Читать книгу "Деревянная книга"

Глава третья. Уроки французского

– Знаете, для меня, врача с немалым стажем, человек стал гораздо большей загадкой, чем когда я был начинающим медиком. Иногда объективно здоровые и сильные люди погибают от несерьезных, казалась бы, болезней и ран. А иногда бывает, как с вами. Человек выкарабкивается вопреки всему, словно ему с той стороны подставляют лестницу…

Военврач

Конусовидное рыло стального монстра, начиненного смертью, мчалось прямо на Вячеслава. Все вокруг остекленело и замерло. Время стало вязким, как патока, и медленно обтекало приближающуюся ракету. Гипнотическая сила неотвратимости парализовала волю и обездвиживала тело, поселяя внутри лишь ненависть к проклятому куску рукотворного железа. И чем ближе надвигалась смерть, тем сильней накалялось чувство ярости. Они встретились в один миг: ракета и ненависть к ней, и взорвались единовременной вспышкой нестерпимой белизны, пламенем, за которым был абсолютный Свет. Обостренные до предела боль, страх и отчаяние, тоже разлетелись на куски и исчезли.

Немилосердная яркость света постепенно ослабла и перешла в сияние солнца, ласково освещавшего лес и тропинку, по которой шли двое мальчишек. Один из них, курчавый и темноволосый, обернулся и произнес, радостно улыбаясь:

– А ты говорил, что мы не встретимся!..

Затем последовал черный провал. Потом за порогом боли, а может, и смерти, стали возникать другие видения, которые приходили из ниоткуда и жили какой-то своей, только им ведомой жизнью. Высокий худощавый старик с чубом что-то поясняет русоволосому подростку, делая при этом замысловатые и плавные движения тяжелым обоюдоострым мечом. Подросток рыдает от безутешного горя на пепелище, сжимая в руке закопченный амулет. Из осеннего леса, шурша опавшей листвой, выдвигается странный отряд всадников в простых холщовых одеждах, мужчины вооружены копьями, рогатинами и топорами. Вслед за конным разъездом катятся телеги с женщинами, стариками, детьми, домашним скарбом и овцами со связанными ногами. Оглядываясь по сторонам, люди стремятся поскорее проскочить открытое пространство.

Невиданный город с удивительными домами вдруг приходит в смятение, земля ходуном ходит под ногами, покрывается трещинами, и жители бегут к морю, спасаясь на парусно-гребных судах, таща за собой детей, скарб, блеющих и ревущих от страха животных.

Суда один за другим торопливо отчаливают от зыбкой тверди, которая неожиданно быстро начинает погружаться в морскую пучину. Высокий, почти правильный конус горы извергает клубы огня и дыма, раскаленные камни с чудовищным гулом и грохотом летят на зеленые склоны и красивые строения, довершая скорую гибель острова, только что полного жизни.

Казалось, картины, словно повинуясь движению невидимого маятника, появлялись только для того, чтоб наполнить мозг чувствами ужаса и страдания, накалив их до состояния внутреннего взрыва, за которым вновь наступал абсолютный Свет и абсолютная Тьма. Сколько так продолжалось, неведомо, – день, год, столетие, вечность…

Но однажды неумолимый ход маятника дал сбой.

Когда огненный смерч вновь ворвался в укрытие и страшный толчок ударил в грудь, лишая дыхания, из горла впервые прорвался крик:

– А-а-а! А-а-а-а! – пальцы судорожно ухватились за что-то, пытаясь удержаться.

– Тише, тише, успокойтесь… – чьи-то ласковые руки вытерли лоб приятно-холодной влагой.

Появилось странное ощущение панциря, внутри которого было много пустого места, и только где-то посредине, съежившись в маленький комочек, притаилось собственное «я».

Кто «я»? Этот вопрос еще не возникал, просто появилось ощущение присутствия в этом комочке себя, как живого существа. Именно понимание себя, как живого! Это существо еще не мыслило, не говорило, оно ничего не знало и не умело, оно просто было, как простейшая клетка, инфузория, бактерия.

Внешние звуки голоса воспринимались, как приятные волновые колебания. Настолько приятные, что маленькому существу захотелось потянуться и распрямиться. Оцепенение, полностью сковывающее все члены, стало ослабевать, мышцы обмякли, и существо начало разрастаться, заполоняя прежний объем тела. Когда оно вошло в руки-ноги, заполнило голову, в мозгу что-то сработало, и открылись глаза. Они некоторое время смотрели безо всякого выражения. Потом заработала некая внутренняя линия связи и стала поступать информация. Мозг, как застоявшийся механизм, иногда «проскакивая вхолостую», все же стал выдавать расшифровку действительности. Вначале предметы проступали, будто в жидком мареве, и потому определить их назначение было трудно. Маленькое солнце тускло сияло неподалеку. Оно было совсем крохотное, это солнце, подвешенное под выбеленным потолком. Белое ложе, а рядом кто-то в голубом, кажется, женщина… Да, женщина, ладная такая, улыбается, смотрит на него, что-то говорит. Как приятно, хотя он ничего не понимает…

Вокруг полно неведомых коробов, к которым тянутся странные гладкие верви, белые и черные. А некоторые и вовсе прозрачные, даже видно, как внутри этих чудных жил неспешно течет вода. Иные из загадочных коробов блестят, будто лезвия клинка или топора. Стой, вспомнил! Топор – и страшная боль в затылке, потом провал. Я лежу, упав на траву около реки. Почему-то вижу себя сверху. Двое мужей крадутся к моему бездыханному телу, тащат его к воде, укладывают в небольшую лодку и отталкивают от берега. Как же я попал сюда и что за странное место? Сколько времени прошло после того, как я пал от топора княжеского?

Постепенно начал понимать речь женщины. Но она почему-то называет его чужим именем…

Последние моменты убийства вновь стали разворачиваться перед глазами, больной часто задышал, задергался. Медсестра сделала укол, и пациент погрузился в тяжелый сон.

Когда пришел в себя во второй раз, способность мыслить восстановилась быстрее. Он ощутил боль, увидел бинты – спеленатым было почти все тело. Прозрачный раствор по трубке медленно вливается в вену на левой руке, игла закреплена лейкопластырем. Госпиталь? Больница? Что произошло: катастрофа, болезнь, несчастный случай? Кем он был? Постой, кажется, военным… Нет, он точно знал, что того офицера убило… ракетой из гранатомета… Она взорвалась прямо возле укрытия…

В голове шумело, звенело, давило, изнутри поднималось противное чувство тошноты. Обожженное искалеченное тело давало знать о себе целым букетом болевых сигналов, что именно болит, понять было невозможно.

В это время открылась дверь, и в палату вошли несколько врачей – утренний обход. Первый, мужчина средних лет с залысинами, очевидно, старший, бодро приветствовал Чумакова:

– Ну, как дела, герой? Пришел в себя, молодцом!

Затем, повернувшись к сопровождавшим, коротко охарактеризовал:

– Множественные осколочные ранения, прооперированны два ребра, ключица, левую ногу по кусочкам собирать пришлось… В рубашке родился, с того света, буквально с того света, дорогой мой, выкарабкался, так что держись теперь…

Бесцеремонно осмотрев и ощупав, продиктовав медсестре назначения, доктор круто развернулся и стремительной походкой направился к двери. За ним, как хвост за кометой, потянулись остальные люди в белых халатах.

Почти сразу после того, как Чумакова перевели из реанимации в общую палату, явились первые посетители. В дверь тихо проскользнул коренастый пограничник в белом халате, накинутом поверх камуфляжа. Чумаков сразу узнал капитана Козуба Юрия Сергеевича. Следом вошел худощавый офицер. Это был командир третьей заставы, той самой, где разгорелся бой.

Командир заставы горячо пожал руку Чумакова:

– Товарищ майор! – голос и некоторая торопливость в движениях выдавали его волнение. – За всех моих… в общем, от всей заставы вам и вот капитану огромное спасибо, вовремя подоспели… Тут вот фрукты, поправляйтесь скорее!

Он подхватил толстый портфель, щелкнул замками и стал извлекать краснобокие яблоки, хурму, а затем и длинную, похожую на мяч для игры в регби, душистую азиатскую дыню, казавшуюся по размерам больше самого портфеля.

– Вчера наш пограничник из госпиталя выписался и сообщил, что «геройский майор» в себя пришел, вот мы и примчались… – заключил командир заставы. Он вел себя так, будто Чумаков отлеживается тут после элементарного гриппа и скоро будет как огурчик. За это Вячеслав Михайлович был благодарен ему, а также сдержанному Козубу.

Чумаков спросил у них за Володю-водителя.

Козуб улыбнулся своей застенчивой улыбкой, сразу смягчившей его строгие черты лица.

– Все в порядке, почти здоров. В госпиталь ложиться отказался, в санчасть ходит на перевязки. Без машины только скучает, но скоро новую обещали…

Визит этот был недолог. Властного вида пожилая нянечка Евдокия Васильевна, или просто тетя Дуся, заглянув в палату, сразу поняла, как непросто дается больному «бодрый вид», и без околичностей выставила за дверь обоих посетителей. Козуб развел руками, а отчаянный командир заставы, втянув коротко стриженую голову в плечи, попятился к выходу, виновато улыбаясь. Чумакова развеселила эта сцена. Превозмогая боль в сломанных ребрах, он засмеялся и слабо махнул рукой. С тетей Дусей спорить было невозможно. Весь госпиталь знал ее крутой нрав, она не делала никаких различий между седым генералом и молоденьким солдатиком. В госпитале уже как легенду рассказывали следующий случай. Однажды здоровенный, под два метра ростом, прапорщик спецназа крепко «принял на грудь» по случаю того, что жена ушла, пока он отлеживался на больничной койке. Обидевшись на чью-то колкость, он озверел так, что вышвырнул в коридор соседей по палате, а затем стал крушить там все подряд, сопровождая каскадом мата каждый свой «молодецкий» удар. Неизвестно, чем закончился бы этот погром для самого прапорщика и для тех, кто пытался его успокоить, не окажись на дежурстве тетя Дуся. Осерчав на производимый шум и беспорядок, она быстрыми шагами подошла к распахнутой двери, откуда под длинную тираду брани вывалился майор из соседней палаты, намеревавшийся вразумить буяна. Обойдя его, все тем же решительным шагом тетя Дуся вошла вовнутрь, и все услышали ее рассерженный голос:

– Ах ты ж, разрушитель окаянный, смотри, что натворил, бандюга!

Все собравшиеся в коридоре затаили дыхание. Сильный шлепок, как по выбиваемому ковру, только более звонкий, и секундная пауза вслед за этим заставили молоденькую медсестру Людочку вздрогнуть. Несколько человек осторожно заглянули в палату. Прапорщик стоял в центре комнаты, сжимая в правой руке обломок стула, а левой держась за щеку. Когда он убрал ладонь, Людочка ахнула: щека багрово горела, видно, рука у тети Дуси была тяжелой. Обломок стула, глухо брякнув, упал на пол. Отойдя на шаг, прапорщик опустил голову, насупился, ссутулил могучие плечи, тяжело помотал хмельной головушкой и пробасил:

– Бейте меня, тетя Дуся! Дурак я, заслужил…

Это был первый случай, когда тетя Дуся перешла к действиям, обычно все и так слушались ее. Было в ней нечто такое, не столько в силе – она ведь была уже пожилой – а скорее, в состоянии духа, ощущении своей правоты, что ли.

В больничной жизни Чумакова тетя Дуся, сама того не ведая, тоже сыграла немаловажную роль.

Вскоре после того, как он пришел в себя, боли тупыми и острыми ножами стали кромсать тело, время от времени погружая мозг в горячечный бред, перемешанный со странными видениями. Так однажды, вконец измученному страданиями и несколько успокоенному лекарствами, ему опять привиделось или приснилось, что лежит он не на госпитальной койке, а на широком деревянном ложе в сумрачной горнице, так же изнемогая от внутреннего жара. Седой старик в белой рубахе подносит к его пылающим устам небольшую глиняную чашу.

– Попей, Мечиславушка! – ласково говорит он.

Чумаков-Мечислав с трудом делает несколько глотков. Отвар такой терпко-горький, что вяжет во рту. Однако это даже приятно, и режущая боль начинает утихать, наступает облегчение.

– Вот и славно, сынок, трудись, одолевай Мару, – продолжает журчать старик мягким голосом, похожим на неторопливый ручей, – потому как великая сеча идет внутри тела твоего. Я вот травками да заговорами Живе подмогу даю, одначе без тебя самого не превозмочь ей Мары…

– Отче, – отзывается слабым голосом раненый Чумаков-Мечислав, – то вам, кудесникам, многое богами открыто, а я – простой воин и чудесам волховским не обучен…

– Коли нужда придет, всему научить может, Мечиславушка, головушка твоя буйная, – ласково отвечал старик, такой весь чистый и белый, что, казалось, сам испускал сияние, и в горнице становилось светлее от его присутствия. – Вся наша жизнь есть труд, – продолжал кудесник, – и землю пахать, и железо ковать, и с врагом сражаться, и ведовству обучаться – опять же труд. Сам знаешь, не может отрок, меча в руках не державший, в сече первым быть. Не сумеет тот, кто кузнечного молота в глаза не видывал, даже сущую безделицу выковать. Так и тут учиться надобно, как себя от смерти отвоевать, глядишь, потом и другим наука твоя в помощь будет. В мире явском ты не все, что требуется, исполнил, так что в Навь уходить не имеешь права, – голос старца как-то незаметно из ласкового перешел в твердую уверенную речь. Он взывал к изуродованному ратнику литыми словами воинского наказа, который тот непременно должен был исполнить.

– Да разве ж я супротив? – отвечал раненый. Слова волхва задели его за живое, даже чуть обидели, как будто он по собственной воле тут вылеживается…

Старик, почувствовав, что его речь произвела желаемое воздействие, опять заговорил мягким тоном:

– Вот и ладно, Мечиславушка. Ты силу бери от снадобий, от животворящих лучей Солнца-Сурьи, от памяти ушедших Пращуров, что с полей Свароговых советы мудрые подают, от Матери Сырой-Земли, исцеляющей раны воинов. Собирай эту силу и бросай в битву с мерзким Ямой, что хочет выпить твою кровь и взять твою жизнь. Тогда и победа будет, а вздумаешь колодой лежать – сгниешь заживо…

– Уразумел, отче, буду стараться, – пробормотал раненый.

– Старайся, сынок, – одобрил старик. – А что касаемо чудес, то расскажу тебе одну притчу. Когда-то давным-давно, так что и само время, как старая кость побелело и в прах рассыпалось, жил в чужедальней стороне один человек. Сызмальства тягу к наукам имел великую, и, желая отыскать чудесные знания, ушел из дома еще отроком и отправился с купеческими караванами в далекие страны. Много ходил и ездил он по землям невиданным, встречал магов, чародеев и волшебников, и сам научился лечить людей и творить чудеса. Тогда воротился на родину, чтоб поделиться всем, что узнал. Однако люди требовали только свершения чудес и не хотели учиться сами. Когда же сей человек стал проповедовать путь Истины, народ рассердился, что не желает он больше творить чудеса, и схватили его, и распяли на кресте, как разбойника…

Голос старика звучал все тише, глуше, пока не исчез совсем. Чумаков очнулся и увидел, что рядом с его кроватью стоит «каталка». Медсестра извлекла иглу из вены на руке.

– Куда вы меня? – настороженно спросил Чумаков, оглядывая санитаров.

– В операционную, Евгений Викторович распорядился, – почему-то пряча глаза, ответила медсестра.

Чумаков сразу вспомнил, как вчера утром на обходе главврач, войдя в его палату, потянул носом воздух, укоризненно покачал головой и сказал:

– Все, больше тянуть нельзя, надо резать! – и вышел.

Тело будто с ног до головы окатило ледяной водой, а потом обсыпало жаром.

– На ампутацию? – переспросил медсестру.

Та хмуро промолчала, продолжая манипуляции.

Как всегда в решительный момент в голове стало ясно, боль и слабость на время как бы замерли, выжидая.

– Так, – спокойным, но не допускающим возражения тоном, произнес Чумаков, – я никуда не поеду, никакой ампутации не будет!

– Но Евгений Викторович, он же…

– Позовите его, – потребовал пациент.

Разговор с главврачом и хирургом был непрост.

– Вячеслав Михайлович, милейший, – прикладывал руку к сердцу главврач, – мы сделали все, что могли, но нельзя рисковать, гангрена. Вы же взрослый человек, сами понимаете, что это такое. Мы вытащили вас с того света, а теперь из-за ноги… все может закончиться очень плохо!

Чумаков сжал руку врача.

– Евгений Викторович… Если мне удастся выкарабкаться, то целиком. А нет – что же, никто плакать не станет… Хотите, напишу отказ в письменной форме. Сами говорите, что я выжил чудом. Но где одно чудо, там может быть и второе, верно?

– Я вам не маг какой или чародей, чтобы чудесами заниматься, я врач и говорю со всей ответственностью: нужна операция! – теряя терпение, уже сердито отвечал Евгений Викторович.

Но Чумаков оставался непреклонным.

– Если уж на то пошло, – предложил хирург, – давайте хотя бы вскроем ногу и хорошо промоем ее, там же… – он повел рукой в сторону распухшей ниже колена синей колоды, источавшей характерный гнилостный запах.

Чумаков, поколебавшись, согласился, но с условием, что процедуру будут производить без наркоза. «Не хватало, чтоб усыпили, а потом ногу оттяпали», – подумал про себя.

– Будет очень больно! – предупредил хирург.

– Потерплю, – ответил Чумаков, сцепляя зубы, когда его стали перекладывать с постели, чтобы везти в манипуляционную.

Пока «ехали», настраивал себя, что любой ценой должен все выдержать.

И он держался, когда икру левой ноги разрезали с трех сторон почти во всю длину, когда промывали физраствором, накладывали швы, вставляли катеторы для оттока скапливающегося гноя. Отключился только, когда повезли назад в палату.

На следующий день к нему зашла тетя Дуся с пакетом в руках. Закрыв за собой дверь, достала из полиэтиленового кулька обычную пол-литровую банку с какой-то темно-бурой жидкостью. Широкой морщинистой ладонью с крепкими пальцами труженицы, она легко сняла тугую капроновую крышку и, налив треть стакана, протянула Чумакову.

– На вот, сынок, выпей, страдалец ты наш! – неожиданно мягким тоном сказала тетя Дуся. – Нынче только и разговоров, как вчера тебе ногу без наркоза резали. А я утром сменилась, домой сбегала. Дай, думаю, отварчику ему сделаю, оно не повредит, а на пользу будет.

Чумаков покорно выпил, так как ему и впрямь было паршиво. Но, опустошив стакан, он застыл в изумлении: эффект узнавания сработал почти сразу: знакомый запах, вкус, ощущение горечи во рту… Он пил это во сне или в бреду, когда белый старик поил его из чаши, называя каким-то древним красивым именем. Но ведь тогда у него была горячка, а здесь… Здесь вполне реальная тетя Дуся сидит перед ним, ставит на тумбочку пол-литровую банку.

– Как только пить захочется, воды не пей, а отпивай отвар понемножку. Я потом еще принесу, чтоб на ногу прикладывать, заживать будет быстрее…

Она встала.

– Ладно, пойду, некогда рассиживаться.

– А что это за отвар? – успел спросить Чумаков.

– Из трав разных. Тут и зверобой, и деревей, и полынь – всего двенадцать наименований. Моя бабушка нас всегда травами лечила, кое-что запомнилось. Ну, отдыхай! – и тетя Дуся ушла.

Чумаков лежал в растерянности, недоумевая, каким непостижимым образом могло смешаться в стакане травяного отвара далекое прошлое или, скорее, бред о далеком прошлом и живое настоящее. Пока не было сил осмыслить все это. Может потом, когда прояснится затуманенный и воспаленный мозг, он во всем разберется. «Когда в сече внутри меня Жива одержит верх над Марой», – невольно подумалось образами, пришедшими из состояния забытья.

«А ведь старик прав! – удивленно сказал сам себе Чумаков. – Ты давно пришел в сознание, соображаешь, что и как, и лежишь пластом, не проявляя воли к выздоровлению и спасению той же ноги. Давай, работай!»

Изломанный, растерзанный, сложенный и заштопанный врачами Чумаков должен был, как Мюнхгаузен за волосы, вытягивать себя и учиться всему заново: держать ложку, карандаш, просто сидеть, управлять движением рук и ног. Первым этапом, когда он еще не мог вставать, была в основном психологическая тренировка. Он уходил в медитацию: то совсем легкую, поверхностную, то глубокую, до полного отрешения. Выполнял разные стили дыхания из йоговской «Пранаямы». Тренировал чувствительность пальцев, ладоней, напрягал и расслаблял мышцы, «гонял» по телу энергетический «шар», заставляя его прочищать и восстанавливать разорванные сосуды и ткани. Вспоминал при этом науку Валентина Дикуля о том, что воля человека и система определенных тренировок способны «прорастить» нервные окончания даже в сломанном позвоночнике и восстановить его функции, не говоря уже о костях, мышцах, суставах.

Существовала некая закономерность, которую Чумаков однажды вывел для себя и многократно проверил практикой: для достижения какого-либо результата следует ясно и четко представить себе конечную цель, а затем умозрительно соединить исходную точку с конечной, как бы задавая движению общее направление. Но ни в коем случае не пытаться идти «напролом», только общее направление! Тогда обстоятельства складываются в различные, порой самые непредсказуемые варианты, но в конце концов выходит так, как нужно. Чумаков назвал это «упорядочиванием хаотичности» или «законом целенаправленности». Он открыл, что этот закон действует во всех сферах: касается это общественных отношений, творческого или научного поиска, абстрактных понятий или конкретного человеческого организма. Чумаков знал, что надо захотеть быть здоровым и дать организму задание на излечение. Как именно это будет происходить – не имеет значения. Более того, пытаясь вмешаться в сложнейшие психофизиологические и химические процессы, происходящие внутри – сколько чего какие органы должны выработать и куда направить – можно только нарушить их гармоничную согласованную работу. Важна общая команда, а организм сам решит, как лучше ее выполнить, исходя из имеющихся резервов. Нужно только удерживать цель в поле зрения и «подпитывать» процесс своей энергетикой до его конечного завершения. И конечно, работа: постоянные тренировки, растяжки, разминки.

Гораздо позже, когда дело пошло на поправку, Евгений Викторович признался, что считал шансы Чумакова выжить после отказа от ампутации минимальными.

– Хотя, знаете, – говорил он, – для меня, врача с немалым стажем, человек стал гораздо большей загадкой, чем когда я был начинающим медиком. Иногда объективно здоровые и сильные люди погибают от несерьезных, казалась бы, болезней и ран. А иногда бывает, как с вами. Человек выкарабкивается вопреки всему, словно ему с той стороны подставляют лестницу…

Вячеслав ловил себя на мысли, что не очень старается узнавать об изменениях, происходящих за больничными стенами, даже радио слушал редко. Возможно, организм защищался от неприятной и сложной информации, мешающей восстановлению, а может, мозг был занят тем, что анализировал и сопоставлял совершенно иные «вводные». Вячеслава Михайловича занимал вопрос: откуда возникают эти непонятные картины прошлого? Почему его рука иногда «вспоминает» форму и тяжесть обоюдоострого меча, которого, в сущности, никогда не держала? И вообще – какое он имеет ко всему этому отношение, ведь подобного с ним не случалось… Постой-постой, а ведь было! Давно в юности, в тот самый момент, когда впервые сработало ощущение Дыхания Смерти. То мимолетное случайное видение… выходит, не случайное? Должно же быть этому объяснение…

Взглянув на себя как бы со стороны, Чумаков хмыкнул. «Если я в чем-то изменился, то мозги у меня остались прежние, это точно, – отметил он. – Теперь ни покоя, ни свободного времени не будет, закрутилась машинка, застучала…»

Он попросил Лиду, худощавую темноволосую медсестру-практикантку с внимательными и, как ему показалось, печальными глазами, принести тетрадь и ручку. Стал фиксировать кое-что из того, что приходило в голову: мысли, наблюдения. Писал то на одном, то на другом языке, чтоб освежить их в памяти, а случайный любопытствующий, заглянувший в тетрадь, не смог понять написанное.

Как всякий сильный человек, Чумаков стеснялся своей беспомощности и, как только обрел способность говорить, стал подшучивать над своими ранами, перевязками, уколами. Белокурая симпатичная Леночка с упругими формами крепкого молодого тела начинала хихикать, еще только открывая дверь его палаты. Шутливые обращения Чумакова типа «божественная мадмуазель Элен» или «королева медицинских фотомоделей» ей очень нравились, и она часто зажимала ладошкой рот, чтобы не расхохотаться слишком громко.

Лида, напротив, не очень реагировала на его шутки и, сделав необходимые манипуляции, тихо исчезала за дверью. Почему-то после ее ухода Чумаков вспоминал Светлану, хотя внешне они нисколько не были похожи.

После тех сумасшедших каникул он вновь окунулся в учебу, был загружен до предела, но всегда находил время, чтобы написать Светлане хотя бы короткое письмо, и с радостным волнением перечитывал ее ответы. Но к окончанию учебы его все чаще стала посещать мысль: на что он обречет любимую, на одинокое ожидание долгие месяцы, а может, и годы? Вправе ли он, человек, не принадлежащий себе по специфическому роду деятельности, втягивать в этот круговорот другого, в общем-то, не представляющего всех тонкостей и сложностей подобного шага. Вячеслав испугался, что их любовь, скованная железной цепью обстоятельств и требований его работы, может скоро не выдержать испытания. Рисковать свободой дорогого человека, его надеждами и мечтами, чтобы затем выслушивать справедливые упреки и терзаться от невозможности ничего изменить? Он впервые подумал, что не сможет быть тем, кем желает видеть мужа и отца своих детей всякая женщина. И значит, он не имел права создавать семью.

Что думала по этому поводу сама Светлана, он не знал, да и не спрашивал, решение было односторонним. Не ответил на пару-тройку писем, потом написал что-то сбивчивое, и тяжесть сырым камнем на долгие годы затаилась в душе. Он даже не знает, где она работает, как живет. Слышал только, что вышла замуж. Встречались в жизни Чумакова другие женщины, но их было немного. Понимая, что не может в полной мере устроить личную жизнь, он не хотел осложнять чью-то судьбу, да и собственную тоже.

Здесь, в госпитале, он неожиданно ближе всех сошелся с Лидой. Сдружились они совершенно не по «канонам». Все началось с того, что, мучимый болями, он как-то ночью поднялся и поковылял в коридор. Уронив темноволосую голову на книгу, в кругу света от настольной лампы спала дежурившая в эту ночь Лида. Чумаков, стараясь не стучать костылями, подошел ближе и увидел словарь французского языка, а рядом на ящичке с лекарствами раскрытую газету «Юманитэ» с обведенным заголовком какой-то статьи. Тот же заголовок и несколько предложений на русском были выписаны аккуратным почерком в тетрадь, лежащую справа от спящей медсестры. Взяв газету, Чумаков, ступая еще тише, вернулся в палату. Через пятнадцать минут весь текст, переписанный на русском языке, вместе с газетой вновь лежал на дежурном столике.

Так на некоторое время Чумаков стал для Лиды учителем французского. Оказалось, дело это непростое. Знать язык самому и обучать другого было совсем разными вещами. Вячеслав то слишком увлекался изложением грамматики, то, напротив, уходил в детали различия говора, к примеру, парижанина и жителя Марселя, и вновь мало чем помогал своей прилежной ученице. Потом, махнув рукой на все педагогические методы и приемы, стал просто говорить с Лидой на французском, начиная с простейших фраз и каждый раз дополняя их новыми оборотами. «Может, грамматикой на экзаменах не блеснешь, но то, что французы тебя поймут – гарантирую!» – заявил Чумаков.

Со временем язык дополнился разговорами на другие темы, интересными для обоих. Чумаков был удивлен этим обстоятельством: ведь они люди разного возраста, каждый со своим жизненным багажом, казалось бы – ничего общего. Как мужчина и женщина они друг другу тоже «не показались», да они совершенно и не думали об этом. По обмолвкам Чумаков понял, что сердце Лиды занято высоким красавцем-сокурсником. Поэтому их беседы носили характер свободного общения, но Вячеслав Михайлович мог поклясться чем угодно, что давно не чувствовал себя внутренне так комфортно.

Их общение с Лидой, конечно, не осталось незамеченным. Понимающе лукавые улыбки вслед говорили: знаем, мол, эти занятия языком! Но перед самым отъездом Лиды – ее практика заканчивалась – романтический ореол вокруг их отношений развеялся в пух и прах, благодаря все той же хохотушке Леночке.

Как-то ковыляя на костылях из столовой, Чумаков услышал, как Леночка с глубоким возмущением рассказывала кому-то – угол коридора закрывал собеседников – что ей вчера вечером совершенно случайно удалось подслушать разговор Лиды и майора.

– Эти ненормальные действительно занимаются языком, представляешь? – громко вопрошала она подругу.

– Может, ты не так поняла? – уточнила та.

– Да что там понимать! – еще больше возмутилась Леночка. – Я своими собственными ушами слышала, как Лидка текст из газеты читала и переводила, а потом он ей слова задавал, чтоб к следующему занятию выучила. Это ж надо до такого дойти! Я думала у них, как у людей, объятья тайные, поцелуйчики, а они… – Леночка даже не могла подобрать нужных слов.

Чумаков тихо повернулся и пошел прочь, едва сдерживая рвущийся наружу смех. Только вернувшись в палату и рухнув на койку, он от души расхохотался. Сейчас он впервые увидел их отношения Леночкиными глазами и подумал, что со стороны все выглядит действительно странно и неправдоподобно. Чистая дружба между мужчиной и женщиной, может ли такое быть? Пожалуй, он сам не знал на это ответа.

Размышления прервала Леночка, которая грациозно вплыла в палату, поставила на тумбочку картонную коробочку с лекарствами и, обдав Чумакова холодным, даже слегка презрительным взглядом, молча, удалилась, покачивая бедрами. Вот тебе и женская логика! Видя в Лиде соперницу, объект мужского внимания, она подсознательно пускала в ход очарование своих форм. Но узнав об отсутствии любовного романа, теперь демонстрировала обиду, нанесенную ей как представительнице женского пола вообще. Чумакова все это позабавило, не больше. Ему только стало чуть грустно, что серьезная Лида завтра уедет и не с кем будет просто по-человечески поговорить.

Вечером они занимались в последний раз. Лида достала из сумки увесистую книгу в потертой обложке.

– Вот, Вячеслав Михайлович, чуть не забыла, вы просили что-нибудь почитать. Это «Война и мир», подойдет? Здесь все четыре тома, ленинградское издание сорок пятого года…

– Спасибо, Лида, с удовольствием перечитаю.

– Вы потом в библиотеку сдайте, я на ваше имя записала.

Чумаков взял книгу, полистал, стал зачитывать фразы на французском. Лида пыталась переводить, получалось забавно, и оба смеялись. Потом, чтобы не мешать соседу, недавно переведенному из реанимации, пошли в коридор, где был Лидин пост, и там продолжили разговор.