Читать книгу "Деревянная книга"

В голове зашумело, перед глазами стало темнеть. Чувствуя, что находится на грани потери сознания, Чумаков все силы направил только на одно: не ослабить захвата, держать!

Он не видел, что происходило вокруг, сосредоточив внимание на единоборстве мышц. Последним усилием ему удалось-таки дожать руку противника. Каратист, взвыв от боли, рухнул на колено, загородив собой вход в купе. Все произошло так быстро, что низкорослый любитель женщин не успел выбрать момента для нападения.

– Нож на пол! – выдавил Чумаков. – Иначе я сломаю ему руку!

Молодой все еще медлил, но каратист что-то прошипел на своем языке, и тот зло швырнул лезвие.

– Ямэ[41]41
  Конец схватки – команда в каратэ (Прим. авт.).


[Закрыть]… – кривясь от боли, обратился он к Чумакову. – Отпусти. Сэгодня твоя взяла…

Чумаков шагнул назад, стараясь не оступиться. Главное, чтобы никто не заметил, как он едва держится на ногах. Но каратисту было не до этого. Он поднялся, морщась и покряхтывая, молодой подскочил помочь. Вокруг собралась толпа людей. Сосед по купе подобрал нож и, открыв окно, швырнул лезвие под откос. Проводница ругалась, угрожая привести милицию.

– Обнаглели совсем, выбросить их на ходу с поезда! – выкрикивал кто-то из женщин.

– А тоби, деточка, одягатысь треба скромнишэ, а то шо ж, колготы обтягуючи и ниякои тоби юбки, – назидательно говорила хохлушка.

Молодая женщина, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, с покрасневшим от слез лицом и размазанной под глазами тушью протиснулась к выходу и побежала умываться.

Каратист не обращал никакого внимания на поднявшийся шум.

– Еще встрэтимся… – бросил он Чумакову на прощание, и кавказцы неспешно удалились.

И без этого происшествия на душе было тяжко, а теперь стало совсем противно. Когда Чумаков отдышался, выпил предложенной Сашиной женой минералки и с трудом залез на свою полку, мысли целым сонмом навалились на него. Подумалось, что должно быть что-то для защиты нормальных людей от мерзких и наглых типов. Преступления в последнее время становятся все циничнее и отвратительнее, людей убивают и истязают хладнокровно, как мясники. Но ведь должно быть что-то против этого, не удар, не залом, нечто совсем иное, из области чисто человеческого. Ведь разум должен защищать себя!

Животное, например, всегда чувствует силу и уверенность человека, злая собачонка кинется только на того, кто ее боится. То же должно происходить и с людьми: чем хуже, порочнее отдельные человеческие индивидуумы, тем легче должно с ними справиться умному интеллигентному человеку. А на самом деле все выходит наоборот: сколько хороших людей гибнет от рук подлецов. Или мы не знаем, не умеем еще пользоваться силой интеллекта?

Андрея не смогли спасти ни его вера, ни молитвы…

Перед глазами Чумакова вновь всплыла маленькая заметка в черной рамке. Еще в Подмосковье, узнав о смерти Андрея, он принял решение связаться с писателем Юрием Степановым. Поэтому сразу, как только выписался, пошел в газетный киоск, чтобы купить «Секретные архивы». Он намеревался выйти на Степанова через адрес редакции. Газету разыскал только в третьем или четвертом киоске, причем довольно старый номер. На вопрос: «Почему нет свежих?», – продавщица ответила: «Не поступали». Чумаков развернул, пробежал глазами последнюю страницу: «Что за чудеса?» Главным редактором значился совсем другой человек. Тогда он стал смотреть первую страницу, и в самом начале, слева от заголовка, увидел две знакомые фамилии: учредители газеты Ю. Степанов, А. Родь. Обе фамилии были взяты в траурную рамку. Обе?! Почему – обе? Андрей – да, но Степанов… Неужели он тоже умер? Как? Когда? Почему об этом нигде не упоминалось? Последнее время он регулярно смотрел телевизор, слушал радио, читал газеты. Как мог умереть знаменитый на весь мир писатель, и об этом никто не знал?

Может, ошибка?

Спустя несколько минут он уже входил в здание ближайшей библиотеки и сразу направился в отдел периодики, где принялся изучать газеты за последние месяцы. И лишь в одной из них оказалось то, что он искал: маленькая заметка внизу, извещавшая, что такого-то числа скончался писатель Юрий Степанов. И все. Больше ни слова, ни звука, ни о заслугах, ни о книгах, ни даже элементарнейших соболезнований друзей по перу: ни-че-го! Чумаков вышел, страшно подавленый. Это было так похоже на методику их спецслужб в бесследном исчезновении людей. Но он даже не мог представить, что можно «замолчать» столь известнейшее имя! Чумакову впервые стало по-настоящему жутко. Он окончательно понял, что наступило другое время, в котором не будет диссидентов и шумных процессов над ними, сроков в тюрьмах и психлечебницах, выдворения инакомыслящих «за пределы». Теперь все решается быстро, по криминальным законам: топором, пулей, взрывчаткой или бесследным исчезновением…

За окнами поезда мелькали цветущие деревья, свежий весенний ветер, врываясь в приоткрытое окно, трепал занавеску. «Ну что, товарищ отставной подполковник, – обратился к себе Чумаков, – как будем дальше жить?..»

Прибыв на место, быстро оформился. Санаторий был небольшой, но уютный, как и сам городок. Чумаков вначале испытывал недовольство, что его отправили не в Сочи, Ялту, или, на худой конец, в Евпаторию, а в полупровинциальную Феодосию, объяснив это наличием каких-то там лечебных вод. «Знаем мы эти воды, просто теперь ты вычеркнут из списков действующих работников спецслужб и санаторий тебе положен захолустный, будь и этим доволен!» – рассуждал Чумаков. Однако скоро он изменил мнение: и город, и санаторий были тихими, спокойными, почти домашними. И Чумаков ощутил в душе то чувство внутреннего комфорта, которое доставляет неуловимое гармоничное сочетание разных вещей.

Утром, до завтрака, он отправлялся «поковылять» по кипарисовой аллее, тянущейся вдоль железной дороги и огражденной от нее массивным забором из блоков песчаника. Если не считать некоторых современных зданий, дома и сооружения в основном были старинными, с коваными воротами и калитками, украшенными статуями и беседками в римском стиле.

– Хорошо тут у вас, тихо, – сказал он старику-дворнику.

– Эге! – засмеялся щербатым ртом дед непонятной турко-украинско-татарской национальности с орлиным носом и лохматыми седыми дугами бровей, продолжая мерно, как маятник часов, орудовать метлой. – Через неделю тут яблоку негде будет упасть, сезон начнется! Феодосия, конечно, не Ялта, – наконец, остановившись, продолжал дед, – но Айвазовский не зря именно тут свой дом поставил. Он ведь весь Крым изъездил и изрыл, золото в курганах раскапывал, а обосновался здесь, так-то! – старик хитро подмигнул Чумакову и опять взялся за метлу. – И цари сюда в свое время жаловали, и кого только не было. Хоть город наш невелик, но земля тут непростая, это точно!

Старик был прав. Вскоре кипарисовая аллея закипела обилием отдыхающих. Художники на площадях у фонтанов выставили свои полотна, кооператоры – различные поделки из камня, ракушек, керамики. Пляж заполнился телами любителей солнечных ванн, купались еще редко, вода была холодная, в основном загорали. Между отдыхающими сновали продавцы с сумками, и их возгласы разносились далеко окрест:

– Жареные семечки!

– Пахлава медовая! Блинчики с творогом!

– Рыба копченая, креветки, холодное пиво!

– Сосиски в тесте! Крымское вино!

И все-таки по утрам на аллее было немноголюдно. Курортники – народ ленивый – в это время еще нежились в постелях. А вечерние прогулки средь человеческой сутолоки тоже имели свою прелесть. Чумаков всегда любил наблюдать людей. К тому же интересные личности и запоминающиеся сценки говорили ему чуть больше, чем другим.

Он специально купил недорогой фотоаппарат и пленку и стал снимать феодосийские достопримечательности: дом Стамболи, памятник Айвазовскому, его могилу, стены Генуэзской крепости, музей Александра Грина и прочие места, куда ходил сам или возили на экскурсии.

Как-то вечером Чумаков совершал свой ежедневный моцион. Уже темнело. У края полюбившейся ему кипарисовой аллеи стоял мужчина со скрипкой. Смычок в его руках выводил печально-торжественную мелодию – это был «Полонез» Михаила Огинского.

Возможно, музыкант хотел развлечь фланирующую мимо публику, но скрипка пела так жалобно, что вызывала невольное чувство сострадания к исполнителю. Казалось, будто он жаловался на одиночество, и в душе его происходил какой-то надрыв. И люди, приехавшие на курорт за беззаботной жизнью и развлечениями, невольно ускоряли шаг, минуя скрипача. Никто не останавливался и не бросал монеты в его раскрытый футляр, впрочем, кажется, и самого футляра у ног музыканта не было.

Только чуть поодаль на траве газона лежали четыре бродячих пса. Они лежали совершенно неподвижно, будто сраженные внезапным сном. Однако глаза их были открыты, и в черных глубинах зрачков мерцали отблески ресторанных огней и цветных фонариков с набережной. Это говорило о том, что животных сморил отнюдь не сон, а погрузила в состояние прострации музыка, обладающая какой-то поистине гипнотической силой. Музыка, похожая на жалобную песнь матери у колыбели младенца; на распускание цветка, который скоро сорвут; на победное парение птицы под дулами метких охотников; на прощальный гудок поезда перед расставаньем влюбленных; на неизбывную ностальгию и вечную тоску по далекой Родине…

В переводе на собачьи чувства эта музыка обозначала, конечно, иное, может быть, расставанье с хозяином, который был у каждой из них; тоску по дому, где с ними когда-то играли дети; или нечто такое, о чем мы никогда не узнаем. Только животные лежали, околдованные силой музыки, и глаза их, в отличие от людских, влажно блестели в сумерках надвигающейся южной ночи.

Вернувшись, Чумаков достал из чемодана блокнот с набросками, сделанными в госпитале. Перечитав, даже пожалел, что странные видения больше не повторяются, они были такими необычными. Перевернув страницу, поставил число. Он решил записывать свои нынешние наиболее яркие наблюдения за день. Зачем? Да просто так, из интереса. Вот хотя бы эту сценку со скрипачом и собаками. «Писателем хочешь стать? – съязвил внутренний голос. – Иди лучше в преподаватели французского, спокойнее будет». – «Так ведь диплома нет, – возразил ему Чумаков, – не примут. Хотя я мог бы учить языку самих преподавателей…»

Все же после того как эпизод или характерная сценка переходили на бумагу, становилось немного легче, будто выполнил часть какой-то нужной работы.

Как-то экскурсионный автобус высадил их на окраине города, где высилась наиболее сохранившаяся часть генуэзской крепости. А дальше шли небольшие горы, с которых открывался замечательный вид на весь город и морской залив. Многие пожелали подняться на ближайшую вершину и стали карабкаться по извилистым тропам. Чумакову это восхождение было пока не по силам. Вместе с ним внизу остались несколько человек.

Спутники, перебрасываясь шутками, начали распаковывать сумку с продуктами, искать нож и стаканы. Но Чумакову не хотелось быть среди шумной суеты импровизированного пикника, и он, предупредив соседа, пошел прогуляться по берегу.

Прихрамывая, спустился к линии прибоя. Волны, накатываясь, слизывали с песка следы и уползали обратно, оставляя на суше обсосанные леденцы гальки. Отойдя подальше, Вячеслав снял футболку, туфли, носки, подкатил брюки и ступил в воду, с удовольствием пройдясь по мелководью. Приятная прохлада напомнила ему хождение босиком по снегу. После той отчаянной прогулки в метель, острые языки стали называть его «наш Иванов». А он с удивлением отметил, что почувствовал себя лучше. Не сгибавшаяся до того нога впервые подчинилась приказу мышц и чуть дрогнула. Эта деталь вдруг извлекла из памяти рассказ, слышанный Вячеславом когда-то давно в детстве. Все-таки удивительная штука: наша память! Даже не мог себе представить, что в этом «чулане» до сих пор хранятся такие старые и, казалось бы, ненужные «вещи», как разговор отца с новым соседом, происходивший лет, наверное, тридцать тому назад. И вот он возник свежо и четко, не утратив ни малейших подробностей.

Отец с соседом стояли на огороде по разные стороны забора, курили и разговаривали, что уже весна, через недельку земля подсохнет, и можно будет копать.

– А для меня, дядя Миша, весна – это второе рождение, – щурясь на яркое солнце, сказал сосед. – Вы же знаете, я сюда с Иртыша приехал. Работал в карьере на тракторе, а все свободное время пропадал на рыбалке, страсть это была у меня сильнейшая. И вот, видимо, от сырости или увлечешься, бывало, и не заметишь, как промерз до косточек, а то и уснешь на холодной земле после стопарика «согревающей», короче, прихватил меня радикулит. Да такой, знаете, жесточайший, что работать не смог, а потом ноги и вовсе отказали. На костылях только передвигался. Возили меня по врачам, а толку никакого. Дали инвалидность, сижу дома, подрабатываю тем, что сети мужикам плету. И вот как-то в такой же весенний день не стерпел. Иртыш только ото льда освободился, и так меня на рыбалку вдруг потянуло, просто сил нет! Взял снасти и поковылял. С трудом в лодчонку умостился с костылями, самую малую взял, да и то еле справился, у нас она каючок называется. Вспотел порядком, пока устроился со своими негнущимися ногами, они ж у меня, как довески, не работают, болтаются только. Отплыл недалеко, начал снасти разматывать. Да увлекся, видать, забыл, что калека, нескладно повернулся и бултых в воду! Каюк, он и есть каюк, – подумалось, когда вынырнул. Берег пустой, костыли вместе с лодкой по течению поплыли, а на мне сапоги, теплый ватник, в общем, один путь – на дно, вода-то всего два-три градуса. Тело вмиг обожгло неимоверным холодом, а в голове мысль: вот, значит, настали твои последние минуты жизни. Рванулся я, как ошпаренный, заработал руками, и вдруг – чудо! Сам себе не верю, но чувствую: ноги задвигались! Помогают мне выгребать, работают! Сапоги тем временем воды набрались, не знаю, как сумел их сбросить – и к берегу! На последнем, как говорится, дыхании, достиг-таки дна, а уже как на берег выполз, как домой добрался – не помню. Только после этого забыл про радикулит, и ноги в порядке. Вот так меня река вылечила, – закончил он свой рассказ.

«Выходит, нечто подобное произошло и со мной, – подумал Чумаков. – Лечение холодом…» Память снова стала выдавать все, что знал, читал, слышал о закалке. Пример тех же «ивановцев», когда люди выздоравливают от многих, даже неизлечимых болезней. Вспомнив другие системы, Чумаков пришел к выводу, что в своем настоящем комплексе с медитацией, дыхательной гимнастикой и физическими упражнениями, он явно упустил закалку. С того времени включил в свою систему хождение босиком по снегу и обтирание им тела или обливание ледяной водой.

Прогулка под мерный шум морских волн благотворно подействовала на Чумакова. Он остановился и осмотрелся, ища подходящее место, где можно без помех помедитировать. Впереди заметил обмелевший залив, где большие кучи песка были насыпаны в ряд, образуя вал с загнутыми концами.

Усевшись внутри подковообразной насыпи, Вячеслав почувствовал себя уютно: сзади защищали высокие песчаные стены, а впереди во всю ширь разлеглось море, отдававшееся в прибрежных камнях гулким плеском. Ни одна из спешащих к берегу волн не была первой или последней, а только очередной, как и песчинки на берегу, как и мгновения времени. «Собственно, – подумалось Чумакову, – вода и песок всегда считались выразителями времени, именно они отмеряли капли в клепсидрах и сыпали песчинки в песочных часах». Родился и вырос Славик далеко от моря, и впервые увидел его, когда мальчишкой приехал на каникулы к родственникам в Одессу. Самым сильным впечатлением было обилие воды, которой не виделось ни конца, ни края, но не понравилась сутолока на пляжах. Потом, конечно, он много раз видел море, но вот такая неторопливая встреча один на один случилась только сейчас. Впервые он никуда не спешил, его не ждали важные и срочные дела, встречи, и на Чумакова вдруг накатило никогда прежде не испытываемое почти садистское наслаждение одиночеством.

Он сел на песок в полулотос – боль и недостаточная подвижность ноги не позволяли делать полную падмасану[42]42
  Лотос – поза в йоге (Прим. авт.).


[Закрыть] – прикрыл глаза и сосредоточился на ритме прибоя. Наполнившись им, открыл глаза и сконцентрировал зрительное внимание на волнах.

Наконец, зрительное и слуховое восприятия слились воедино. Гипноз мерно набегающих волн создавал впечатление присутствия некого огромного живого существа, которое нежилось под солнцем, вздыхая и шумно переворачиваясь, существа, мудрого своей причастностью ко Времени и Вечности. Не суеверный страх, не трепет ничтожной букашки перед огромным колоссом охватывали здесь душу, напротив, появлялось чувство окрыленности и расширения до масштабов Вселенной. Море не растворяло в себе, не лишало ясности мышления, а наполняло легкой и радостной силой. Впервые за последние месяцы, которые казались годами, отступали тяжкие думы, растворялись горести и тревоги, словно море смывало их с души прозрачными солеными волнами.

Дыхание моря пробуждало мысли и чувства, подобные которым испытало множество людей прошедших веков и тысячелетий и еще испытает в грядущем. «И, думая, что дышат просто так, они внезапно попадают в такт такого же неровного дыханья…», – возникла, будто сотканная из морского ветра, строчка из баллады Высоцкого. И дальше, словно перекликаясь с ней, легко и свободно пошла череда образов и событий, связанных с морем. Всплыли страницы воспоминаний Паустовского о том, как он испытывал блаженный восторг от простого пересыпания золотистого песка в ладонях, прикосновений упругого ветра и неумолчного бормотания волн – и это было для него не менее важным, чем чтение самых лучших книг. А Грин? Его «Бегущая по волнам» и «Ассоль». Алые паруса мечты – воплощение сокровенной надежды в огненнокрылом паруснике, появившемся из неведомой дали.

Вместе с метрономным биением волн так же легко всплыли в памяти еще чьи-то слова: «Можно сказать, что они видят природу глубже нас. Так и с морским искусством: русский очень скоро понимает язык моря и ветра и справляется даже там, где пасует вековой опыт». – Чьи это слова, и по какому поводу сказаны? Вячеслав снова прикрыл глаза.

Теперь он не видел красок и форм, а только слышал плеск воды, ощущал кожей порывы ветра и вдыхал запахи нагретого песка, йодистых водорослей и рыбы. Наверное, оттого, что глаза были закрыты, шум моря казался сильнее, запахи – резче. Они будоражили чувства и память и извлекали все новые звенья, которые соединялись в единую цепь. Чумаков вспомнил: то были слова английского офицера из рассказа Ивана Ефремова «Последний марсель». И теперь каким-то подспудным чувством Вячеслав понял, что у русских с морем действительно существует какая-то глубинная связь. Пример тому сам Ефремов, сумевший так описать лучший в мире клипер «Катти Сарк» и его судьбу, что после этого клипер отремонтировали и поставили в специальный остекленный док на вечное хранение, как гордость и морской символ Англии.

Прохладное дуновение ветра чуть резче прошлось по телу. Чумаков размежил веки и увидел, что на солнце набежали облака и море сразу переменилось: оно потемнело, сомкнуло глубины, как будто укрывало в них нечто тайное от ветра, срывавшего с верхушек волн бело-соленую пену. Кожа сразу покрылась пупырышками, Вячеслав поежился, но футболку надевать не стал: ему были приятны эти слегка обжигающие прикосновения.

В шуме волн и ветра, в резких вскриках чаек будто чудились чьи-то голоса. Может тех, кто погиб в пучине, и чей последний отчаянный вопль до сих пор призрачно носится над волнами.

Перед внутренним взором продолжали вставать образы, рожденные, может быть, шепотом самого моря. Легкие казацкие «чайки» стремительно неслись к турецкому берегу, вселяя в жителей суеверный страх, потому что появлялись они всегда неожиданно, как будто их порождало само море. Какой же отвагой и умением, каким фантастическим чутьем течений и ветров, пониманием звезд, должны были обладать те «сухопутные» казаки, что на своих небольших суденышках бороздили вдоль и поперек Черное море, поселяя панику в городах противника, подобно тому, как древнерусский князь Олег навел ужас на греков, придя к воротам Царьграда под парусами на лодиях, поставленных на колеса! Откуда идет это удивительное понимание моря и у наших современников, и у далеких предков? Почему так много русских сказок связано с Синим морем-окияном и чудным островом Буяном? Что прячется там, в глубине тысячелетий? Загадка, на которую нет ответа…

Облака пробежали, и море вновь стало прозрачным и игривым. Чумаков медленно встал, чтоб не пронзило болью ногу, затекшую от долгого сидения, слегка размялся. Затем неспешно разделся и вошел в воду, которая сначала показалась нагретому телу холодной, но затем стала приятно-прохладной и бодрящей. Энергичными гребками Вячеслав поплыл вдоль берега, чувствуя, как горько-соленая упругость воды вливает силы в израненное тело и изболевшуюся душу, как приятно пружинят мышцы. Даже боль в ребрах почти исчезла. Он набрал воздуха и сделал «поплавок» – первое упражнение для начинающих держаться на воде: обхватил руками ноги и пригнул голову к коленям. Море вытолкнуло его на поверхность и закачало на волнах. Тело обрело невесомость и стало наполняться чувством необычайного покоя. В подводном мире продолжал шуметь и шелестеть прибой, пробивался солнечный свет, приглушенно и мягко обволакивая негой умиротворения. Наверное, так чувствует себя плод в утробе матери, которая спокойно и радостно ждет его рождения. Плавая в жидкой среде невесомости, Чумаков будто прикасался к Абсолюту, в котором не было ни времени, ни возраста, ни ощущения границ тела.

Когда вынырнул, в лицо ударил свет, но это не испугало его. Впервые он не дернулся инстинктивно при виде яркой вспышки и понял, что «синдром ракетного взрыва» остался в прошлом.

Почувствовав, что немного замерз, вышел на берег, сделал быстрый комплекс упражнений, оделся, и приятное тепло разлилось по телу.

Только теперь услышал, что его зовут, группа уже давно сидела в автобусе, и Чумаков поспешил наверх.

С этого дня каждое утро начиналось для Вячеслава с морского купания. И каждый раз он возвращался немного иным, с чувством, как будто заново – уже в третий раз – родился на свет. Он еще не знал, для чего. Но появилось ощущение радости жизни, уверенности в том, что впереди обязательно будут новые интересные люди, дела, удивительные встречи, и что теперь у него хватит сил для преодоления трудностей на пути к ним.