Читать книгу "Деревянная книга"

– Дирос был эллином, – возразил кто-то из сидевших.

– Но он не трогал наших людей и веру. А Аскольд попирает землю русскую. Как лис по степям рыщет и купцов, которые ему доверяются, убивает и грабит. И жертвы чужим богам приносит, а не нашим. И некому отвадить сих нурманов от земель наших!

– Что ж вы жалуетесь? – в сердцах воскликнул крепкий небольшого роста воин. Он проворно вскочил, и меч звякнул о камни. – Я из Словении, Новоградщины. А раньше наши Роды в Сурожи жили, на берегах моря Синего, там пасли скот и растили злаки. Греки и римляне нас растоптали, греки теперь сидят в Сурожском крае, а мы на полуночи уже два века сидим. После смерти Гостомысла погрязли в усобицах. Вы, поляне, стали хазарскими данниками. Отчего ж вам теперь в удивление, что нурманы пришли на Русь? Раньше всем миром против супостатов воевали: готы доходили до Дона, гунны завоевывали Скифию, обры налезали, как песок морской – много лилось крови, но отстаивали мы землю свою. Теперь там, где враги ходили, только ковыль растет, коровяк да пырей с чернобыльником. Неужто сейчас безгласно примем нурман, хазар или греков, которые окрестят нас и сделают своими рабами, как то сталось с землей болгарской?

– Отобьемся! – прогудел чей-то бас. Вслед за этим поднялся дюжий князь с большим турьим рогом за поясом. – Я от бужан буду, – представился он, – князь Горислав. – Буй-Туры, потомки антов и славного князя Буса, никогда врагу пощады не давали и нынче не отступим! – решительно махнул он широкой дланью. Князь был уже немолод, но в волосах проглядывалось мало седины, а в плечах – косая сажень. Блеснув уверенным взором, он сел на место.

– Избрать единого князя! – послышались возгласы.

– Соберем силы!

– Защитим землю и веру!

Словенский старейшина поднял руку, прося слова.

– Предлагаю стать под начало князя Рарога, внука Гостомысла и правнука того самого Буривоя, что прогнал эллинов с берегов морских. Пусть он так же, как дед и прадед, послужит отечеству!

В ответ на это предложение в рядах послышался шум, переходящий в недовольный ропот. Потом кто-то вслух возразил:

– Род Ререга происходит из варягов.

– Избрать варяга против варягов все равно, что пустить козла в огород! – насмешливо добавил другой.

– Рарог – честный воин! – горячо возразили сразу несколько голосов.

Опять поднялся словен.

– Сие так, братья, – изрек он, – что Рарог-Рюрик варяг есть. Однако он варяг-русь, и по крови у них много славян поморских, – венедов, вагров, ободритов, руянцев. Есть и нурманские воины – свены, даны, норвеги, есть и фряги, и саксы, готовые верно служить земле Словенской. Разумеют они, что север русский есть врата в норманское царство. И защищать его от хазар ли, печенегов и прочей нечисти – обоим выгодно…

Тогда, опираясь на посох, испещренный причудливой резьбой, поднялся молчавший до сих пор Великий Могун. Белая рубаха, вышитая по вороту и рукавам синим узором, холщовые штаны, заправленные в сапоги, волховской амулет на груди да широкий пояс – ничто не сказало бы постороннему взору, что перед ним Верховный Кудесник Руси, самый могущественный духовник и чародей.

– Рарог – добрый воин и умелый воевода, – изрек он. – Ободритские волхвы обучили его кудесничеству, и я знаю, что он почитает богов наших. А кто вере Отцов предан, и законы русские признает – наш еси. И разве нет среди вас, – обратился он к присутствующим, – тех, кто кровь нурманскую имеет или греческую, готскую или хазарскую? Нет ли никого из потомков берендеев или гуннов, булгар, ромов и разных других народов? Или кто может дать руку на отсечение, что сын его или внук не возьмет себе в жены иноземку?

Молчали собравшиеся. Правду рек Могун.

– Сие так, что Русь стоит на братстве славянском, и кровь нашего родства священна, – продолжал Верховный Кудесник. – Но русичем именуется и тот, кто веру нашу хранит, богов почитает славянских и мыслит с нами, как русич! Вспомните кельтов, что в наших степях остались и веру Пращуров приняли. Вспомните аланцев, которые с нашими родами воевать начали, а потом переженили своих хлопцев на наших девчатах. От них русо-лани пошли, что на двух языках говорили и волосы темные имели, однако ж себя тоже русами почитали и всегда на помощь шли против всяких врагов. Вспомните тех же плененных греков и римлян, что, отработав означенный срок, были отпущены на волю, но не захотели возвращаться домой, а остались среди нас, и так же растят хлеб, пасут скот, лечат людей, занимаются ремесленничеством, а в часы войны берут в руки оружие и идут защищать свою землю и свою веру. Воистину реку вам: сим будет сильна Русь и приумножится! А коли за узду одного коня в упряжи хвататься станем и токмо кровью своей или колером очей хвалиться начнем, так на том и погибнуть можем. Ибо преданность отечеству только делами благими во имя его доказывается…

– Рарога!

– Согласны!

– Слава единому князю!

Все руки взметнулись вверх, утверждая принятое решение.

Воины потрясали оружием, и эхо выкриков, и звон мечей разносились над ближайшими просторами, над густыми лесами и высокими травами, над старыми могилами безвестных народов, что шли на Русь полками несметными, а потом исчезли, словно и не было, не оставив после себя ни славы, ни памяти. Так ветвь засохшая не может дать ни плодов, ни листьев, а только рассыпаться в серый прах.

– А теперь я хочу говорить только с кудесниками, – изрек Великий Могун, – чтоб решить на Коло наши дела волховские.

Князья и старейшины спустились вниз, к подножию Лысой горы, а волхвы оставались у священного огня до утра.

– О чем же они говорили? – прервал повествование Светозар, высказав нетерпеливое любопытство.

– Волхвы не посвящают других в свои тайны. Многое осталось неведомым…

– Но ведь ты тоже волхв, отец Велимир, ты должен знать! – очи Светозара горели то ли отраженным светом, то ли внутренним огнем.

Суровые морщины на лице старца разгладились.

– Ты воистину хочешь об этом ведать?

Светозар поспешно кивнул, весь обратившись во внимание.

– На Раде Верховных кудесников было решено, что надобно сохранить память об Отцах и Дедах наших, о Богах русских и Вере праведной. Чтоб передана она была потомкам и сбереглась в памяти русов тысячи лет, когда придет конец долгой и страшной Ночи Сварога.

Верховная Рада поручила нескольким волхвам выполнить непростую, но крайне важную и ответственную работу: записать сии слова в Книгу, которую вместе с прочими Священными письменами хранить пуще живота и передавать только в самые надежные и верные руки. Среди тех волхвов был отец Хорыга, который записал свою часть освященного Радой текста. Его Книгу хранил потом кудесник Велесдар, мой наставник, после смерти которого Книга перешла ко мне, – закончил отец Велимир.

Светозар глядел на старого волхва, сидящего у Вечного огня, и ему почудилось, что один из тех самых кудесников перенесся сюда из древности.

– Те деревянные дощечки, буковицы… что мы читали, и есть Священная Книга? – взволнованно спросил он.

Отец Велимир утвердительно качнул головой.

– А что сталось с избранным тогда князем? – поинтересовался юноша.

– Князь Рарог начал объединение Северной Руси, заключил союз с окрестными племенами и народами, воевал с хазарами. После смерти Рарога его воевода Ольг пришел с малолетним сыном Рарога-Рюрика Игорем в Киев. За ратные подвиги и волховское умение видеть сокрытое его Олегом Вещим прозвали. Вернул он Руси былую славу, заключил союз с варягами-русь и с норманнами, освободил престол киевский от Аскольда, изгнал в свои пределы хазар и навел великий страх на греков. Истинным князем и воином был Ольг Вещий, и смерть принял, как предрекли кудесники, от собственного коня, вернее, уже от черепа его, откуда выползла змея и ужалила князя в ногу.

Игорь же Рюрикович и сын его Святослав Игоревич так же Русь хранили, заветы отцовские чтили, и Священная Книга кудесников завсегда им в помощь была…

Светозар, после того как старец умолк, долго сидел, размышляя.

– Я хочу еще посмотреть на дощечки… – промолвил он, наконец.

– Возьми там, в деревянном ларе, – кивнул отец Велимир.

Светозар бережно извлек стопку дощечек и вновь подсел с ними к огню, совсем другими очами разглядывая Священные Письмена.

– Говоришь, эту деревянную книгу отец Хорыга написал? – переспросил юноша. – Странное имя для волхва. Что оно значит?

– Древнейшее славянское имя, таких уже мало осталось. Первая часть – хор – обозначает, что кудесник сей был служителем Хорса, солнечным жрецом. А окончание – га – указывает на движение, то есть – движущееся солнце. Ну и еще то, что волхв сей отличался особой величиной тела, по всему – крепким был и могучим… Поскольку все предметы, что на -ыга оканчиваются, обозначают не только движение, но и нечто весьма значительное по размеру. «Крыга», например, – большая движущаяся льдина, «герлыга» – длинный пастушеский посох….

– Мотыга – тоже не маленькое орудие труда, – добавил Светозар. – А как все это происходило? Хорыгу я уже представил: высокий, могучий, седой, но еще крепкий, с длинной бородой и усами, как у всех волхвов. А дощечки когда он писал, осенью, наверное, или зимой, летом ведь всякой другой работы много?

Светозар говорил уже больше сам с собой, поглаживая дощечки и все больше окунаясь в мир волшебного воображения, которое способно перенести человека туда, где он никогда не бывал. Отец Велимир не мешал ему, напротив, прикрыв глаза, старался помочь юноше усилить видение, и скоро оба погрузились в состояние волховской прозорливости.

Они перенеслись в прошлое и увидели осень, золотую и солнечную. Потом вдруг небо нахмурилось и тихо заплакало по прошедшему лету мелким частым дождем.

Отец Хорыга вытащил из озера свою долбленку и уложил ее на взгорке вверх днищем. После дождей, по всему, начнутся холода, и лодка до весны уже не понадобится. Потом кудесник жарко истопил баньку, что казалась крохотной для его богатырского роста, как он сам шутил: «Хороша, только в плечах чуть жмет». Банька эта, как и избушка, остались от прежнего волхва, который был обычного телосложения. Все постройки: избушка, банька, пристройка для коз, а также сарайчик для рыбацких снастей и снарядья для обработки небольшого огорода на солнечном склоне были сработаны добротно, из хорошего дерева, чтоб стояли не одну сотню лет. Могучий Хорыга вначале страдал от тесноты, а потом привык и стал чувствовать себя весьма уютно. Конечно, можно было поднять ту же баньку на пару венцов, но для этого требовалось спилить несколько крепких деревьев. Хорыга же считал, что не вправе губить их ради личного удобства. Да и затевать перестройку жилища – дело хлопотное, требующее времени, а лишнего у волхва не бывало. После него в избушке поселится другой кудесник, и тому все постройки окажутся как раз впору.

Наслаждаясь крутым паром баньки, смешанным с дурманящим запахом целебных трав, Хорыга нынче особенно тщательно очищал тело и душу. Сегодня приспел тот день, которого он ждал почти все лето и осень, вынашивая в себе мысли, как женщина драгоценный плод. Из одной простой клеточки-мысли рождалась другая, третья, сотая, они множились и собирались в отдельные сообщества, а эти сообщества, в свою очередь, составляли части единого будущего плода раздумий – Книги. Он еще не видел перед собой ее страниц, а только собирал мысли, образы и чувства, выстраивал их так и эдак, чтобы они были живыми, действенными и посредством устремлений души создателя передавали всю чистоту и силу славянских Вед. Ходил ли отец Хорыга по лесным полянам в поисках разных трав и кореньев, мерил ли широким шагом тропинку среди хлебов, спеша на помощь больному, рыбачил на утренней или вечерней зорьке в лодке на озере, косил сено впрок для коз или тащил из леса сушняк целыми лесинами, чтоб заготовить дрова на зиму – все это время он не переставал думать о решении, принятом Радой Кудесников, и мысль его работала над будущей книгой.

Он знал, что другие кудесники в своих Боголесьях также думают о том, что напишут потом на дощечках. Все они должны написать об одном, но каждый по-своему. Жрец Перуна остановится больше на подробностях воинских заветов и обрядов, на молитвах и гимнах, которые поют перед выступлением в бой. Жрец Макоши напишет о древнейшем почитании Луны и влиянии ее на человеческую, в особенности женскую судьбу. Жрец Купалы расскажет о необходимости соблюдения славянской чистоты и здравия. Жрец Яро-бога откроет тайну ярой силы и общения с Лешими, Водяными и Русалками. Звездный кудесник опишет зги и планиды небесные, откроет их влияние на человека. Служитель Земнобога расскажет обо всех землях, где побывали раньше славянские роды и где проживают сейчас. Что же напишет он, служитель Хорса, грядущим потомкам Руси?

Тщательно вымывшись, Хорыга надел рубаху, порты и сапоги, предварительно обернув ноги чистыми холстинами. Прошел через двор по мокрой жухлой траве и опавшим листьям в избушку. Расшевелив в печи жар, бросил на красные угольки несколько тонких свитков сухой бересты, которые почти сразу же вспыхнули. Затем подложил куски коры, а сверху – сухих поленьев. Убедившись, что печь загудела, закрыл заслонку, тщательно вытер руки паклей и уселся за грубый, но прочный деревянный стол.

За стенами все так же ровно и жалобно плакала Осень, роняя частые слезы на поросшую мхом крышу избушки.

Волхв зажег старый масляный светильник и взял одну из подготовленных для письма дощечек, которые аккуратной стопкой высились на столе. Большая рука погладила еще чистую гладкую поверхность: сколько труда было вложено, чтоб изготовить эти дощечки!

Для создания деревянных книг больше всего подходит бук: легкий, прочный, он хорошо обрабатывается и долго сохраняется. Долговечен и дуб, однако его волокнистая древесина не так хороша для получения гладкой поверхности, на которой потом вырежут «чаровные знаки», несущие грядущим поколениям волшебную силу мудрости. Прекрасно хранятся письмена и на березе, особенно если ее выдержать года три в морской воде. «Мореное» дерево может сберегаться сотни лет, не подвергаясь разрушению.

Отец Хорыга еще раз осмотрел дощечку с характерными для бука красноватыми черточками по белому полю древесины и остался доволен. Спиленное в нужный срок, специально обработанное и высушенное дерево не имело сучьев или повреждений, вручную острым ножом было доведено до нужной толщины и гладкости и предназначалось именно для письма. Дощечки были готовы принять и сохранить для других мудрость и силу волховского слова. Для тех, кто, может быть, только родятся через сто, двести, пять сотен лет…

Кудесник вдруг подумал: смогу ли я выразить в буковицах то, что необходимо сказать, сумею ли облечь в слова живую душу? Одно дело, когда перед очами лица и глаза людей, а как говорить в пустоту? Я ведь не ведаю даже, что станет важным для потомков тогда…

Лежала на столе готовая к написанию дощечка, лежало костяное стило. В голове толпился сонм мыслей, чувств и событий, о которых он хотел поведать, но не знал, с чего же начать.

Волхв долго сидел, раздумывая. Он с утра ничего не ел, но не помнил об этом. Он вовсе забыл обо всем и словно оцепенел, устремив взор на чистую дощечку и уходя мыслями все дальше в грядущее. Поверхность дощечки постепенно затуманилась, а потом стала прозрачной, и сквозь нее проступили какие-то тени. Потом тени стали явственнее, и вскоре уже можно было различить людей, облаченных в какие-то странные непривычные одежды. Но боле всего кудесник был поражен обилием железа: железные повозки без коней носились повсюду, будто огромные рычащие звери, железные колесницы мчались, сцепленные друг с другом, выпуская огонь и дым, как драконы. Огромные железные лодии – и как их только выдерживала морская гладь – везли людей по морям.

Видение сменилось, и кудесник увидел других железных зверей, которые нападали и убивали людей. По небу пролетали, не делая ни единого взмаха, громадные железные птицы, гудящие, как растревоженные шмели. Они бросали сверху железные яйца, и из тех яиц выходила Смерть, от которой гибло не только все живое, но и разверзалась земля. Люди метались то в одну, то в другую сторону, собирались в толпы и разбегались поодиночке, оставляя не поле битвы такое количество мертвых тел, что просто не верилось, что столько людей вообще может быть на свете.

Отображение показало иные картины, вроде бы мирной жизни. Но и там люди часто пребывали в смятении, как перекати-поле на прихотливом ветру. Волхв не понимал их речи, не знал, кто они и чем занимаются. Но исходящее от них чувство страха, радости, беспокойства читал без труда в своем зерцале времен. Часто они были похожи на неразумных детей, которые ярко одевались, украшали себя всякими безделушками, окружали кучей разных вещей, и всю жизнь, казалось, только тем и занимались, что безжалостно ломали и выбрасывали одни безделушки, чтоб тут же поменять их на другие. Видел кудесник и людей мудрых, похожих на волхвов, и проникался к ним невольным уважением. Но они чаще всего оказывались одинокими в своих мыслях и не имели учеников. Им не хватало уверенности и опоры, которую смутно чувствовали, но не могли найти.

– Они слишком многое позабыли из Сварожьих Устоев, и многое утратили из своих корней… – вслух произнес кудесник. – А ведь только Правь дает силы побеждать Тьму. Сколько бы ни прошло времен, Поконы Сварога остаются извечными родниками, которые насыщают жаждущих. Слава тебе, премудрый Велес, что просветил мой ум и благословил на дело богоугодное!

Отец Хорыга понял, что и как нужно сказать, дабы люди могли понять написанное как сейчас, так и через многие сотни лет.

Он решительно взял стило, расчертил дощечку линиями и начал быстро и уверенно вычерчивать под ними острым концом буквы, складывающиеся в слова:

 
«Напрасно забываем наши доблестные старые времена
и идем куда – неведомо.
А когда зрим воспять, говорим,
что стыдимся теперь познавать Навь, Правь, Явь
и все стороны Бытия ведать и понимать…
Только молясь богам, имея чистыми тело и душу,
будем жить с Праотцами нашими, в богах сливаясь в единую Правду.
Так лишь мы будем Даждьбожьими внуками!»[30]30
  Велесова книга, дощ. 1.


[Закрыть]
 

– вслух прочитал окончание дощечки Светозар.

Подняв глаза, он еще некоторое время пребывал под впечатлением увиденного. Потом перевел взор на отца Велимира. Тот сидел, прикрыв веки, голова склонилась на грудь. Похоже, уснул. А, может, еще не вышел из прошлого либо грядущего.

Чтоб не тревожить старца, юноша тихо выскользнул из храмины и пошел к озеру. После света костра тьма была плотной, почти вязкой, лишь звездное небо проглядывало сквозь полог туч.

У воды воздух был сырой и прохладный. Светозар сел на камень, скрестив руки и обхватив предплечья ладонями, и погрузил взгляд во тьму. Мало различимые очертания предметов и однообразная серость вокруг не отвлекали от мыслей.

«А ежели я уйду с Микулой, и меня скоро убьют?» – вдруг подумал он.

Очам представилось видение, как лежит он, бездыханный, и алая кровь стекает из смертельной раны на зеленую траву. Потом трава отчего-то стала синей, а вокруг паслись синие овцы и лошади. «Это Сварга», – понял Светозар, и на душе стало радостно. Но впереди неожиданно возникла чья-то тень, которая пристально глядела на него, а в ушах, как тогда, на Перуновой поляне, прозвучал голос Мечислава:

– Ты спас людей? Позаботился об отце Велимире? Сохранил деревянные книги?

Очнувшись от мимолетного видения, Светозар почувствовал, как пылают лицо и уши, в то время как руки слегка онемели от холода. Испытанное чувство стыда было таким сильным, что Светозар понял: это было вещее видение, именно так встретит его Мечислав в Ирии. Перед этим чувством сразу померкло желание свершения великих подвигов. Под влиянием беседы с Велимиром и ночного холода на озере сердце поостыло, и Светозар смог мыслить спокойнее, видеть дальше и шире. Он понял, что подвиг можно совершить не только в бою, что порой намного трудней и ответственней жить, дабы исполнить предначертанное. Как это сказал отец Велимир: быть жрецом-хранителем и жрецом-воином одновременно, нести, следуя по пути Прави, в голове Перуна, а в сердце – Даждьбога.

Край неба заметно посветлел, над озером заклубился туман, и Макошь уже шла в холодную синеву рассвета по размывающейся звездной стезе, откуда скоро должен проскакать Белый Всадник, разбудить Хорса, спящего на своей золотой постели, и сказать ему: «Гряди, Солнце, на луга свои синие. Садись в колесницу твою и сияй над землей с Востока!»

Это утро было похоже на то, когда они готовились к схватке с печенегами. Но сколько с тех пор произошло разных событий…

Светозар поднялся и, размяв затекшие ноги, пошел обратно в селение. Сердце вновь защемило, когда он увидел коней и людей в полном походном снаряжении. Соратники Микулы в последний раз проверяли подгонку сбруи и надежность крепления переметных сум. В сыром воздухе голоса людей были низкими и сипловатыми, а по чувствительным ногам лошадей мелкими волнами прокатывалась дрожь.

Сдерживая комок в горле, Светозар по-братски обнялся с каждым из воев, они действительно стали братьями за все это трудное время: сколько раз спасали друг друга в горячих схватках, делились последним куском, вместе горевали над погибшими и праздновали нечастые радостные события.

Микула сразу почувствовал, что Светозар стал иным: тяжкая ноша, что легла на плечи юноши в эту ночь, сделала его старше.

Микула хотел сказать что-либо ободряющее, но не умел говорить складно. Положив свою широкую длань на затылок Светозара и, слегка сжав, как бы проверяя крепость его шейных мышц, Микула пробормотал:

– Ну, добро! Бывай, хлопче, не тужи! Хоч так, хоч сяк, в Ирии все одно колысь побачимся!

Он сгреб юношу в объятия. Потом отпустил и сразу же подал знак. Почти бесшумно, как лесные духи, вои взлетели в седла и через несколько мгновений растворились в сером мареве наступающего рассвета. Провожающие, тихо переговариваясь, стали расходиться. Светозар подошел к отцу Велимиру, шепчущему вслед всадникам какую-то напутственную молитву, и встал рядом. Вслушиваясь в удаляющиеся звуки конских копыт, он бережно прижимал к груди мягкие сафьяновые ножны, в которых лежали три метательных ножа – памятный подарок Микулы.

И вот опять наступило лето, второе со времени ухода Микулы и третье с момента их поселения у озера. Прошлой весной поселяне выжгли участок буреломного леса и впервые посеяли на пепле ячмень и просо. Но зерен прошлого урожая почти не трогали, все они были оставлены на посев в нынешнем году. Злаки взошли на славу! Вон они, за селом, вызревают на солнце. Топорщится жесткими усами ячмень, неприхотливый к погоде и месту. Растет он и на жарком полудне, и на холодной полуночи, и даже в горах расти может, потому зерна его повсюду с собой берут и на новом месте высаживают. А зерна спелого ячменя, ежели их обмолотить и натереть до жемчужного блеска, с настоящими перлами схожи. Вкусны и сытны «перловая» и пшенная каши да ячменные лепешки!

Ежели помогут славянские боги, добрый осенью вызреет урожай, а с ним и грядущая зима не страшна!

И завтра, впервые за три лета, они широко отпразднуют Купальские праздники, об этом объявил отец Велимир на последнем сходе.

Сердце Светозара защемило радостным предчувствием, это было связано с Ивицей. Робкая и тихая подружка за три лета превратилась в настоящую красавицу, от одного взгляда на которую кровь начинала быстрее течь в жилах, а в груди перехватывало дыхание.

Светозара окликнули. Мужчины уже собрали плотницкий инструмент и шли на озеро смыть с себя пот и пыль.

На обратном пути, под предлогом попросить новую рубаху на завтра, юноша зашел к бабе Ганне.

– Тоби сорочку? – не дожидаясь ответа, она пошла к сундуку и достала из него новую рубаху. – Мы з Ивицей шили, – пояснила она, – а мережку Ивиця для тэбэ сама робыла, мабуть, не байдужый ты йий, а, хлопче? – спросила Ганна, мягко улыбаясь.

В это время, будто чувствуя, что говорят про нее, вошла Ивица. Увидев Светозара, она смутилась и опустила глаза.

– Ну шо, дочка, отнесла сорочки старейшини?

– Отнесла, он уже людям раздает, у кого своей нету, – произнесла Ивица чистым голосом, от которого у Светозара все зашлось внутри сладкой дрожью.

– Дякую… – Светозар взглянул на девушку и, не найдя, что сказать, быстро вышел, укоряя себя за неуклюжесть и скудословие. И вместе с тем ему было хорошо: как она взглянула, какой у нее голос, какие «русалочьи» глаза…

Утром на Купалье, встав с первыми лучами Солнца и вознеся ему приветственную молитву, люди погасили очаги и все огни, какие только были в доме и нарядились в чистые белые рубахи.

Затем направились к озеру, где на пригорке стоял новый, еще пахнущий смолой кумир с четырьмя головами, глядящими на четыре стороны света. В каждом новом месте всякий Род сам выбирал, каких почитать кумиров, кого славить в своих молитвах, просить защиты и благословения, ибо все они были ипостасью Сварога Единого.

Поскольку многие из беглецов были киянами, издревле чтившими Даждьбога, а отец Велимир являлся его жрецом, то одним ликом кумира был Даждьбог, глядящий на восход, откуда появляется Солнце. Вторым ликом был Перун, который хранил их и защищал во времена тяжких испытаний. Перун глядел на полдень, в сторону греков, накликавших на Русь многие беды. Третьим покровителем избрали Стрибога – владыку ветров, глядящего на полночь, чтоб он был незлобив к поселившимся здесь людям и особо не морозил их северными стужами и лютыми бурями. А на заход глядел Ладо – покровитель мира и добра, лада в Роду и меж людей.

Богам были принесены жертвы: Перуну – бык, Стрибогу – цветные ленты, Даждьбогу – колосья злаков, Ладу – цветы. Помимо этого всем богам клались плоды, всякие лесные дары и возливался хмельной мед-сурица.

Светозар как-то спрашивал отца Велимира, отчего одним богам дают бескровные жертвы, а другим, например, Перуну, режут быка или даже коня.

– Перун – покровитель воинов, – ответствовал жрец, – а воину нужна сила, как у быка, и добрый конь, чтоб добыть победу.

Светозар вспомнил об этом, глядя, как старый волхв окроплял кровью жертвенный камень. Затем, сделав приношения из меда и брашна, отец Велимир сотворил общую молитву богам. День начался с церемонии Искупления.

Каждый, кто вспоминал какую неправду, признавался перед сходом, а сход решал, кому простить неправый проступок, а кому назначить откуп, либо исправление провинности.

– Теперь, после искупления, мы должны по обычаю нашему отправиться к могилам предков, – заговорил медленно, часто останавливая речь, отец Велимир. – Но могилы наших предков остались далеко отсюда и по всему тяжкому пути до сих мест. – Старый волхв опять помолчал, чтоб отдышаться. – Посему тут, на новой земле, рассыплю я прах убиенных друзей наших, что пали в сече жестокой с ворогом. Пусть прах их в эту землю войдет, и память о них с нами навек останется…

Он взял сосуд с прахом, с трудом поднялся и направился к ячменному полю. Люди пошли следом и молча встали у края. Отец Велимир стал вынимать горсти и бросать по ветру, приговаривая:

 
– Как прах ваш – покрытие полям нашим,
так и вы – покрытие нам.
Как земля питает силой колосья злаков,
так и вы из Сварги небесной
укрепляете живот наш.
И да пребудете с нами ныне и во всяк час!
Слава вам! Слава! Слава!
 

– Слава! Слава… – эхом отзывались люди. Они глядели, как старый волхв рассыпает пепел, и каждый вспоминал то место, где остались могилы предков, либо поля, над которыми был развеян прах родственников и друзей. Где были дома, ставшие погребальным костром для тех, кто не успел спастись. Тяжкие думы, как черный пепел, кружились над полем в ясный купальский день. Но без почитания Рода, без памяти об умерших нет настоящего праздника.

Светозар шел рядом с отцом Велимиром, поддерживая его и помогая нести сосуд. Частички пепла падали на его белую рубаху, а перед очами стояло пепелище дедушкиной избушки. Он вновь переживал тот вечер, когда под холодным взором луны и далеких звезд хоронил прах любимого учителя. «Пусть слова нашей памяти долетят и до твоей безымянной могилы, дедушка. Спасибо, что заботишься обо мне, что не раз спасал от меча, топора, стрелы, не замеченных мною, и в последний момент отводил смертельный удар, – шептал Светозар. – И ты, Жилко, верный надежный друг, наверное, смотришь сейчас на нас. Резцы твои не остаются без дела, сколько чудных узоров вырезали они на наших домах, тебе бы понравилось! Мы помним о тебе, о Рябом, обо всех вас, чьи души унеслись вверх с дымом погребального кострища там, под Черниговом…»

После окончания обряда Светозар пошел с мужчинами готовить место для возжигания Священного Живого Огня. На поляне у озера вкопали два ствола дерева с «рогульками» наверху, куда положили бревно. Внизу между стволами также закрепили бревно, так что все сооружение стало похоже на огромную букву «П», замкнутую внизу. В верхнем и нижнем бревне вырубили ямки, в которые вставили затесанное с обоих концов бревно потоньше, середину его обвили вервью, оставив длинные концы, так что по нескольку мужчин поочередно тянули веревку, каждый в свою сторону. Бревно при этом вращалось и силой трения возжигало огонь, разгоравшийся от подкладывания в ямку сухого мха и травы.

Девушки и женщины в это время собирали цветы и плели венки, женщины – свои, а девушки – свои.

Вечером, когда зажгли Живой Огонь, девушки и женщины надели венки и закружились в хороводе с песнями вокруг березы, украшенной цветами и лентами, к стволу которой была прислонена большая кукла из прошлогодней соломы – Кострома, наряженная в старые женские одежды.

Когда пение стало жалобным, Светозар присоединился к парням, которые пытались по одному прорваться через хоровод и схватить Кострому. Наконец, им это удалось, и они бросили Кострому в огонь. Тем самым женщинам давалось понять, что убиваться по прошлогодней соломе – зряшное дело, когда на полях зреет новый урожай.

Утратив чучело, девушки стайкой побежали к юношам, охранявшим куклу Купалы, одетого в порты и рубаху, набитые сеном. С визгом и смехом, отвлекая охранников, девушки пытались умыкнуть куклу. Вот уже Купала в руках одной из них, все стремглав бегут к воде и топят в ней чучело.

Было такое предание, что некогда Семаргл-Огнебог встретил на берегу Ра-реки богиню Купальницу. У них родились дети: Купало и Кострома, воплощение стихий Воды и Огня. Но судьба разлучила брата с сестрой, гуси-лебеди унесли Купалу на своих крылах за тридевять земель. Через много лет Кострома, гуляя по берегу реки, сплела венок и хвалилась, что никто не сможет сорвать его с головы, то есть она никогда не выйдет замуж. Тут налетел ветер, сорвал венок и бросил в воду, где на лодке проплывал Купало. Он поднял девичий венок. Кострома не признала брата, а обычай повелел им жениться. И только после свадьбы молодые узнали, что они брат с сестрой, и решили покончить с собой, утопившись в реке. Кострома стала Русалкой-Мавкой, а потом боги превратили их в цветок Купала-да-Мавка (Иван-да-Марья).