Читать книгу "Деревянная книга"

Глава десятая. Прикосновение к тайне

Сам чисто русский человек редко может себя осознать и понять, как не понимает ребенок, почему он дышит и живет. А вот представители какого-то другого народа, родившиеся и выросшие в России, как я, например, как Изенбек или Пушкин, мы можем понять русских лучше, чем они сами.

Карл Шеффель

Брюссель, сентябрь 2001

Пассажиры деловито высыпали на чистенький брюссельский перрон. Среди них респектабельный мужчина средних лет, – шкиперская бородка, дымчатые очки в дорогой оправе. Носильщик услужливо поставил на тележку кожаный чемодан господина, и они направились к остановке «Такси». «Благодаря Арийцу, на сей раз все идет без сучка и задоринки. Вот, наконец, ты снова в Брюсселе! – сказал сам себе Чумаков. – Хотя опять под чужим именем. А когда-то давно здесь бывал совсем другой человек, коренной бельгиец, который и русского-то языка не знал, имел лишь некоторое внешнее сходство с нынешним Чумаковым».

– На Брюгман-авеню, – сказал таксисту. И желтый «Мерседес» помчался по городу. Бульвар Ватерлоо, Дворец Юстиции, поворот налево…

– Какой вам нужен номер?

– Пятьсот двадцать второй, – ответил Вячеслав и почувствовал, как что-то дрогнуло в самом уголке сердца.

Вот он, тот самый дом, типичная трехэтажка постройки начала прошлого века… Дверь открыла женщина лет тридцати. Узнав, что это тот самый журналист из России Иван Голубев, быстро провела в небольшую комнату на первом этаже, где за старинным столиком с конторкой сидела другая женщина, лет шестидесяти. Это была домовладелица, внучка того самого Жака Ренье, который жил здесь во времена Изенбека и Миролюбова.

Поцеловав руку женщине, гость на безупречном французском произнес:

– Простите, мадам, при общении в телефонном режиме я уже говорил, что пишу для нашего журнала серию статей о русских эмигрантах двадцатых-сороковых годов. Вот мое удостоверение, – продемонстировал он и продолжил. – Для меня чрезвычайно интересны любые, даже самые незначительные сведения об этом периоде и людях, живших тогда. А это Вам, мадам, небольшой презент на память. – С этими словами Чумаков извлек фигурку гжельского фарфора.

– О-о, благодарю, мсье! Вы так любезны и так прекрасно говорите по-французски, как будто приехали из Гента или Антверпена, хотя моя бабушка рассказывала, что жильцы нашего дома, в основном выходцы из России, прекрасно говорили на французском.

– Скажите, мадам Джулия, а Ваши бабушка или дедушка владели русским языком? – осторожно спросил Чумаков.

– Бабушка – нет. А дедушка… Только когда он умер, бабушка открыла нам тайну, что дедушка Жак был русским. Он всегда говорил на французском, правда, вставлял иногда какие-то непонятные слова. Так что во мне течет часть русской крови, хотя я совершенно не знаю ни России, ни ее языка… – улыбнулась мадам Джулия. – Родители могли бы рассказать многое о тех русских, которые жили в нашем доме, но их, к сожалению, давно нет, – лицо хозяйки стало скорбным. – От дедушки остался дом и какие-то записи, да еще моя память о нем. Он был хорошим, мой русский дедушка, – голос мадам Джулии дрогнул.

– А можно взглянуть на записи вашего дедушки, может быть, в них есть упоминание о жильцах? Меня, прежде всего, интересует художник Изенбек.

– Об этом художнике мне рассказывала мама со слов бабушки. Он был из состоятельных русских, снимавших квартиры в нашем доме. У него было много картин, дедушка даже согласился на то, чтобы убрать одну из стен между комнатами, художник хотел сделать не просто мастерскую, а целую выставочную галерею. Конечно, он за это заплатил.

– Скажите, а я могу взглянуть на квартиру, в которой жил Изенбек? – с едва заметным волнением спросил Чумаков-Голубев.

Мадам Джулия беспомощно развела руками:

– Я не знаю, ведь с тех пор прошло столько времени. Неоднократно проводился капитальный ремонт, многие квартиры были перепланированы… А что касается бумаг дедушки, то они в его комнате, я сейчас прикажу Мари принести их.

– Простите, а можно взглянуть на комнату Вашего дедушки? Мне как журналисту очень важно ощутить обстановку, дух того времени, его аромат, понимаете? А это передают сами стены, старые бумаги, мебель и даже воздух! Поэтому, если позволите, я бы хотел почитать бумаги прямо в комнате, где жил их хозяин.

– О, пожалуйста, мсье Голубефф, только комната м-м… немного запущена, уж простите! Дело в том, что после смерти дедушки Жака там почти никто не жил и, по-моему, даже не делался капитальный ремонт.

Они стали подниматься по узкой «черной» лестнице наверх. Комната находилась под самой крышей.

– Здесь никто не хотел жить, потому что высоко подниматься?

– И из-за этого тоже. Но я, например, в детстве просто боялась этой комнаты. Мне все время чудились какие-то голоса и вздохи, чьи-то невнятные разговоры. Только один дедушка любил эту комнату и никому не разрешал ее трогать. А нам, детям, говорил, что там живет страшный Бабай. Мы не понимали, кто это такой, но ужасно боялись. Вы знаете, – хозяйка перешла на шепот, – мне порой кажется, что дух дедушки Жака до сих пор обитает в ней! – Она мелко перекрестилась и испугано покосилась по сторонам.

– Прекрасно, мадам Джулия, – тоже тихо произнес гость. – Если вы не против, я поживу пару дней в этой комнате, но заплачу вам, как за полноценную квартиру.

Оставшись один, Вячеслав произнес по-русски:

– Здравствуйте, господин Корней, привет вам с родины. Ну, как, поработаем вместе, а, коллега? – Как бы в ответ на его слова, откуда-то из стены послышался неясный то ли вздох, то ли всхлип. – Ну, вот и договорились, земляки все-таки, – весело подмигнул невидимому духу Вячеслав и сел за стол к кипе пожелтевших бумаг и папок, которые извлекла из старинного секретера хозяйка, перед тем как оставить гостя одного.

Почерк был мелкий и четкий. В основном это были списки жильцов с короткими, но удивительно точными характеристиками. Иногда давались детали словесного портрета. Записи были сделаны на французском. И если бы они попали в чужие руки, то ничего предосудительного в них не было, напротив, они указывали на то, что домовладелец серьезно относился к своим обязанностям. Чумаков подивился уровню подготовки разведчиков в те далекие времена. Записи об оплате за квартиры, списки должников, списание долгов, ремонты и ответы на запросы полиции о том или ином проживающем, – все рутинно, размеренно и обычно. Но за всем этим для человека, умеющего читать «между строк», проявляется личность. Полученную таким образом информацию Чумаков сравнивал с прочитанной ранее характеристикой в архивах писателя Степанова. Только ничего ни о Миролюбове, ни о дощечках, ни о тайне смерти Изенбека, ни тем более о господине Шеффеле или отделе “Ahnenerbe” в записях не было, да и не могло быть у разведчика такого уровня.

Вячеслав оторвался от чтения, прошелся по комнате, осмотрелся, прикидывая, как она расположена по отношению к общему плану дома, куда выходит окно. Так, значит правая стена комнаты – это дымоходы и вентиляционные каналы, идущие со всех этажей. Перед поездкой Чумаков основательно обновил свои познания в обустройстве такого вида помещений, а также перечитал способы оборудования тайников, особое внимание уделяя литературе конца девятнадцатого, начала двадцатого столетия.

«Уф, как душно в комнате, сказывается чердачное расположение! Надо бы устроить сквознячок. Так, где здесь вентиляция?»

Немного поколдовав с деревянной панелью в углу, Вячеслав открыл небольшое отверстие. И вдруг услышал довольно четкие голоса людей. Да ведь это не просто вентиляция, а слуховое окно! Смотри-ка, старая система еще действует, несмотря на то, что после капитальных ремонтов где-то закрасили, заштукатурили или заклеили обоями слуховые отверстия в комнатах жильцов. Не мудрено, что девочке лет эдак сорок пять тому назад здесь чудились голоса.

Так, принимая во внимание пространства между скосами крыши и стенами комнаты, а также потолком, плюс стена с дымоходами и вентиляционными колодцами, можно предположить, что хороших тайников тут возможно сотворить немало, а если учесть еще обширный чердак, да ограничение во времени 3–4 дня, то задача кажется неразрешимой. Искать наудачу нет смысла. Необходимо вжиться в образ этого человека Компанийца Станислава Поликарповича – Жака Ренье – Корнея. Сесть и перечитать все его бумаги, «впитывая» их, как свои. Представить, как замышлялась, а потом монтировалась именно эта комната, где и как удобнее было расположить тайники. Необходимо задышать воздухом того времени, ощутить его запах…

Чумаков обосновался в комнате, почти не выходя из нее. Встревоженная хозяйка несколько раз приходила узнать, все ли в порядке у мсье журналиста. Чумаков всякий раз успокаивал ее, говоря с улыбкой, что они очень хорошо поладили с дедушкой Жаком.

Осмотрев и ощупав некоторые приглянувшиеся места, он перешел к подоконнику единственного окна и полкам во встроенном шкафу-нише. Полки не поддались усилиям. А вот к подоконнику удалось подобрать «ключик», и он довольно быстро вышел из пазов. Массивная дубовая доска оказалась разборной. В ней находились четыре золотые монеты царской чеканки и паспорт на имя Пьера Вуазена. Под доской обнаружилась аккуратная стопка бумаги, исписанная теперь уже на русском, все тем же мелким почерком. Ура, удача! Это был тот самый меморандум Корнея, который так стремился найти Вячеслав.

Он погрузился в беглое чтение, выхватывая основное.

Десять лет, с 1907-го по 1917 г. царский разведчик исправно выполнял задания, сообщая в Россию о настроениях и планах русских социал-демократов, бундовцев, бакунинцев, большевиков, эсеров. Он был действительно убежденный монархист, этот самый господин Корней, и со своей задачей справлялся прекрасно. Во-первых, дом строился под его контролем и таким образом, чтобы из своей комнаты под крышей он мог слышать, что творится в любой квартире. А во-вторых, никто из постояльцев даже не догадывался, что вежливый улыбчивый бельгиец, не знающий ни слова по-русски, великолепно понимает все, о чем они говорят между собой.

После февраля 1917 г. социалисты стали уезжать в Россию, а он оказался не у дел, приказывать стало некому. Оставалось только ждать, когда все вернется на круги своя. Но проходили месяцы, годы. После Февральской революции – Октябрьская, затем Гражданская война. В Брюсселе снова появились русские эмигранты, только теперь это были такие же, как он, сторонники царя и Отечества. Они тоже ждали, когда падет большевистский режим и можно будет вернуться на родину…

Если «Советы» падут, тогда его работа будет востребована, и не только Россией, ведь большевики непременно попытаются совершить свою «мировую» революцию. Осознание этого давало силы ждать и надеяться, а значит – жить. Он продолжал работать – наблюдать, запоминать, фиксировать все, что было, по его мнению, важно или интересно. На каждого «субъекта» Корней составлял досье по всем правилам разведки. Краткая характеристика, биографические данные, род деятельности и круг знакомых. Такие же лаконичные и точные отчеты о результатах наблюдений и разговорах в квартирах жильцов, если они вызывали какой-то интерес у Корнея.

Чумаков быстро пересмотрел страницы и радостно вздохнул: вот записи об Изенбеке! «Человек истинно благородный, как по званию, так и по крови, образован, умен, честен. Ненавидит большевиков, церковь и царя Николая лично, оставаясь при этом приверженцем монархии вообще». Вот запись о проникновении какого-то неизвестного лица в квартиру художника во время его отсутствия. «Неизвестный отлично ориентировался в квартире, не производил шума, имел копии ключей, так как после его ухода замки работали исправно». И далее, «считаю, что проникновение в квартиру Изенбека состоит в причинной связи с его скорой и непонятной смертью»… Характеристика Миролюбова: Миролюбов Юрий Петрович, часто приходит к Изенбеку, снимает копии с каких-то древних дощечек. Потомок православных священников, ненавидит большевиков. Высшего образования не имеет, болезненно самолюбив, вспыльчив, социально инертен. Ага, вот и господин Шеффель появился! Чумаков стал внимательно читать запись разговора Миролюбова с Шеффелем. Скоро Чумаков настолько увлекся, что за буквами и строчками увидел ясную и четкую картину.

Он даже услышал скрип начищенных сапог Шеффеля, поднимавшегося по лестнице, и энергичный стук в квартиру Изенбека.

– Что ж это вы, Юрий Петрович, от счастья обладания столь ценным наследством слух потеряли, открывать не желаете-с, – произнес Карл, когда дверь, наконец, отворилась. Он прошелся по всем комнатам, осматривая картины, иногда ненадолго останавливаясь подле некоторых полотен. – Да, скромно жил наш друг Али, даже, по-моему, чересчур скромно. Мы бы с вами, милейший Юрий Петрович, при подобных возможностях так в аскетизм не ударялись, верно? – Шеффель довольно потер руки. – О-о, я вижу, от счастья вы не только слуха, но и дара речи лишились! – продолжал шутить непрошеный гость. – Ладно, показывайте свое сокровище, уники, дощьки или как их там, сгораю от нетерпения!

– Дощек… нет… – тихо, не своим голосом, с трудом выдавил Миролюбов.

– Как это нет? Что за шутки, господин Миролюбов? – голос и тон речи Шеффеля сразу изменились. Он повернулся на каблуках, и глаза серо-голубыми буравчиками принялись сверлить литератора. Юрию Петровичу стало зябко, несмотря на теплую погоду. – Так, где же они? – в голосе немецкого офицера зазвучала нешуточная угроза.

– Я не знаю, честное благородное, не знаю! Вот тут они лежали уже много лет… – Юрий Петрович беспомощно разводил руками, показывая пустые полки книжного шкафа, где раньше хранились уники. Голос его при этом предательски дрожал.

– Милейший, вы, наверное, еще не знаете, что такое гестапо? Когда Вы попадете в их руки, то сразу вспомните, где дощечки и почему вы вздумали обмануть Рейх… – голос Шеффеля теперь звучал совсем тихо, но от тона и реальности угрозы, сквозившей в каждом сказанном слове, Миролюбову стало совсем плохо. От страха ноги его подкосились, и он пал на колени.

– Умоляю, Карл Густавович, поверьте, я действительно не знаю, куда они делись, не знаю! Я ведь всегда все делал так, как вы говорили. По вашей просьбе я познакомился с Изенбеком. Устроил встречу с вами в библиотеке университета. А, когда Изенбек не захотел показывать дощьки, снимал с них копии… Пятнадцать лет каторжного труда, буква за буквой, слово за словом… И теперь, когда мне сообщили, что завещание на мое имя находится у нотариуса, я ведь сделал все, как от меня требовалось! И раньше, когда… – Миролюбов поперхнулся. – Помилуйте, за что же в гестапо?!

– Вы снимали копии, потому что я за них платил, – резко перебил Шеффель. – А вы нуждались в средствах. Отчего вы сняли не все копии, и последние годы совсем не работали?

– Изенбек… – начал было Миролюбов.

– Оставьте, – махнул рукой Шеффель, – эта песня мне давно знакома. Я скажу, отчего вы потеряли интерес к дощечкам, потому что теперь вас содержит ваша жена. И делать копии нет надобности. Да и что копии, они ничего не стоят, мне нужны оригиналы, где они?

– Карл… Густавович… – Миролюбов поперхнулся и трясущейся рукой стал доставать носовой платок, чтобы вытереть холодный пот со лба, но вместо платка из кармана извлек сложенный вчетверо лист. Машинально развернул его и в тот же миг забыл о платке. Что-то похожее на радостную улыбку отразилось на перекошенном страхом лице литератора. – Вот, вот, взгляните! Как же я сразу не обратил внимания, о, Господи! – не в силах больше говорить, он протянул листок.

Шеффель взглянул на бумагу.

– Что это?

– Опись имущества, которую я получил у нотариуса… – взволнованно всхлипывал Миролюбов, – а там, посмотрите, дощечки не указаны… Значит, к моменту составления описи, их уже не было… Может, сам Али куда задевал…

Шеффель внимательно просмотрел опись несколько раз.

– Хватит бабских воздыханий, – сказал он. – Поднимитесь и сядьте на стул. Так, – продолжил он, когда Миролюбов скукоженно уселся и заерзал на стуле, чувствуя себя, как на настоящем допросе. – Вспомните-ка лучше, когда видели дощечки в последний раз, а также, не замечали ли кого-то, кто интересовался ими или покойным Изенбеком в последнее время? Кто, кроме нас с вами и того ряженого запорожца, как его…

– Скрипника, – подсказал литератор.

– Кроме этого Скрипника, кто еще может быть?

– Право, я теряюсь в догадках… может, покойный просто пропил их, ну, в смысле продал кому-нибудь?.. – беспомощно развел руками Миролюбов.

– Dummkopf, russische Schwein![45]45
  Глупец! Русская свинья! (нем.)


[Закрыть]

Миролюбов с некоторым удивлением вскинул глаза на Карла, который вдруг заговорил по-немецки.

Шеффель перехватил недоуменный взгляд собеседника и саркастически улыбнулся.

– Это я не вам, это я себе. Чтобы лучше дошло. Хотя, вряд ли! Что вы на меня так смотрите? Просто я сейчас ясно увидел всю ситуацию, причем не только с дощечками, но и вообще с Россией… Как бы это вам объяснить? Сам чисто русский человек редко может себя осознать и понять, как не понимает ребенок, почему он дышит и живет. А вот представители какого-то другого народа, родившиеся и выросшие в России, как я, например, как Изенбек или Пушкин, мы можем понять русских лучше, чем они сами. Не зря Владимир Даль, обрусевший датчанин, составил лучший словарь русского языка, а арап Пушкин явился основоположником современного литературного стиля. Я ведь всю жизнь, там, в России, считал себя истинным немцем. Мда-а. А здесь мне до сих пор снится по ночам Волга и наше имение, и просыпаюсь я от душевной боли со следами влаги на глазах, так-то!

– Я тоже, – тихо ответил Миролюбов, забыв на какие-то мгновения о перипетиях с дощечками.

– Так вот что я вам скажу, Юрий Петрович. Если человек украл дощечки из корыстного интереса, – для продажи, карьеры и тэ дэ, то они непременно «всплывут». Все эти варианты я проверю! Но если их взял, к примеру, русский, то дощечек мы, скорее всего, не найдем.

– Как? Почему?

– Да потому что одно дело рассчитать по-европейски, материально, так сказать. А действия того, кто увел у нас из-под носа дощечки, могут оказаться неподвластны такой логике. Если человек взял их просто по движению души и никуда девать не собирается, то это тупик. Позавчера совершенно случайно присутствовал на допросе одного из активных членов так называемого «Сопротивления». Русский эмигрант, хорошенькая жена, хозяйка крупного магазина, какого черта ему не хватало? Знаете, что он ответил, когда я задал ему этот вопрос? Он сказал так: «Когда я услышал, что немцы сделали с Одессой-мамой и представил, как они топчут родную Дерибасовскую, то сразу решил, что их свиное рыло стоит непременно начистить!». И это он говорит о городе, где его сразу же поставят к стенке, как белогвардейца и мошенника. Вот тебе и русская логика! – глаза Шеффеля глядели куда-то в пространство, как бывает у людей в минуты созерцания чего-то далекого и объемного. Потом он произнес тихо, как бы про себя.

– С русскими можно торговать, их можно безболезненно обманывать, на них можно наживаться, но воевать… Акции устрашения хороши для Европы, а в России они могут дать обратный эффект. – Серые глаза Карла Густавовича перестали глядеть в глубину пространства и возвратились к действительности. – А что, дорогой Юрий Петрович, наговорил я тут лишнего? – глаза его стали вновь холодными, пронзая насквозь полуживого от страха Миролюбова.

– Да нет, что вы, помилуйте! Мы же свои люди, об этом никто никогда не узнает, ни одна живая душа, да я…

– А может, надежнее будет вас, дорогой Юрий Петрович, в концлагерь пристроить, а? Там печи работают с полной нагрузкой круглые сутки. – Глаза Шеффеля совсем потеряли голубоватый оттенок и опять превратились в два серо-стальных сверла.

От этого взгляда и тона, с которым немец произносил тихие фразы, литератору стало так плохо, как не было никогда. Жуткий холод сковал тело, а страх змеем пополз откуда-то из-под желудка вверх, все ближе к горлу. Казалось: еще несколько мгновений, и страх плотно и навсегда сожмет шею и задушит в ледяных мерзких объятиях.

– Помилуйте, К-к-карл… Гу-Густав-вович, – заикаясь, прохрипел Миролюбов, чувствуя, что ему уже не хватает воздуха, – да мы же с вами, да я же все, как приказывали, я же…

– А что, это мысль, – продолжал вслух размышлять немец, – выдадим вас за участника Сопротивления, русский решил помочь своим русским, а? Кстати, вы поняли, о ком я говорил? Да-да, о вашем дружке, Петре Поздняке, он арестован два дня тому назад… – Миролюбов хотел сказать, что давно не встречался с Петром, что… но от охватившего его ужаса голос пропал, и из горла вырывались какие-то хрипы, похожие на стон раненого животного. – Или, постойте-постойте, – продолжал офицер, – карие выпуклые глаза, крупный нос, ранняя лысина – типично еврейские признаки. Правда, уши маловаты, ну это мелочи, в лагерь возьмут и с такими ушами. А фрау Miroluboff получит счет на энную сумму за содержание в лагере, транспортировку и кремацию, плюс почтовые расходы…

Юрий Петрович очнулся от того, что на него брызгали водой.

– Экий вы слабый, оказывается, а с виду крепкий мужчина, – как сквозь вату услышал он притворно заботливый голос Шеффеля. – Ай-яй-яй, а это что у нас? Ну, право, совсем стыдно! – И Карл, брезгливо фыркнув, отошел от стула, под которым растеклась лужа. Миролюбов от страха обмочился. – Ладно, повременим с гестапо и концлагерем. Пока! Если вы, конечно, будете молчаливы и благоразумны, господин Миролюбов! – последние слова офицер произнес с таким нажимом, что литератор едва снова не потерял сознание.

Шеффель между тем подошел к окну и крикнул по-немецки:

– Paul, Helmut, kommt zu! Loss![46]46
  Пауль, Хельмут, сюда! Живо! (нем.)


[Закрыть]

И принялся указывать вбежавшим солдатам, какие картины следует выносить.

Чумаков не сразу вернулся к действительности. Представшая перед его взором картина была настолько яркой и сильной, что он долго находился под впечатлением.

– Ай да Корней! – произнес наконец вполголоса Чумаков. – Так обставил всех страждущих и жаждущих: и Миролюбова с Шеффелем, и националистов с бизнесменами! Вот так старая «консерва», вы просто молодец, Станислав Поликарпович! – «Консервами» на языке разведки именовались законспирированные агенты. Неожиданно Чумакова охватило радостно тревожное чувство. А вдруг уники где-то здесь? Всего в нескольких шагах?

Послышался стук в дверь, а затем чей-то голос. Вячеслав невольно вздрогнул, но в следующую минуту сообразил, что голос принадлежит помощнице хозяйки дома. Он быстро накрыл записи газетой.

– Войдите, пожалуйста!

– Мадам приглашает вас поужинать.

– Благодарю, Мари, с удовольствием, – Вячеслав на волне душевного подъема прихватил бутылку настоящего армянского коньяка, плитку шоколада «Аленка» и спустился вниз.

Чумаков прожил в доме на Брюгман-авеню четыре дня. Вначале поиски шли неторопливо, с частыми остановками и размышлениями. Но чем меньше оставалось времени, тем сильнее росло беспокойство и предчувствие неудачи. Он всякий раз гнал это предательское чувство, но оно неизменно возвращалось. Виза заканчивалась, нужно было уезжать. Ни дощечек, ни даже каких-либо их фрагментов найти не удалось. Он излазил на коленях весь пол в комнате, простучал стены, потолок, дверные косяки, проверяя каждую щель, каждую подозрительную трещинку в стене. Едва не разбирал по частям мебель, но ничего, кроме нескольких небольших тайников, оказавшихся пустыми, не обнаружил. Снова перечитал меморандум Корнея, надеясь найти подсказку или ключ, но все оказалось тщетно. Виски ломило от постоянного внутреннего напряжения. Последнюю ночь он почти не спал, перебирая в уме месторасположение квартир в доме, устройство крыши, которую он за эти дни, кажется, изучил достаточно хорошо, и старательно пытался представить, куда мог упрятать бесценные реликвии хозяин этого дома. Но ничего не помогало.

«А с чего ты взял, что они должны быть здесь? – саркастически спросил себя Чумаков. – Нафантазировал лишнего, и теперь в этом варишься. Мог последние два дня город посмотреть, куда-нибудь пойти, так нет, торчал до упора. Даже в бывший дом Миролюбовых не сходил. Ну вот, – он бросил взгляд на часы, – пора! Время вышло». – Подхватил сумку и, в последний раз окинув ставшую уже до мелочей знакомой комнату мсье Жака, со вздохом переступил порог. Попрощался с мадам Джулией и Мари и, только усевшись на заднее сиденье такси, расслабился, ощутив, как устал за последние дни. Было такое ощущение, что пустота заполнила все изнутри. Вячеслав прикрыл глаза: ни брюссельские улицы, ни болтовня словоохотливого таксиста его уже не интересовали.

Вдруг вспомнив, что со вчерашнего дня ничего не ел, Чумаков взглянул на часы. Оставался час до отхода поезда. Он вполне успеет где-нибудь перекусить.