» – про себя выругался Чумаков, но внешне ничем не проявил своей досады. Оставаясь по-прежнему любезным, он мягко ушел от разговоров об авиабазах НАТО и типах истребителей, и в который раз принялся излагать цель своей поездки в Аахен.

Поезд остановился. Подхватив сумку и выйдя на перрон, Вячеслав Михайлович сразу увидел маленькую женщину в шляпке с книгой, которую она держала так, чтобы хорошо было видно название.

Женщина была вся такая аккуратная, светлая, почти невесомая, что походила на фею, вышедшую на пенсию.

– Фрау Миролюбова? Здравствуйте! Я Вячеслав, – Чумаков поцеловал маленькой женщине руку, извиняясь, что не очень хорошо говорит по-немецки.

– Здаффствуйте! – по-русски с сильным акцентом сказала она.

Обмениваясь первыми фразами и придерживая под локоть фрау Миролюбову, которая опиралась на палочку, они пошли по стеклянному переходу.

На привокзальной площади Чумаков огляделся. Типичный среднеевропейский город: вокзал, органично соединяющий каменные фрагменты постройки с современной стеклобетонной конструкцией; чистенькие неширокие улицы, мощенные булыжником; дома с черепичными островерхими крышами; кафе, пивбары; дисциплинированные пешеходы, терпеливо ожидающие на перекрестках зеленый свет. Машины с желтыми голландскими, бело-красными бельгийскими и бело-голубыми немецкими номерами, ведь Аахен – город трех границ.

Дойдя до автобусной остановки, фрау Миролюбова опустилась отдохнуть на скамеечку возле скульптурной группы лошадей. Ей, очевидно, было трудно ходить.

– Артрит, – пояснила она, – нога причиняет боль, и я медленно хожу, из-за чего приходится терять много времени. Это не жалоба! – предостерегающе подняла она палец. – Просто я объясняю вам ситуацию…

Подошедший автобус повез их мимо старинных замшелых готических соборов и домов, в основном еще довоенной постройки.

Минут через десять езды – фрау жила в самом центре – они вышли и оказались у одного из таких же старых пятиэтажных домов с кованой дверью-решеткой входа. Слева находился блок с кнопками квартир и фамилиями жильцов, а также встроенный микрофон с динамиком для вызова хозяев.

Фрау Миролюбова достала большой длинный ключ и отворила дверь-решетку, а вторым ключом – поменьше – открыла следующую деревянную дверь. С площадки вверх вела деревянная же лестница, крашенная в красный цвет.

Чумаков хотел помочь «бабушке» одолеть ступени, но она решительно отклонила помощь:

– Нет, благодарю, я сама!

И стала подниматься, держась за перила и опираясь на свою палочку. Добравшись до третьего этажа и прочитав в глазах Чумакова недоумение, она пояснила:

– Если я сейчас привыкну к вашей помощи, то потом, когда вновь останусь одна, мне будет еще тяжелее…

Эти слова вызвали у Чумакова чувство глубокого уважения к женщине, привыкшей уже много лет жить одной и рассчитывать только на свои силы.

Белая дверь с надписью фамилии хозяйки распахнулась, и Чумаков, переступив порог, оказался в двухкомнатной квартире с высокими потолками, крохотной кухней, коридором и совмещенным санузлом.

Проведя гостя в кабинет и предложив оставить здесь вещи, фрау Миролюбова удалилась в свою комнату переодеваться.

Вячеслав Михайлович окинул взором кабинет. Большое окно с жалюзи выходило на крохотный дворик. У окна стоял обширный письменный стол, весь занятый книгами и двумя старинными печатными машинками. Справа – шкаф для одежды, старый, как и прочая мебель, слева – кровать, покрытая синим мохнатым покрывалом. Между кроватью и спинкой что-то, обитое той же тканью. На первый взгляд это «нечто» походило на спинку от дивана. «Наверное, чтобы спящему на кровати было не холодно от стены», – решил Чумаков.

Над кроватью висела картина, писанная маслом, «Пастушок в Альпах», изображавшая молоденького юношу с палкой рядом с белыми овцами. Далее – шкаф с книгами, еще один стеклянный шкаф, доверху набитый папками с надписями на французском, и огромный старый чемодан, поставленный «на попа».

Вошла уже переодетая фрау Миролюбова.

– Вятщеслафф… как ваше отчество?

– Михайлович, но можно просто по имени.

– О, нет, – возразила хозяйка, – мне нравится русский обычай называть людей по имени-отчеству, это ведь память о родителях, жаль, что у нас так не принято. Мое имя Иоганна, по-французски Жанна, но знакомые – из славян – называют меня Галина Францевна…

– Хорошо! – обрадовался Чумаков. Ему тоже не очень нравилось официальное «фрау» или «мадам», а Галина Францевна – родное, привычное и, главное, было приятно хозяйке.

– Я сейчас приготовлю на стол, – сообщила она.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, я не голоден, – пробовал возразить Чумаков.

Но в этом доме уважение к русским обычаям распространялось не только на отчество.

– Только, простите, я совсем не умею готовить, – заизвинялась хозяйка. – Это Юра прекрасно готовил разные русские блюда: борщ, блины, котлеты, а я просто – осел на кухне! – последнюю фразу она произнесла по-русски.

Чумаков даже растерялся от столь суровой самооценки, а Галина Францевна повторила уже на немецком: «Йа, йа, эзель ауф дер кюхе…»

Открытость, радушие и вся обстановка в доме были скорее русскими, чем немецкими, и у Вячеслава отлегло от сердца: он почувствовал, что общий язык будет найден очень скоро. «Странно только, – подумал, – что Миролюбов за тридцать четыре года совместной жизни так и не научил жену русскому языку».

Пока хозяйка готовила на стол, Чумаков осматривал вторую комнату. Она была больше кабинета и обставлена такой же скромной мебелью: потертый диван-кровать, кресла, небольшой газовый камин в углу. На стене прямо напротив двери картина с молодыми женщинами, пьющими чай в саду, одна обнаженная, европейской внешности. На второй картине тоже обнаженная женщина, но уже восточного типа, сидя, делала прическу перед зеркалом, изящно подогнув ноги с браслетами на щиколотках. Смуглое крепкое тело, небольшая высокая грудь, рука с заколкой поднята к волосам. Сквозь проем в стене виднелось восточное селение с дувалами и мечетью.

Как и в кабинете, здесь тоже везде были книги и журналы на французском, английском и немецком языках.

Галина Францевна пригласила к столу, на котором, помимо прочего, стояла бутылка красного французского вина.

«Ага, значит, мой презент будет кстати!» – Чумаков принес бутылку домашнего вина и несколько баночек варенья – все лидины изделия, заготовленные летом в селе. Вслед за этим вручил хозяйке две миниатюрные деревянные шкатулки, журналы с публикациями Миролюбова и два издания «Велесовой книги» – киевское и московское. Киевское издание было лаконичным: в черной матерчатой обложке с золотым тиснением названия, без иллюстраций и фотографий (за исключением переводчика Бориса Яценко). Московское издание Александра Асова (так стал называть себя Барашков) содержало старославянские орнаменты, изображения археологических находок, восстановленный древний текст и фотографии людей, причастных к исследованиям этого памятника.

Галина Францевна взяла шкатулки.

– О, как красиво! Замечательно! Я рассмотрю это после обеда.

Поблагодарила за книги. И хотя читать их она не могла, но фотографии разглядывала с огромным интересом, узнавая давних знакомых. Перевернув очередную страницу, старая женщина вдруг оживилась, глаза блеснули, и по лицу пробежала светлая волна, как дуновение степного ветра по ковыльной степи.

– О! Изенбек…

– Вы хорошо его знали? – спросил Чумаков.

– Да, мы жили в Брюсселе на одной улице. У нас была Брюгман-авеню, пятьсот десять, а у Изенбека – пятьсот двадцать второй номер. Он часто бывал у нас, а мы с Юрой – у него.

– Юрий Петрович с Изенбеком часто говорили о древних дощечках? – не удержавшись, задал главный вопрос Вячеслав.

Галина Францевна на секунду замешкалась, потом коротко ответила:

– Не знаю, они ведь говорили между собой по-русски. Я не вмешивалась в Юрины исследования, он сам зачитывал или рассказывал мне то, что считал нужным…

Чумакову показалось, что фрау Миролюбова знает гораздо больше, но почему-то эта тема ее «замыкает».

– А каким был Изенбек? – сменил объект разговора Чумаков.

Галина Францевна опять оживилась.

– О-о, это был высокоинтеллигентный, очень культурный человек. Красивый внешне, голубоглазый, ростом небольшой, сухощавый, но какой сильный характер! Немногословный, часто бывал угрюм, даже резок. Вино любил. Юра почти не пил, а если приходилось, быстро пьянел. А Изенбек пил много, да еще употреблял кокаин, к которому пристрастился в последние годы гражданской войны, – понизив голос, сказала Галина Францевна. – Но он был великолепный художник! – добавила она. – Очень много работал. Квартиру свою превратил в мастерскую, для себя оставил только крохотную комнатку-нишу, где была железная кровать, стол, стул и печь, которая топилась углем. Да вот, взгляните, – это все его картины, и та, что висит над кроватью, где вы будете спать, тоже.

– У вас только четыре картины Изенбека?

– Нет, их осталось около шестидесяти. В кабинете в большом ящике, и еще между вашей кроватью и стенкой, обшитые тканью. Юра приглашал специалистов, и они оценили картины, как высокохудожественные работы. Но мы с вами заговорились, давайте обедать!

С трудом, морщась от боли, хозяйка устроилась за столом, наполнила вином округлой формы бокалы. По вкусу оно напомнило Чумакову сухое молдавское. Ели сыр, картошку-пюре из пакета быстрого приготовления, поджаренные кусочки мяса, которые Галина Францевна называла «котлетами». Дошла очередь и до «презента».

– Каждый день за обедом я выпиваю бокал вина. Но сегодня, ради гостя, выпью два, не возражаете?

Отведав янтарной жидкости с игристыми пузырьками (вино было еще молодое), она восхитилась:

– Ваша жена пишет стихи, варит варенья, умеет делать прекрасное вино – все это так замечательно! Юра рассказывал, что у них тоже было обширное хозяйство и яблоневый сад.

После второго бокала разговор стал более непринужденным. Галина Францевна расспрашивала, как живут Лида и Вячеслав, чем занимаются, сама охотно отвечала на вопросы, увлекаясь воспоминаниями, которых Чумаков старался не прерывать, лишь иногда уточняя детали.

Оказалось, что «мадам Жанна» происходила из старинного немецкого дворянского рода, проживавшего в Бельгии, имевшего свой фамильный герб и прочие регалии, но обедневшего, поэтому средства для существования они зарабатывали сами. Родители были культурными, образованными людьми, сумевшими привить своим шестерым детям любовь к музыке, поэзии, литературе. Когда впервые встретились с Юрием в 1934 году, Жанна работала секретарем-машинисткой на Карл-Цейссе, с увлечением читала Льва Толстого и Достоевского, открывая для себя русских, как глубоких философов и необычайно интересных людей.

Таким она впервые увидела Юру на вечеринке у мадам Ламонт. Затаив дыхание, слушала его рассказы о жизни и нелегкой судьбе, восхищалась его литературным талантом. Он заворожил ее навсегда, и она, невзирая на недовольство родных, вышла за него замуж, поселившись в Брюсселе в русском районе «Юккль». В их двухкомнатную квартиру на Брюгман-авеню приходили эмигранты из России, умные, интеллигентные люди, общаться с ними было легко: почти все хорошо говорили по-французски.

– Там была даже русская церковь, вот она, – Галина Францевна указала на картину, висевшую справа от двери. – Тоже работа Изенбека.

Чумаков заметил, что старушке все труднее говорить. После прогулки, вина и обеда ее явно клонило ко сну.

Словно почувствовав взгляд, она встрепенулась.

– Я, знаете, после обеда обычно сплю час-полтора, извините…

– Ну и прекрасно, я тоже отдохну, – поддержал Чумаков, не желая менять привычного распорядка дня хозяйки.

Он ушел в отведенный ему кабинет и лег, обдумывая услышаное. Как же так? Брюгман-авеню «пятьсот десять» и «пятьсот двадцать два» – это же почти рядом. А из воспоминаний в книгах Миролюбова им с Лидой показалось, что они жили в разных концах города и почти не контактировали, во всяком случае, о каких-то соседских, дружеских взаимоотношениях не упоминалось вообще. С другой стороны, не мог же Изенбек завещать все свое имущество (одних картин около шестисот полотен!) случайным людям. И Галина Францевна говорит, что они дружили. Выходит, Миролюбов в последующем намеренно дистанцировался от Изенбека? Почему? Он также характеризовал Изенбека как человека, «очень много пившего», который к тому же «плохо говорил по-русски». Из слов Галины Францевны вырисовывалось совсем другое: да, выпивал, но работал как одержимый, к тому же никогда не терял ни одного из своих человеческих достоинств. Оказывается, он учился в Петербурге и был сыном офицера Российского Флота! И после этого утверждать, что Изенбек «плохо говорил по-русски…» Тут крылась какая-то новая загадка, тайна, которую Чумаков пока не мог объяснить. Он решил подробнее расспросить о Миролюбове и выяснить, что же это была за личность.

Вячеслав Михайлович еще раз осмотрел комнату. Значит, картины на стенах и вот эти, зашитые в синюю ткань, что у него под боком, созданы тем самым художником Изенбеком, который нашел уникальные дощечки под Харьковом и вывез их в Брюссель. И он, Чумаков, теперь может коснуться полотна, ощутить энергетику автора, запечатленную маслом на многие времена. Только что он беседовал с женщиной, которая связала его с прошлым и людьми, жившими тогда. На этой старинной печатной машинке Миролюбов делал машинописные копии древних текстов. За стеклянными дверцами шкафа в объемных папках лежат его рукописи, которые можно смотреть и изучать. Все это неимоверная фантастика, которая тем не менее происходила на самом деле.

В коридоре послышались шаги, щелкнула дверь ванной, снова шаги. Но Чумаков не спешил выходить. Галина Францевна попросила его утром и после обеденного сна по возможности не выходить из комнаты, пока она не постучит в дверь.

– Я должна привести себя в порядок, вы понимаете?

Чумакова восхитила эта просьба настоящей француженки. Женщина, она в любом возрасте женщина, и не может позволить, чтобы гость, мужчина, увидел ее в беспорядке.

Наконец, послышался условный двойной стук.

– Вы не спите?

– Нет, читаю.

Закончив абзац, Чумаков вышел и увидел в соседней комнате Галину Францевну, сидящую на своем месте за столом. Вооружившись большой старинной лупой, она рассматривала шкатулки.

– Шен, зер шен, вундербар[44]44
  Красиво, очень красиво, замечательно! (нем.).


[Закрыть] – приговаривала она, разглядывая презент Чумаковых.

Им с Лидой, когда выбирали подарок на художественном рынке, тоже понравились именно эти шкатулочки. Лаконичная роспись прекрасно сочеталась с деревом и не подавляла его естественной красоты и фактуры.

Затем так же внимательно и бережно Галина Францевна стала перебирать журналы и книги, в которых говорилось о ее муже.

– Мы с супругой пишем роман об истории обретения древних дощечек и людях, к ним причастных. Расскажите, пожалуйста, о Юрии Петровиче и о себе, – попросил Чумаков, подсев к столу.

– О-о-о, – в своей привычной манере восхищения протянула Галина Францевна, – он был гений! Историк, философ, величайший поэт эмиграции. А я кто: просто «маленькая Галичка», как он меня называл. Тогда были трудные времена, Юра потерял работу. Но он много трудился дома, писал стихи, статьи, рассказы, он был мастером короткого рассказа. Вы же видите тот шкаф, он полон Юриных рукописей.

– И вы издали все эти труды? – поразился Чумаков.

– Пока двадцать два тома. Но есть еще неизданное, много стихов… Мой почтенный возраст торопит поскорее привести все в порядок, прежде чем я покину этот мир…

– Двадцать два тома?! Как же вы смогли? Вам помогали?

– Нет, я все оплачивала сама, исходя из моих скромных возможностей. Я получаю две пенсии: одну – бельгийскую за работу секретарем-машинисткой, а позднее медсестрой, а вторую – американскую, где я тоже работала медицинской сестрой. У меня так и осталось американское гражданство, и раз в полгода я езжу туда. Вот на одну пенсию живу, а на вторую издаю Юрины книги. Трудно, конечно, приходится, вы видите, ничего лишнего. Но я дала Юрочке слово, поклялась, что сделаю все для издания его трудов. Он умер на корабле «Виза» шестого ноября тысяча девятьсот семидесятого года по пути из Америки в Европу.

Когда я первого марта тысяча девятьсот семьдесят первого года сняла эту квартиру в Аахене, хотела тотчас приняться за работу. Купила шкаф и сложила в него Юрины рукописи, шкаф оказался забитым доверху. Больше, несмотря на мое огромное желание, я ничего сделать не могла: ни разобрать, ни классифицировать. Я открывала шкаф, начинала горько плакать и закрывала снова. Так длилось много месяцев. Я чувствовала себя покинутой всем миром. Но однажды позвонил знакомый, который через кого-то узнал, что мой муж умер, и захотел приехать, чтобы выразить соболезнование. Этим знакомым был Василий Федорович Скрипник, украинец по происхождению, которого мне послало само небо. Я рассказала о смерти мужа и моем обещании опубликовать его труды. Я заливалась слезами и говорила, что мне до сих пор не удалось приступить к этой грандиозной работе. Я повела его в другую комнату и открыла шкаф. Господин Скрипник взглянул туда, потом на меня, снова туда и сказал: «Я разберу архив!» И уже через неделю мы приступили к разборке рукописей. Была осень семьдесят первого года.

После перерыва – господин Скрипник занимался своими делами – он вернулся, и в феврале семьдесят второго года началась настоящая работа. Шесть недель ежедневно с девяти утра и я – до десяти вечера, а Василий Федорович – до рассвета – разбирали материал, пока более-менее не привели его в порядок. Господин Скрипник оказался моим спасителем. После того, как он уехал, я начала подробную классификацию. Я по-прежнему работала с девяти утра до десяти вечера и буквально принуждала себя лечь поспать. Наступил конец октября. Время шло, и обещание, данное мужу, не оставляло меня в покое. Я давно решила, что первым будет опубликован сборник коротких рассказов «Бабушкин сундук». Именно этот рассказ Юра прочел, когда мы познакомились. После этого я непременно хотела издать том его стихов, отправила материалы в Мадрид и со дня на день ожидала ответа, когда пришло известие, что издатель умер. Это был еще один удар! В конце концов книга была издана в Мюнхене. С изданием каждой книги приходилось преодолевать большие психологические, да и материальные трудности. Особенно болезненным был уход из жизни людей, с которыми я сотрудничала. Я выражаю сердечную благодарность им и всем, с чьей помощью удалось опубликовать Юрины книги. За «Родину-Мать» я бы вообще поставила Юре памятник, которого он заслуживает как поэт. Вы ведь читали его стихи?

– Да, конечно, но из меня плохой ценитель, в стихах совершенно не разбираюсь, – ответил Чумаков. Он не мог сказать женщине, посвятившей всю свою жизнь памяти мужа, что его стихи откровенно слабы. Но Галина Францевна не знает языка и никогда не узнает о поэтической ценности стихов «величайшего поэта эмиграции». Она посвятила жизнь великому человеку и этим счастлива, это ее основа, стержень, движущая сила. Надо бы похвалить стихи, но Чумаков не любил врать.

– Знаете, – сказал он, – мне понятна историческая ценность книг Юрия Петровича. Те сведения, которые он приводит в своих статьях, невероятно важны, во многом – уникальны. (Здесь Чумаков был искренен: некоторые данные из книг Миролюбова просто поражали). Поэтому, – продолжал он, – я хочу выразить вам величайшую благодарность за то, что смогли сохранить и издать наследие мужа. Вы великая женщина, и мы преклоняемся перед вашим подвигом.

– Нет-нет! – протестующе взмахнув руками, смущенно засмеялась Галина Францевна, – я только «маленькая Галичка», великий человек – это Юра. Еще тогда, в семидесятом, он сказал: «Передашь мои книги на Родину, когда там не станет большевиков». Разве кто мог представить, что такое возможно? А теперь скажите, что он не великий пророк!

Глаза старой женщины горели, она гордилась Юрой. Чумаков стал подробнее расспрашивать о Миролюбове, о его привычках, характере.

– Любил бывать в компаниях, – отвечала Галина Францевна, – обсуждать исторические и философские вопросы. Пил редко, курил, но в последний год, по совету врачей, бросил. Вообще его можно назвать «большим ребенком», по-детски обидчивым и вспыльчивым. Порой Юра был нетерпим и даже жесток… – старая женщина вздохнула. Глаза ее подернулись пеленой давних воспоминаний, казалось, она даже забыла о присутствии Чумакова, вся уйдя в прошлое. – Однажды в Сан-Франциско нас пригласили в гости, – продолжала Галина Францевна. – Я приготовила платье для себя и костюм с галстуком для Юры. Он вошел в комнату, взглянул на одежду и вдруг вспылил:

– Я должен идти в этом костюме? Для себя ты приготовила такое красивое платье, а я – в этом? – схватив галстук, он в сердцах швырнул его на кровать.

По моим щекам побежали горькие слезы обиды.

– Юра, почему ты кричишь на меня?! Не нравится этот галстук, возьми другой, но почему ты позволяешь себе на меня кричать? Ради тебя я пошла против своей семьи, мнения родных… Я ведь все время работаю, очень тяжело работаю, и всю жизнь, по сути, посвятила только тебе. Почему же ты так ко мне относишься?!

Он посмотрел на меня, помолчал, «остывая», потом проронил:

– Потому что я идиот…

Характер у Юры был тяжелый, и мне приходилось с ним непросто, но что поделаешь, он ведь был гений!

Чумаков согласно кивнул головой, промолчав о том, что даже гению не позволено быть эгоистичным и высокомерным по отношению к самому близкому человеку.

Они проговорили допоздна.

На следующий день Галина Францевна как радушная хозяйка предложила посмотреть город.

– Но вам, наверное, это будет тяжело? – осведомился Чумаков.

– Пустяки! – махнула рукой «бабушка». – Мне все равно нужно прохаживаться, а если устану, посидим где-нибудь. Вы непременно должны увидеть наш знаменитый Аахен-Дом, ратхауз, марктплатц, как же быть в нашем городе и не посмотреть? О, нет, пойдем обязательно, тем более что с вашим приездом установилась замечательная солнечная погода, а перед этим все время шли дожди и дул резкий ветер…

К удивлению Чумакова, старушка действительно довольно споро ковыляла рядом, опираясь на его локоть. То и дело останавливаясь, она указывала палочкой, с увлечением исполняя роль экскурсовода.

Полюбовавшись массивным зданием ратуши, похожей на замок, увенчанный шпилеобразными башенками, направились к аахенскому собору, который по-немецки именовался просто и понятно «Дом». Они шли мимо почерневших и позеленевших за двенадцать веков стен, мимо чугунных решеток и оград, помнящих тонкое пение арбалетных стрел и звон клинков, свист пуль и дробный цокот картечи, оркестры мирных времен, а также музыку военных бравурных маршей и четкий ритм эсэсовских сапог по этим древним каменным плитам.

Пройдя ворота, оказались в прохладном сумраке прямоугольного помещения, на стенах которого, подсвеченные лампами, висели схемы расположения собора и прилегающих зданий, объявления о времени и порядке посещения, проведения экскурсий и прочая по-немецки детальная информация.

Через следующие двери вошли в собственно храм – центральное помещение идеально круглой формы, стены которого возносились вверх на тридцатиметровую высоту, венчаясь расписанным изнутри куполом. Восемь мощнейших мраморных колонн, соединенных арками, образовывали восьмигранник. Пол, в тон колоннам, был выстлан мозаикой зеленоватых оттенков. Во всем этом огромном пространстве ничего не было, только сверху на толстых цепях опускалась люстра, да справа от алтаря на постаменте возвышалась Дева Мария с младенцем. Сам алтарь проступал сдержанным великолепием и цветной мозаикой витражей.

Прохлада, полумрак и покой резко контрастировали с теплым солнечным днем улицы, толстые каменные стены надежно отгораживали внутренний мир обители, как бы храня само законсервированное Время.

Между восьмигранником и внешними стенами оставалось еще довольно пространства, в котором размещались старинные деревянные кресла для посетителей. Проходя мимо, Чумаков потрогал высокие и прямые дубовые спинки. И здесь только заметил, что кресла стояли «лицом» не к алтарю, как обычно, а к входу.

Все разъяснилось, когда Галина Францевна, указав пальцем вверх, шепотом сказала:

– Вон там, на втором ярусе, прямо над входом находится трон Карла Великого…

Таким образом, все посетители, как и подобало верноподданным, проходили под троном, попираемые стопами божественного владыки. Сидящие внизу также должны были лицезреть короля, не смея показать ему спину. Из двух царящих здесь символов величия – царского и божеского – предпочтение отдавалось первому. Так, впрочем, было всегда, – для избранных бог существовал лишь постольку, поскольку освящал их власть.

Заглянув в одну, вторую капеллу с редкими посетителями, Чумаков с Галиной Францевной покинули Аахен-Дом и медленно пошли по улочке.

Может, сказалась дорога, перемена климата или отсутствие тренировок, но нога все больше давала о себе знать. Усилившаяся хромота, которая вначале была почти незаметна, не ускользнула от глаз опытной медсестры.

– Что у вас с ногой? Вы совершенно не похожи на человека с артритом, однако нога у вас болит серьезно, я вижу.

– Старая рана, после операции, – не стал распространяться Чумаков.

– Что же вы молчали? – строго озабоченно посетовала Галина Францевна. – Вернемся домой, вы обязательно натрете ногу моей мазью, она очень хорошо снимает боль.

Чумаков обратил внимание Галины Францевны на тот факт, что теперь они оба хромают. Это показалось забавным, и он рассмеялся.

– О-о-о, это нехорошо, – не одобрила она. – Вы такой молодой и сравниваете меня с собой, нет-нет, вы должны быть здоровы! А теперь давайте присядем где-нибудь здесь…

Они вновь оказались перед ратушей. Вокруг аккуратные дома, нижние этажи которых занимали в основном кафе, магазины сувениров и ресторанчики, поэтому легкие пластиковые столы и стулья стояли группками в разных местах мощеной брусчаткой площади. Галина Францевна и Чумаков, выбрав ближайшие, сели. Отсюда открывался прекрасный вид на собор, отчетливо выделялись три его главных части: вход, увенчанный острым высоким шпилем, ребристый купол над центральной частью и длинная «шалашеобразная» крыша над алтарем, а также «прилепившиеся» сбоку крыши капелл.

– Вам понравился Аахен-Дом? – спросила Галина Францевна.

– Это история, – чуть подумав, ответил Чумаков, – она такова, какая есть, и тем самым ценна для людей.

– Вятщеслафф Михайловитщ, скажите, а как вы вообще относитесь к религии? Вы, наверное… атеист?

– В общем-то, да, – не отрицал Чумаков.

– Не удивительно, – констатировала Галина Францевна, – ведь атеизм царил у вас последние семьдесят лет.

– А может быть, это время было дано нам, чтобы осмотреться и уже сознательно выбрать свой путь? – возразил Чумаков. – Мне, например, все интереснее и ближе становится наше древнеславянское мировоззрение…

– А я католичка, но не очень прилежная, хотя иногда хожу в церковь. Но раз в год осенью обязательно еду в Бельгию, точнее, в Раэрн, на могилу мужа. А шестого ноября еду в русскую церковь в Брюсселе и заказываю панихиду, потому что это день его смерти. Юра был верующим человеком, вы же знаете: его отец и дед были священнослужителями православной церкви.

Она произнесла «ортодокс», и Чумакову невольно подумалось, что «православие» – чисто русское, славянское понятие. Оно не существует в переводе, поскольку «право-славие» есть «прославление Прави» – основного закона Бытия в философии древних русов. Как и понятие Великого Триглава, перешедшее в Святую Троицу, и древние праздники, и большинство обычаев – все это оттуда, из неведомых многотысячелетних глубин прошлого.

– Должна признать, – продолжала Галина Францевна, – что у нас, европейцев, отношение к религии довольно прагматичное, многие считают ее просто политикой. И этому, наверное, есть причины. Очень хорошо помню, как я сама в детстве дружила с одной девочкой-итальянкой. Мы проводили много времени вместе и были счастливы, но дети есть дети, иногда ссорились, плакали. И тогда родители не забывали напомнить, что семья моей подруги – протестанты, а они, мол, все такие… То же самое говорили о нас, католиках, родители девочки. Постепенно мы стали относиться друг к другу с подозрительностью. «Если она не такая, как я, значит плохая…», – думали мы. Так еще в детстве религия встала между нашей дружбой и разделила нас. Вот не так давно получила я письмо от Юриных родственников из России, а нашего пастора в церкви, куда я хожу, не оказалось. Обратилась к другому, а он обошелся со мной грубо. Видел, что человек в возрасте, с палочкой, тем не менее резко бросил на ходу: «Подождите!» Я ждала, а потом повернулась и поехала к знакомой на другой конец города, она и перевела мне письмо. Я потом своему пастору пожаловалась, а он махнул рукой, мол, доминиканцы все такие… Ответил так же, как мои родители в детстве. Подобное отношение приверженцев различных религиозных течений друг к другу мне не нравится. А как у вас в России? – повернулась она к Вячеславу.