Читать книгу "Деревянная книга"

– Да, Лидочка, тебе бы лет эдак на сто восемьдесят назад вернуться, с французским тогда – никаких проблем! – шутил Чумаков. – Во всех высших и средних кругах общества говорили только на нем. Родной язык стал уделом черни и выражать на русском сложные абстрактные понятия, возвышенные мысли, философские суждения, считалось неприличным. Французы были учителями и богами. Не только язык, но этикет, манеры, литература, искусство, мода, кухня – все лучшее, достойное подражания, находилось в божественном Париже. Наполеон был величайшим героем, кумиром всех салонов и, естественно, всех женщин.

– Зачем же он тогда начал войну с Россией, – спросила Лида, – если она и так, в общем-то, принадлежала ему?

– В самом деле, – согласился Чумаков. – Лидочка, ты натолкнула меня на интересную мысль. Это не французы, а мы, русские, должны были поставить памятник Наполеону.

– Почему? – удивилась девушка.

– Да потому что, начав войну, Наполеон стал причиной пробуждения России, – ее духа, силы, самосознания, всего того, что, казалось, было окончательно вытравлено. Вспомни рассуждения князя Андрея Болконского, что, мол, мужику чем хуже, тем для него лучше. Его бей – не бей, ничего не делается, а помрет, так новые народятся! Ни о коровах, ни о собаках он так бы не сказал, и это просвещенный человек, не самодур какой. Именно благодаря войне тысяча восемьсот двенадцатого года в России стали возникать патриотические движения и общества, которые бросили вызов засилью французского языка и культуры. А простые солдаты, мужики, стали героями и защитниками Отечества, выразителями духа нации. Немудрено, что потом пошли бунты, восстания – все это повлекло отмену крепостного права, позорного рабства, вылилось в последующие революции. Вот тебе и «скифская война», и Наполеон, который пробудил Россию…

– Хватит и того, что его именем торт назвали, – улыбнулась Лида. – А что такое «скифская война»?

– Войну 1812 года назвали «скифской» из-за ее тактики заманивания и постоянного изматывания врага на своей территории. Как повествуют историки, когда-то, еще в пятом веке до нашей эры персидский царь Дарий напал на скифов. К тому времени Персия повелевала огромнейшей территорией от Индии до Египта и решила, что плодородные скифские земли и крепкие рабы ей не помешают. Скифы же, пропустив войско персов вглубь своей территории, на пути продвижения армии противника засыпали колодцы, днем и ночью совершали внезапные вылазки в стан врага, не давая ему покоя, и уносились прочь на своих быстрых степных лошадках. А затем применили тактику «выжженной земли»: уловив момент, когда ветер дул в сторону лагеря персов, подожгли степь. Лавина обезумевших животных и стена огня смели добрую часть огромного войска. Кроме того, в их стане начался падеж коней и верблюдов от голода и жажды, возросла смертность людей. Дарий был вынужден отступить. Точно так же пришлось отступить и Наполеону, когда не только в сражениях с регулярным войском, но и в постоянных стычках с народными ополченцами, партизанами, изматывалась и «таяла» французская армия, уничтожались фуражные и продовольственные обозы, а потом была подожжена Москва… Имеются черты, схожие с этой тактикой, и в последней, Великой Отечественной войне.

Чумаков видел – Лиде действительно интересно то, о чем он рассказывал. Они проговорили до утра, пока строгая тетя Дуся, осуждающе глядя на них, окликнула:

– Нестерова, хватит уже любезничать, смена пришла!

Они даже не обменялись адресами, простились и разошлись.

Через несколько дней к Чумакову наведался посетитель. Он вошел в палату так привычно, будто делал это каждый день. Халат наброшен на плечи добротного, сидящего по фигуре костюма. В руках аккуратный пакет.

«А это что за фрукт?» – спросил про себя Чумаков.

Почти одновременно появилась медсестра и вызвала соседа по палате на процедуры. Посетитель, изображая приветливую улыбку, удобно и основательно уселся на стул.

– Ну, здравствуйте, Вячеслав Михайлович!

По широкой улыбке на упитанном лице, при которой в собравшихся морщинах почти полностью исчезали глаза, и только из узких щелочек блестели затаившиеся зрачки, Чумаков вспомнил своего неожиданного гостя. Они встречались однажды на совещании уже после его возвращения «оттуда», но даже не разговаривали. Незнакомец был новым секретарем по каким-то там вопросам в их отделе.

– Разрешите представиться, Готовцев Александр Демидович. Я по поручению Николая Семеновича, справиться о вашем самочувствии и передать вам пожелания скорейшего выздоровления, помочь, если в чем нуждаетесь…

В общении с людьми, говорящими прямо и открыто, Чумаков был самим собой, но при встрече с теми, кто имел «двойное дно», хитрил, намеревался что-то выведать, в мозгу тотчас включалась система «охранной сигнализации», вмиг обостряя чувства, мысли, внимание. Тогда оппонент проступал объемно, как на стереоэкране, а его тайные замыслы делались «прозрачными». Чумаков чувствовал, что после ранения «третье око» стало работать особенно четко, как в луче прожектора высвечивая малейшие детали.

Теперь, слушая скользкий дежурно-вежливый голос, вдруг понял, почему с первой секунды у него возникло предвзятое отношение к визитеру. Он был из породы тех людей, которые просто созданы для коридоров власти, больших и малых, но непригодны для той работы, которой занимались простые «окопники» и «пахари» типа Чумакова.

– …за самоотверженность в бою ходатайствовать о представлении Чумакова Вячеслава Михайловича к правительственной награде – ордену Красной Звезды и присвоении очередного звания подполковника. Поздравляю вас!

– Служу советскому народу!.. – тихо ответил Чумаков. А про себя подумал: «Ты, парень, поскорее выкладывай, зачем пожаловал, ведь не для поздравлений же тащился за тысячи километров…»

– Как вы знаете, Вячеслав Михайлович, – продолжал визитер после небольшой паузы, – сейчас столько работы, новых задач, обстановка в стране, сами понимаете, просто руки до всего не доходят… Вот и по поводу случившегося с вами инцидента, только теперь приступаем к детальному расследованию. Как считаете, Вячеслав Михайлович, на ваш взгляд, не было здесь чьего-то недосмотра, халатности, нарушения инструкций или других причин, что повлекло события, приведшие вас на эту койку? А может, эти обстоятельства были связаны с какими-то предыдущими, неизвестными нам событиями?

Чумаков ощутил пробежавший глубоко внутри холодок, как будто он ступил на тонкий лед или зыбкую болотистую почву.

Вот она, главная цель визита кабинетного чиновника. Если всю эту дипломатию перевести на обычный язык, то вопрос звучал примерно так: «Что ты решил, будешь возмущаться и требовать отыскать виновных, копаться в причинно-следственных связях последних событий, или тихо-мирно уйдешь в отставку, будешь удить рыбу и сам молчать, как рыба, тем более, что у нас и без того дел хватает…»

– Я считаю, – твердо заговорил Чумаков, отделяя каждую фразу, – что виновных в том, что со мной произошло, нет и быть не может. Каких-либо нарушений со стороны руководства погранотряда не усматриваю. События на границе ни с какими предыдущими, по моему мнению, не связаны.

– А как вы оцениваете действия капитана Козуба? Ведь он при такой обстановке не должен был везти вас на третью заставу…

«Ага, – мелькнуло у Чумакова, – козла отпущения на всякий случай выискивают…»

– Капитан Козуб, – Чумаков продолжал чеканить слова, – подчинился моему приказу как старшего по званию и должности. О нападении на третью заставу ни ему, ни мне не было известно вплоть до прибытия туда. Кроме того, капитан Козуб проявил себя в бою, как храбрый и решительный офицер. Его заслуга в том, что пограничникам удалось с минимальными потерями вырваться из окружения, не подлежит сомнению, поэтому, надеюсь, она будет отмечена должным образом. Прошу также передать руководству мою просьбу не проводить по данному инциденту расследования, чтоб не отвлекать попусту силы и время сотрудников в столь непростой для страны момент.

На лице посетителя проступило плохо скрываемое чувство облегчения, сменившее внутреннее напряжение, «фрукт» был несказанно доволен, что миссия выполнена в наилучшем виде.

– Что ж, Вячеслав Михайлович, хочу вас обрадовать. Руководство считает целесообразным перевести вас для восстановления сил в Москву, вернее, в наш подмосковный реабилитационный центр. Там вас долечат, определят степень инвалидности, подготовят необходимые документы для оформления пенсии…

Выложив двумя аккуратными горками розоватые апельсины и ярко-желтые лимоны, Готовцев пожал Чумакову руку и, еще раз пожелав скорейшего выздоровления, удалился таким же мягким хозяйски уверенным шагом.

Чумаков долго лежал на спине, созерцая горки цитрусовых. Как он ни готовился, сколько ни предполагал, что именно так все закончится, однако сообщение об отправке на пенсию больно резануло внутри, а потом заныло, как свежая рана после удаления важного органа.

«А если бы ты не согласился на предложенные условия, – ехидно спросил внутренний голос, – что могло случиться тогда? Не удивительно, к примеру, если после столь тяжких ранений и операций вдруг взяло бы и отказало сердце?»

«В таком случае из госпиталя вряд ли вышел бы, – согласился с ним Чумаков. – Потом провели бы служебное расследование, наказали ни в чем не повинного Козуба, и все».

«А, может, ты слишком расфантазировался? – выдвинуло иную версию второе «я». – Кому все это сейчас нужно? Огромная страна трещит по швам, группировки и кланы ведут разборки за деньги, власть и сферы влияния. Начинается другая игра, по новым, еще неизвестным правилам».

Второй визит капитана Козуба несколько восстановил душевное равновесие Чумакова. Как и в прошлый раз, капитан привез свежих фруктов.

– Вот, застава передает, товарищ подполковник! – обратился он по новому званию.

– Откуда информация? – удивился Чумаков.

– Мир слухами полнится, – улыбнулся Козуб.

По утомленному лицу капитана, по его чуть притухшим глазам Чумаков понял, что Козубу приходится несладко.

– Какой я теперь подполковник, хромой да латаный, – отозвался Чумаков, – я теперь отставной козы барабанщик. На пенсии один черт: майор или подполковник, разве что лишняя десятка за «звездочку». Оформят инвалидность, может, дадут «Запорожец» с ручным управлением и буду ездить на рыбалку. Вольная жизнь простого советского пенсионера, – с горечью продолжал он.

Видя «упадочное» настроение подполковника, Козуб крякнул, огляделся по сторонам и извлек из портфеля плоскую бутылку.

– Спирт медицинский для лечения, командир заставы передал, – вполголоса сказал он.

– Ну, совсем другое дело, а то все курага да дыни, – слабо улыбнулся Чумаков.

– А можно вам? – покосился на дверь Козуб.

– Мне теперь все можно, Сергеич, из пенсионеров не разжалуют.

Чумаков взял с тумбочки стакан, дотянулся до цветка и вылил остаток воды.

– Наливай! Пьешь первым по праву гостя и уговор: потом мне не «выкать». После такого крещения, что мы прошли, это не годится. И потом: я теперь лицо мирное, гражданское… согласен? Ну, давай!

– За ребят, за тех, кто не дожил, – сказал капитан и залпом выпил, не морщась. На жест Чумакова в сторону графина с водой отрицательно мотнул головой и не спеша стал жевать ломтик лимона, оставаясь таким же сосредоточенным и чуть усталым.

Чумаков взял стакан, помедлил, глядя на прозрачную жидкость.

– Правильный тост, – сказал он. – Главное, чтоб мы, живые, всегда о мертвых помнили. Светлая им память! – он выпил, поставил стакан, закусил курагой. – Знаешь, Юра, – задумчиво продолжал Чумаков, – я ведь как сюда попал, от внешнего мира отгородился. Думал: восстановлюсь, пусть тогда все разом обрушится. А на днях последние газеты перечитал… выходит, неважнецкие там дела? – кивнул за окно.

Козуб передвинул плечами.

– Ты, Михалыч, не обижайся, но я тебе даже завидую. Не пошлют в Тбилиси или Баку. О заявлении Шеварднадзе на четвертом съезде слышал?

– Это о надвигающейся диктатуре? Читал…

– Да, накануне среди депутатов было распространено письмо «пятидесяти трех», где наши силовики требовали от Горбачева применения самых жестких мер для спасения страны. Кстати, просьбу силовиков поддерживает и новый патриарх… Они настаивают на введении президентского правления и чрезвычайного положения в зонах крупных конфликтов, а это все на наши плечи. В Тбилиси пустили в ход газ и саперные лопатки, в Баку и Литве – оружие, пошли трупы…

– Да, невесело получается, – проговорил Чумаков.

– Зато при гуманитарных харчах, – горько хмыкнул капитан. И пояснил: – Сухпайки Бундесвера недавно получили для распределения, вот чем сейчас занимаемся.

Чумаков налил еще раз. Взглянул на капитана.

– А теперь выпьем прощальную. Переводят меня на днях, – ответил он на вопросительный взор Козуба, – в Подмосковье. Так что, Юра, вряд ли мы свидимся.

Они еще долго говорили, делясь наболевшим.

Через неделю, как и обещал Готовцев, Чумаков оказался в подмосковном реабилитационном центре.

Зима уже приближалась к исходу, снег часто перемежался с дождем, было сыро и зябко.

В то утро низко над землей опять нависли плотные тучи, и было непонятно: пойдет снег или дождь. Все стало серым и унылым: небо, корпуса, окружающий лес. Глядя на улицу, нельзя было определить: день сейчас или вечер.

«Снова меняется давление», – заметил Чумаков, растирая не в меру разболевшуюся ногу. Боль медленно расползалась по израненному телу, и на душе, в унисон погоде, было сумрачно. Вячеслав Михайлович вспоминал оставшихся где-то далеко капитана Козуба, Володю, командира заставы, уехавшую в неизвестном направлении медсестру Лиду. Чтобы избавиться от нахлынувшей тоски и вынужденного безделья, он большую часть времени проводил в гимнастическом зале и библиотеке.

Вот и сегодня, набрав кучу книг и журналов, он вернулся в свою комнату и теперь сидел у окна, листал страницы, и время от времени наблюдал за меняющейся погодой. На улице похолодало, поднялся колючий ветер.

Когда-то в детстве Вячеслав больше всего любил метель, мог часами бродить по сугробам, подставляя лицо секущим ударам холодных снежинок и испытывая от этого удивительное, непередаваемое чувство наслаждения. Он с нетерпением ожидал такой погоды, и лишь только начиналась метель, хватал пальто, шапку и спешил навстречу зову ветра, теряясь в непроглядной снеговой круговерти.

Обратившись к прессе, Чумаков отметил, как непривычно остры и откровенны многие материалы. Пока он выкарабкивался, время и события ушли вперед, и осознавать это было болезненно. Перелистывая несколько месячной давности «Огонек», вдруг резко выпрямился и впился глазами в журнал. Разворот не вмещал людского моря скорбных лиц, множества священнослужителей и засыпанный цветами гроб. А справа – небольшая фотография отца Андрея, который как бы направлялся к людям, чтобы узнать причину столь многочисленного собрания.

Сердце боялось, а глаза сами бежали по строкам, подтверждающим страшную догадку… Убит священник… Убит отец Андрей… И – как отточенные клинки – слова той правды, которую знал Чумаков: слишком безупречный, слишком честный и нравственный, слишком любили люди… Это «слишком» вызывало чувство ненависти у заурядных и черных душ. За то, что всегда говорил правду, что завоевал мировую известность, и «там» выходили его книги, за то, что в маленькую церквушку, где отец Андрей прослужил все эти годы, стекался цвет московской интеллигенции.

Чумаков ссутулился, опустил голову. Как он столько времени мог не знать об этом? Да, находился без сознания, долго отживал. Но как он жил, шутил и смеялся, не ведая о страшной правде? Убит топором… Может, именно эта картина предстала перед ним в бредовых видениях, там ведь тоже был топор… Хотя тот человек в белой рубахе не был похож на Андрея… «Эх, Андрей, Андрей! – Чумаков до боли сжал голову. – Выходит, он погиб, когда я еще был в командировке или сразу после моего ранения. Вот почему так «прощупывал» Готовцев, думал, что обо всем знаю… А я не знал… стремился выжить, а зачем? У меня нет ни учеников, ни последователей. Андрей писал статьи, книги, издавал газету, а я не сочинял ничего, кроме своих меморандумов. У меня ни семьи, ни близких, а у него осталась жена, дети, больной отец. Почему так несправедлива жизнь? Как жаль, что в ней нет места Богу, в которого так верил Андрей…»

Чумакову стало душно. Он резко потянул узкую часть окна, с треском разорвав бумажную оклейку, подставил голову и грудь холодному ветру, швырнувшему в лицо горсть колючего снега. Не сразу сообразил, что это началась метель. Липкие щупальца боли, ни миг, ослабнув, опять прильнули к вискам, горячими объятиями охватили все тело. Стало трудно дышать.

Чумаков вышел из комнаты, пересек коридор и через черный ход спустился на улицу прямо в метель. Холода не почувствовал, так горячо и больно было внутри. Тапочки почти сразу потерялись на ступеньках, и Вячеслав босиком пошел по мягкому белому снегу, а свистящий ветер подхватывал и трепал полы больничной пижамы. Снег таял на разгоряченном теле и сбегал за ворот струйками талой воды. Может, он шел к своему бесконечно далекому детству, где были живы родители и друзья, мудрые книги, светлые надежды и удивительные снежные бури, дарящие необыкновенный восторг.

Кто-то из персонала заметил открытую дверь черного хода, а от нее – свежие, лишь слегка присыпанные снегом отпечатки босых ног. Чумакова водворили обратно, ругая и беспокоясь, что теперь могут пойти осложнения, не хватало еще воспаления легких, и прочее… Но он лежал, безучастный ко всему, и чувствовал себя маленькой ничтожной деталькой, выброшенной из огромного механизма, который неожиданно приобрел новые законы движения. Зубчатые железные колеса стали крушить собственное нутро, выбрасывая и перемалывая все, попадающееся на пути. Он тоже выпал и стал никому не нужен, хотя и остался почти целым. А Андрея сломало… как и многих других… Но кому об этом расскажешь?

Глава четвертая. К морю

Преступления становятся все циничнее и отвратительнее, людей убивают и истязают хладнокровно, как мясники. Но ведь должно быть что-то против этого, из области чисто человеческого. Ведь разум должен защищать себя! Животное, например, всегда чувствует уверенность человека, злая собачонка кинется только на того, кто ее боится. То же должно происходить и с людьми: чем хуже, порочнее отдельные человеческие индивидуумы, тем легче должно с ними справиться умному интеллигентному человеку. А на самом деле все выходит наоборот: сколько хороших людей гибнет от рук подлецов. Или мы не знаем, не умеем еще пользоваться силой интеллекта?

Вячеслав Чумаков

Мерный стук колес, мягкое покачивание вагона всегда действовали на Чумакова успокаивающе. Под ритмичное движение легко думается и можно расслабиться. Но грустные мысли все приходят одна за другой.

Лечение закончено, документы оформлены. Вместе с пенсионным удостоверением и второй группой инвалидности получил направление на санаторно-курортное восстановление в Крым. Теперь поезд мчит его к синему морю, за окном погожие весенние деньки, а на душе нет никакой радости.

Чумаков поворочался с боку на бок на второй полке, тяжело вздохнул. Чтобы как-то отвлечься, прислушался к разговору попутчиков.

В поезде, несмотря на теплую погоду, продолжали топить, и было жарко. Особенно страдала пожилая женщина внизу, которой он уступил место. Тяжело дыша, она вытирала платком то и дело выступающий пот.

– Отак! – восклицала она мягким украинским говором. – По дорози в Москву замэрзла, як та собака, бо у вагони було холодно, а проводнык тильки водку пыв. А зараз, як на лэжанци, чи у Афрыци…

Тем не менее, она была настроена оптимистично. Причиной тому было удачное посещение сеанса известного экстрасенса Алана Чумака. И теперь женщина со всеми предосторожностями везла трехлитровую банку, укутанную в кофточку, чтоб, не дай бог, не разбилась и не пролилась драгоценная «заряженная» вода.

– Вин сказав, – делилась хохлушка, – що пивгода вода будэ свежая и лечебная. Сила у нього така вэлыка, що, кажуть, на якомусь сеанси коньяк у воду превратыв…

– Нет, чтобы наоборот! – с деланной досадой заметил мужчина со второй полки, напротив Чумакова. – Такой продукт портить!

– Саша! – зашикала на него жена, – человек рассказывает, а ты все с подколками…

– А че? – пожал плечами супруг, – если б я поехал, аккумулятор свой старый захватил бы, пусть зарядит! – и он засмеялся, довольный шуткой.

Чумакову надоела духота, он спустился и вышел в коридор. У приоткрытого окна было прохладнее.

Собственно, вера и самовнушение – великие вещи, – подумал он, как бы подытоживая слышанный разговор. – На это и делается ставка… Чем неустойчивее положение в стране и обществе, тем большая потребность возникает в «мессиях».

Через некоторое время сигаретный дым неприятно защекотал ноздри, это попутчик Саша вышел к соседнему окну «подышать свежим воздухом». Часть дыма уносилась встречным потоком, а часть попадала на Чумакова. Он не подал вида, насколько это ему неприятно, но, как всегда в подобных случаях, стал затаивать дыхание в момент «газовой атаки». Чумаков искренне сочувствовал людям, которые не могли отказаться от курения, часто, несмотря на серьезные боли в сердце, желудке, легких, печени. Сигаретный дым связывался в его сознании с несколькими очень яркими образами-воспоминаниями.

Это, прежде всего, был сосед с неизменной папиросой во рту, такой же заядлый курильщик, как и отец Вячеслава.

Будучи мальчишкой, Славик был счастлив, когда дядя Роман брал его прокатиться на ЗИЛе и посмотреть, как экскаватор ловко сыплет землю в кузов самосвала, как покачивается и чуть оседает машина, принимая очередную порцию груза. Сосед был по натуре добрым, словоохотливым и трудолюбивым человеком. Когда-то он перенес туберкулез легких, и ему нельзя было курить, но расстаться с сигаретой он не мог. Спустя какое-то время легкие начинали сдавать, появлялся надрывный кашель, и дядя Роман, собравшись с силами, прекращал курение. Но, продержавшись месяц, два, а иногда и три, вновь срывался. Так повторялось много раз: человек боролся с сигаретой за свою жизнь и здоровье, но одолеть пагубную привычку не мог. Потом, когда Вячеслав уже был далеко от дома, мать написала, что Роман так и умер от курения. Знал, что если не бросит – умрет, и все равно не мог победить своего рабства. Это известие тогда потрясло Вячеслава и навело на мысль, что человек, зная и понимая, как ему следует поступать, часто, вопреки себе, поступает по-другому. Почему так происходит? Почему одни могут преодолеть препятствие, а другие – нет?

В том, что существуют люди, способные силой воли одерживать верх над своими закоренелыми привычками, Вячеслав убедился на примере собственного отца. В возрасте пятидесяти двух лет он, ежедневно выкуривавший по две пачки папирос типа «Прибой», «Север», «Беломорканал», вдруг почувствовал покалывания в сердце. Это удивило его, потому что до тех пор отец даже не знал, где оно точно находится. Обеспокоеный, пошел к врачу. Врач – пожилой человек, бывший военный медик – посмотрел на его насквозь прокуренные желтые зубы, на дубленые никотином пальцы правой руки, спросил, сколько выкуривает за день. А потом прямолинейно, даже грубо, как солдат солдату, сказал:

– Будешь курить, сдохнешь!

И выписал для успокоения капли Зеленина.

Вячеслав хорошо помнил тот день. Отец пришел, выложил на стол незаконченную пачку «Прибоя» и сказал: «Мать, я бросаю курить». Мать только махнула рукой и поспешила по своим домашним делам, а Вячеслав даже рассмеялся: он не мог представить отца, курильщика с тридцатипятилетним стажем, без папиросы. Тем более, что окно в окно был живой пример: сосед Роман, много лет боровшийся с сигаретой. Ни родные, ни знакомые, никто не поверил словам отца, никто не поддержал. А он не стал откладывать до понедельника или праздника, уменьшать количество выкуренных сигарет, применять какие-то лекарства или леденцы, не стал дожидаться даже утра, а среди бела дня просто и буднично сказал о своем решении.

Желая тут же поймать отца на нарушении данного слова, мать пересчитала папиросы – их оставалось шесть штук – и положила пачку посреди стола так, чтобы отец, входя в комнату, всякий раз видел «запретный плод». Все ждали, на какой день он закурит снова. Но прошло два, три дня, неделя. Через две недели мать отдала недокуренную пачку Роману, так как его очередной «сигаретный пост» закончился. А через месяц ему достался весь запас, хранившийся в буфете. С тех пор и до самой смерти – отец прожил после этого, несмотря на фронтовые ранения, еще почти три десятка лет – он не закурил ни разу. Вячеслав как-то спросил отца, как он справился со своим пристрастием, ведь все видели, как он мучился первые месяцы. По ночам видел один и тот же сон: он берет папиросу, глубоко затягивается дымом, но это не приносит облегчения, тогда берет сразу две, три, пять папирос и курит, курит, курит…

– Без лекарств, гипноза, поддержки окружающих, как ты смог это сделать, отец?

Он ответил просто:

– Если мужик, то сможешь, а если тряпка – нет…

С тех пор Вячеслав стал относиться к курению не просто как вредной, но, в общем-то, безобидной привычке, но это вошло в систему его мировосприятия. В курящем человеке он стал видеть «слабака», заведомо готового к тому, чтобы им управляли. Отношение к сигарете стало для него одним из пробных камней, испытывающих людей на способность владеть собой, не говоря уже об отношении к здоровью, окружающим, и «взносе» в экологию.

Для достижения какого-либо результата мало знания и понимания, нужно еще осознанное ДЕЙСТВИЕ. И чтобы оно успешно воплотилось, следует перекрыть сзади все пути и лазейки, опустить мысленный «шлагбаум», возвести «бетонную стену», чтобы мелкие и трусливые мыслишки знали: назад хода нет! Все усилия концентрируются на выполнении поставленной задачи. Если же «в тылу» останется хоть малейшая «брешь» в виде сомнения, опасения, страха, будь уверен: подсознательное «я» использует эту брешь! Методично и неуклонно оно начнет подтачивать разум, нашептывая, что «еще рано», может быть «в следующий раз, но не сегодня» и такое прочее, покуда не расширит эту брешь и не утащит тебя обратно, подобно змее, ускользнувшей с добычей в нору.

Вообще этого непонятного «зверя», который таится в подсознании, Чумаков сравнивал со своенравным псом, которого нужно подвергать методичной дрессировке. Хорошо вышколенный пес с полуслова понимает требования хозяина, являясь верным другом и помощником. Если же ты боишься своей подсознательной «собаки», либо чрезмерно балуешь, холишь и потакаешь ей, не требуя службы и послушания, она станет брать верх и заставлять идти на поводу своих прихотей и капризов. А в минуту опасности не только не поможет выстоять, но бросится трусливо удирать, таща за собой хозяина. Это тоже был выведенный и усвоенный Чумаковым принцип, закон. Но вот сам вопрос, почему все-таки одни люди могут «дрессировать собак», а другие – нет, оставался открытым. От чего это зависит: от воспитания, наличия силы воли, понимания необходимости? Или просто отсутствует методика такой «дрессировки»? Являются ли вообще наши человеческие слабости аномалиями, и в какой мере их следует исправлять?

Проходивший по коридору седой мужчина в железнодорожной форме отвлек Вячеслава от размышлений.

– Зайдите лучше в купе, – посоветовал он, – здесь небезопасно стоять. В прошлый раз кто-то камень в окно бросил, мужчине лицо и руку осколками порезало, в больницу пришлось отправить.

Соседа уже не было, к тому же разнылась нога, и Чумаков решил последовать совету начальника поезда. Но тут за дверью слева послышалась возня, женские всхлипы и крик: «Пусти!» Ручка двери зашевелилась, но не открылась, и снова возня и всхлипы. Чумаков рывком открыл дверь и увидел, что слева на нижней полке, вжавшись в угол и подтянув колени, плакала молодая женщина. Чернявый кавказец невысокого роста, блестя глазами, гладил одной рукой широкое бедро женщины, затянутое в черные «лосины», а второй – пытался дотянуться до ее груди, но женщина отбивалась. На верхних полках, повернувшись лицом к стенкам, делали вид, что спали, двое мужчин.

– Оставь женщину в покое! – потребовал Чумаков.

Кавказец ухмыльнулся, ободренный политикой невмешательства трусливых соседей и, подойдя, похлопал Чумакова по плечу:

– Иды, иды спать, все нарамално!

Видя, что Чумаков не уходит, опять оскалил зубы в недоброй улыбке и вышел из купе. Вячеслав отправился к себе. Все будто успокоилось.

Утром Вячеслав проснулся по привычке в пять часов и просто лежал, размышляя, когда опять услышал женские крики и плач.

Выскочив в коридор, увидел в дверях соседнего купе пожилого мужчину, соседа девушки, который пытался усовестить нахала:

– Как тебе не стыдно, оставь женщину и иди, откуда пришел!

Резкий толчок изнутри заставил пожилого отпрянуть в коридор. Второй пассажир куда-то предусмотрительно ушел. Выдворив пенсионера, кавказец потянул за ручку, намереваясь закрыть купе на защелку, но Чумаков успел протиснуться и отжать дверь.

Увидев его, кавказец зло округлил глаза:

– Я тэбэ гаварыл, нэ мэшайся, хочешь, чтоб я тэбя на кусочки порэзал? – при этом его правая рука привычным движением скользнула в задний карман брюк.

«Что-то он осмелел к утру», – отметил Чумаков.

И тут почувствовал на плече тяжелую ладонь. Тихий, но повелительный голос с тем же характерным акцентом произнес над самым ухом:

– Слюшай, дарагой, иды, нэ мэшай маладежи, они сами разбэрутся…

Повернув голову, Чумаков разглядел второго кавказца. Ему было лет под сорок, крупного телосложения, лицо, заросшее густой черной с проседью бородой, уверенное и спокойное. На руке, сжимавшей правое плечо Чумакова, выделялись набитые мозолистые бугорки костяшек среднего и указательного пальцев. Противник серьезный, старый каратист, с него придется начинать и бить как следует, потому что удары он, наверняка, держать умеет.

– Разберемся, Князь! – оскалил зубы кавказец в купе. Он демонстративно вытащил нож и сделал движение в сторону Чумакова. Девушка истерично закричала.

Нежелание устраивать драку, природное неприятие самого процесса мордобоя вмиг испарилось перед лицом реальной опасности.

Чумаков как бы предостерегающим жестом вытянул вперед левую руку и спросил через плечо:

– А ты, случайно, не князь Глеб?

И отработанным движением резко послал локоть левой руки назад, в солнечное сплетение «каратиста», и тут же развернул отяжелевший кулак вниз, впечатав его в пах противника. Кавказец глухо замычал. В следующее мгновение Чумаков обхватил руку, лежавшую на плече, и поднырнул назад, до хруста поворачивая кисть и выламывая руку в плечевом суставе. К немалому удивлению Вячеслава, его тело сработало почти как надо, только чуть медленнее. И за этот миг промедления он сразу же получил расплату. Правая нога каратиста, уже из согнутого положения, вонзилась Чумакову в срастающиеся ребра боковым еко-гэри[40]40
  Боковой удар ногой в каратэ (Прим. авт.)


[Закрыть]. Если бы кавказец не был оглушен предыдущими двумя ударами и не стеснен узостью коридора, то на этом все могло и закончиться.