Читать книгу "Деревянная книга"

«И пришел день, и русы убежали от Набсура-царя… В тот день, когда случилось Великое землетрясение, и земля вздымалась аж до небес, а кони и волы метались и ревели, забрали мы стада свои, и бросились на полночь, и спасли души свои…»[36]36
  Велесова книга, дощ. 6-Г.


[Закрыть], – слова из Священной Книги отца Хорыги вспыхнули так ясно, будто высветились в мозгу Светозара.

Видение опять стало размываться, и Светозар последовал дальше, где он еще никогда не бывал в своих волхвованиях. Куда он стремится? Что хочет узнать и увидеть? Он не мог пока уловить главного, но чувствовал, что именно эта важная цель гонит его дальше, в неведомое. Река времен, река жизней несла его в своих руслах, пока он, наконец, не оказался на открытом пространстве. Видения стали смутными, прерывающимися. Вот чуть прояснилось, и он узрел яркую небесную синь над белыми шапками гор, зеленую долину у подножия и разноцветные точки на ней. Затем образы как бы придвинулись, и точки оказались людьми, сидящими полукругом. Они сосредоточенно глядели на огромный шар у скалы, матово поблескивающий в лучах заходящего солнца.

То было последнее ясное видение, дальше образы подернулись туманом, смешались и растворились.

Тело волхва в этот час походило на древо, из которого ушла жизнь, оно ничего не чувствовало и не воспринимало. По нему сновали муравьи и разные букашки, на вышитый ворот рубахи опустилась бабочка, легкие прикосновения ветра свободно шевелили волосы. В это тело при желании можно было и не возвращаться. Так поступали некоторые волхвы, попав к чужеземцам в рабство, либо когда чуяли конец земной жизни и зов пращуров. Не так сложно было взять и унестись навсегда в синюю Сваргу, разорвав золотую нить, соединяющую внешнюю оболочку с душой, которая никогда не умирает.

Однако Светозару не время было покидать крепкое и здоровое тело, важные деяния еще предстояло ему совершить на земле. И потому вскоре бледное и бездыханное лицо его стало розоветь, словно оттаивать от мороза, губы исторгли полное дыхание, сердце вошло в прежний ритм, и голубые очи открылись, будто два озерка той самой небесной сини, в которой они только что побывали.

Светозар ощутил силу вошедших в него чувств и знаний и понял, отчего дух его подспудно так стремился в глубины прошлого. Чем больше корешков Древа Жизни живят тебя, тем сильнее и крепче твоя душа и тело, тем устойчивее твои ноги стоят на родной земле, а голова полнее мыслями, способными постигать вселенские таинства Сварожьего мира.

Волхв улыбнулся ромашке, муравьям, Заветному Камню и лесу, благодаря их за помощь в обретении той силы, что была ему так необходима, и которая теперь жила и горела незримым пламенем, наполняя все существо теплом, светом и мудрым знанием.

Дорога вновь побежала навстречу. Лес закончился неожиданно. Дальше отдельные рощицы перемежались с полями, лугами, болотцами, за которыми в легкой дымке возник Нов-град, сияя позлащенными куполами храма святой Софии, словно витязи в начищенных шеломах стояли дозором, охраняя древнюю обитель вольных русов. Но то было обманное зрелище, – не славянские витязи стерегли теперь град, а блистало прибежище новой веры и новой власти – епископско-княжеской. Да и блеск тот вблизи померк, когда узрел Светозар наполовину сожженный град, который не успел еще полностью отстроиться после разрухи, учиненной князем Всеславом Полоцким три лета тому. Разграблен был и храм, – князь Всеслав забрал казну и утварь, снял колокола, чтоб повесить их в своем храме Софии Полоцкой, коий он воздвигнул, как знак независимости Полоцка от Киева и Новгорода.

Когда на Русь пришли половцы, князья, занятые междоусобицами, не смогли им противостоять. Тогда люд, собравшись, потребовал оружие для защиты, но князья отказали. Теперь Киев и все окрестья разграблены половцами, Новгород – людьми Всеслава Брячиславовича, прочие земли поборами людей княжеских. Повсюду разор и голод, что вызывает справедливые бунты народа. Так же было и в Суздале, когда погибли его отец и дед, и другие волхвы были замучены и повешены в Белозере… Но кто же, кроме волхвов, поможет люду своему в тяжкий час, кто ободрит, поддержит, вселит веру в грядущее, дабы пережили роды славянские тяжкую Ночь Сварога…

И Светозар направил свои стопы на Новгородское Торжище.

Призрак голода ощущался и здесь, – некогда шумное, пыльное, зазывающее, оно гудело как-то глухо, встревожено, как развороченный медведем рой. Даже выкрики лоточников, скрип телег, причмокивание возниц, ржание, мычание, блеяние, – все было какое-то безрадостное.

Одно, что осталось от прежнего щедрого торжища, так это запах свежевыловленной рыбы, серебрящейся на возах, дразнящий дух копченой и вяленой белорыбицы: осетра, севрюги, нарезанных для пробы ломтиками и прикрытых чистыми тряпицами от пыли и мух.

Светозар идет вдоль рядов. Меняются товары, меняются и запахи. Вот пьянит духом лесов и полей янтарный мед прямо в сотах, только мало его в сие трудное лето, после грабежей да недородов, непросто сохранить оставшиеся борти от лихих, да и просто голодных людей. Уменьшилось против обычного и бочек с ягодами, грибами, орехами. Лесная дичь и домашняя птица и вовсе нынче редкий товар. Душистые травы сменяет запах дегтя и пеньки, выделанных и сырых шкур. Пушистыми волнами вздымаются меха, но это еще прошлогодний запас, настоящие горы куньих, беличьих, бобровых, соболиных, лисьих, волчьих, медвежьих шкур появятся только зимой, ежели, конечно, снова не придут какие лихоимцы.

Проходя мимо щуплого лысоватого мужичка с растрепанной бородой, в латанной ветхой одежонке, Светозар услышал, как тот жарко убеждал покупателя в достоинствах своей такой же худой и замученной клячи. Мужичок так искренне хвалил кобылку, так проникновенно заглядывал в глаза прохожего, что тот уже почти готов был купить доходягу.

Волхв был готов улыбнуться, но взглянув мельком в очи лысоватого, ощутил, что от того, продаст ли он свою невзрачную кобылку, зависит жизнь его детей, которых нечем кормить. Несколько раз ему попадались навстречу добротно одетые важного вида нурманы.

За торговыми рядами пошли купеческие лабазы. Сюда, жалобно поскрипывая, подъезжали тяжелогруженые телеги, и крепкие мужики – кто в пыльных рубахах, а кто и с голым торсом – таскали кули и тюки. Освободившиеся телеги, грохоча и подскакивая на выбоинах, отъезжали в сторону, и лошади получали свою скудную долю овса.

В стороне, на бревнах, сидели два старика, видно, приехавшие с сыновьями либо внуками, чтоб больше веским словом и дельным советом, нежели силой, оказывать поддержку в торговых делах.

Светозар присел неподалеку, достал из котомки кувшин с холодной живой водой, взятой у Заветного Камня, и стал пить, невольно прислушиваясь к тому, о чем говорили между собой старики.

Поводом для их разговора послужила еще одна важная свита прошедших мимо свеев, которые направились в торговый дом к грекам, видимо, за вином. Варяги и свеи чувствовали себя здесь хозяевами, да и грекам было вольготно: их торговых домов много было понастроено в Нов-граде.

– Раньше, стало быть, купцы заморские наших богов почитали, – говорил один старик, провожая чужеземных гостей взором, – особливо Велеса. Он ведь скотом и богатством ведал, а зла от него никто никогда не видывал. Приплывут, бывало, те же нурманы на своих лодиях, а впереди драконья либо кабанья голова скалится. Так они, прежде чем пристать к берегу, голову эту снимают, чтоб, значит, богов наших не прогневить. Пристанут – и первым делом к Велесу идут, жертву несут: хлеб, молоко, масло, яйца – что у кого есть. А только уж после того – на Торг. Коли удачно поторговали, опять к Велесу идут с приношениями, но теперь уже режут быка или барана. Часть жертвы шла бедным: вдовам, сиротам, увечным, – кто себя прокормить не может. А головы убитой скотины надевали на колья позади Велеса.

– Эге, вспомнила бабка, когда девкою была! – скривив уста, перебил его другой старик, – Велеса-то изничтожили, оттого и богатства, и урожая нету, а свеи теперь не гости вовсе, а хозяева, они ведь женой княжеской Индигердой сюда привезены, и землей наделены, и довольствием, и чинами всяческими… – старик с досадой сплюнул.

– Ну да, – согласно кивнул другой, – и волхвов наших извели, а они-то знали, какое лето будет, и что сеять надлежит, и когда. Оставил нас Велес, отвернулся от нас Перун, а новый бог – чужой, может, для своих, для греков да франков он и добрый, а для нас… – старик горестно махнул рукой, – откуда ж тут добру быть?

– Я знаю, – отозвался другой старик, – вон там, у самого берега Волхова Велес и стоял, где теперь рвы остались. Рекут, топорами его рубили, а потом дотла сожгли.

– Я к тому веду, – продолжал первый, – что хуже, чем нынче, никогда не бывало. Для Отчизны своей, для Рода люди жили, и головы свои за него с радостью готовы были сложить, а теперь брат на брата с мечом идет, грабят друг дружку, и каждый только о себе думает… Совсем худая пошла торговля, не богатеют, а разоряются люди. А песен таких, как прежде складывали, нынче никто уже сложить не может, да и запрещают песни-то, как и гусли, и дудки, и хороводы в праздники…

Светозар сидел, размышляя.

В это время мимо проходили несколько мужиков, толкуя между собой. Среди них выделялся высокий голос, показавшийся Светозару знакомым. Он тут же признал возницу, с которым вместе ехал на Торг.

– Здрав будь, Нечай! – окликнул он, – и вы, люди добрые!

Нечай обернулся, глаза его засияли, губы расплылись в улыбке, обнажив нездоровые зубы.

– О, гляди-ка, Светозар! А я как раз мужикам рассказывал, как ты меня излечил, а ты сам – вот он!

Мужики с интересом поглядывали на волхва, некоторые сразу стали спрашивать о своих недугах, но Нечай уже тянул Светозара за рукав.

– Опосля, мужики, дайте отдохнуть человеку с дороги, вона сколько пешком протопал! Пойдем, друг, я уже освободился, к брату еду. Вон телега моя, садись!

Светозар ненадолго задержался возле мужиков, разговаривая с худым, как жердь, юношей с нездоровым румянцем на щеках.

– Приходи завтра, – сказал ему Светозар, – вон туда, на берег Волхова, я полечу тебя…

В телеге Нечая они поехали в город.

– У брата моего дочка больная, чахнет, как былиночка.

И в церковь водили, окрестили, и водой свяченой поили, и священник молитву читал, а все по-прежнему. Поможешь, Светозар-батюшка? – заискивающе заглядывал в очи возница.

– Поглядим, Нечай, почто раньше времени загадывать…

– Брат мой в плотницком деле умелец большой, – хвалился по дороге Нечай. – Топор у него в руках прямо поет, и такие чудеса из дерева выделывает! Как сподручнее терем поставить, куда каким оконцем светелку вывести, как двор обустроить, чтоб все под рукой было – все брательник знает, во всей округе лучшего мастера не сыскать. Сперва он сам работал, а теперь у него одних подмастерьев полдюжины, им многое поручает, а сам только самую тонкую работу делает. И строит не кому попади, а купцам да боярам, самому князю светлейшему терем помогал возводить! – с оттенком великой почтительности поднял палец вверх возница.

– А ты что же? – спросил Светозар.

– А я неспособный. Брат говорит, блажь во мне сидит. Вот купил мне коня да телегу, дай бог ему здоровья, теперь купцам товары вожу. Мне одному много не надо.

– А что ж семью не завел, годы-то уже за середину перевалили?

– Вольный я, сам себе приказчик, еду, куда хочу, что надумаю, то и делаю. А баба, дети – обуза только… Ну вот, приехали! – и он остановил лошадь.

Нечай не лгал. Дом брата оказался настоящим теремом, с подклетью и высоко вознесенными светелками. Срублен он был добротно, украшен резными наличниками. Нечай долго стучал в высокие глухие ворота, пока не подошел кто-то из работников и после выяснения, кто приехал, открыл, наконец, затворы. Телега вкатилась на широкий двор, встреченная лаем нескольких собак.

На крыльцо вышла дородная женщина со строгим нахмуренным лицом. Светлый платок только оттенял черные брови и карие глаза, с некоторым недовольством взглянувшие на просто одетого босоногого незнакомца, а потом на Нечая, как бы спрашивая: «Кого привез без моего ведома?»

Возница, накрутив вожжи на выступающий колышек, проворно соскочил с телеги, взбежал на крыльцо и о чем-то стал горячо говорить вполголоса. Пока он убеждал, лицо хозяйки несколько раз менялось: оно то становилось суровым, то освещалось лучиком надежды, но более всего выражало опасение и даже страх: привечать в своем доме некрещеного, а тем паче волхва, опасно. Но желание помочь дочери…

– Добрая хозяюшка, – прервал ее сомнения Светозар, – не беспокойся обо мне понапрасну. Я человек простой, в теремах жить непривычный, ежели дозволишь, заночую на сеновале, там сподручнее и вольнее…

У хозяйки, видимо, несколько отлегло от сердца, и она велела девушке, помогавшей по дому, накрыть для приехавших стол под навесом. Светозар сел на лаву, а Нечай пошел куда-то в дальний конец двора побеседовать со знакомым конюхом.

В это время с крыльца медленно сошла девочка лет пяти. Может, она была старше, но выглядела так, потому что была худенькой и бледной до прозрачности. Несмотря на теплую, даже жаркую погоду, одета она была так, будто на дворе стояла глубокая осень.

Светозар подозвал ее, вытащил горсть лесных орехов:

– Это тебе белочка передала!

Девочка несмело взяла, попробовала раскусить орех, но не смогла. Ее больше привлек посох Светозара, и она стала водить пальчиком по его темной гладкой поверхности, разглядывая рукоять-ящера.

Волхв поглядел в ее глаза, провел рукой по позвоночнику, погладил по головке. Мать стояла неподалеку в напряженном ожидании. Слова волхва прозвучали для нее, как внезапный удар грома средь ясного неба:

– Хвори в девочке нет…

Мать готова была услышать что угодно, но только не это. Если бы кудесник сказал, что на дитя навели порчу или это какая-то неизвестная неизлечимая болезнь, она бы поверила, но такое…

– Как же нет? Она ведь тает на глазах, моя доченька! – со слезами в голосе проговорила женщина, прижав к себе маленькое покорное тельце.

– Ты сама ее изводишь… – строго сказал Светозар.

Женщина испуганно встретила его тяжелый взор и растерялась. Она хотела возразить, крикнуть, что это неправда, но стояла, молча, только меняясь в лице.

– Ты вначале не хотела этого ребенка: возраст, немолодая уже. Да и жить стали, не чета прежнему, столько забот прибавилось по новому хозяйству, о котором раньше и не мечталось. Вот и стала снадобья пить, чтоб дитя не родилось, – продолжал волхв, глядя своими пронзительными глазами.

Кровь бросилась в лицо женщины. Этот чародей знал о самом потаенном, в чем порою сама себе не признавалась, пряча мысли в укромные уголки души.

– Однако сила Рода победила, и девочка появилась на свет. Но такая хилая и болезненная. И тебе стало страшно, что это из-за тех снадобий. Ты принялась опекать младшую дочь так, как не опекала никого из детей, и тем самым стала вредить ей.

– Что ты говоришь, отче, – женщина опустила очи, чувствуя, что волхв читает по ним ее мысли так же легко, как свои колдовские книги. – Разве может любовь принести зло, тем паче любовь матери…

– А разве ты не ведаешь, – печально сказал волхв, – что от чрезмерного обилия солнца растения гибнут? Что избыточное солнце уничтожает жизнь? Ты сама укрыла вон там цветы в тень, чтоб они не завяли и не усохли. Даждьбог сотворил Солнце в небе нашем и сотворил Любовь в душе человеческой, и законы для них одни. Ибо любовь, подобно солнцу, должна ласково согревать близких, а не испепелять их убийственным жаром, и не быть подобной куску холодного льда. Лишь так будет зеленеть Древо Жизни. А коли человек позволяет овладеть собой какому-либо чрезмерному чувству или желанию, то опасны могут быть дела его, ибо он нарушает равновесие Поконов Сварога, который дал человеку не токмо сердце, но и ум.

Ты же, чуя вину перед дочерью, отдалась безумной любви. И даже не любви, а навязчивой опеке: стала оберегать чадо от зноя и холода, давать лучшую, по твоему разумению, пищу, не пускала играть к другим детям, чтоб они не обижали ее и не дразнили. Ты отняла девочку от Матери нашей Сырой-Земли, запретила бегать босиком. Она никогда не чуяла целебную силу живых источников, потому что ты всегда моешь ее дома в подогретой воде. Ты отвернула ее от богов наших: от яри Солнца-Сурьи и животворящего дыхания Даждьбога, от очищения Купалы, от прикосновений Стрибога и волшебной кудели Макоши, которая прядет нить людских судеб из лунного света и серебристых речных туманов. И только Мара приближается, протягивая свою костлявую руку, чтоб совлечь ее в Навь, где Яма выпьет кровь и отнимет жизнь.

– Что же делать, отче? – со слезами на очах подавленно прошептала мать.

– С завтрашнего утра и ежедневно пусть девочка в одной легкой рубашонке босиком выбегает на луг, пока роса не ушла с травы. Это утренняя Заря-Мерцана проливает в степь свое молоко, от которого сила и крепость удваиваются. Пусть бегает, пока тело не разогреется и щечки не порозовеют. А если не сможет, по возвращении домой пусть по горнице бегает, покуда ножки сами не просохнут и согреются. За осень покрепчает, так что сможет зимой и на снег выбегать. И тебе, как матери, не худо бы по утренней росе да по снегу ходить, это только в пользу, и ребенку пример. Увидишь, какую радость это доставит вам обеим! Одежку лишнюю не надевай, на воздухе пусть поболе времени проводит, играет с другими детьми, и кушать насильно не заставляй…

– Да как же это? – всплеснула руками женщина, – ведь она с голоду помрет, а сама никогда не попросит!

Голос волхва обрел крепость железа.

– Это она сейчас у тебя помирает. А будешь упорствовать, идти супротив законов божеских, и вовсе помереть может. Я все сказал, хозяйка, решай, как знаешь…

Утром на том месте, куда Светозар пригласил юношу, больного немощью, собралась целая толпа людей. Воистину, слух бежит впереди ветра.

С этого дня Светозар начал исполнять то, для чего он пришел в Нов-град, войдя в начертанный для себя круг волховства, эту попытку, если не спасти чистоту и силу веры славянской, то хотя бы пробудить в людских душах помыслы ее и прорастить зерна, пришедшие к нему самому через многие века и тысячелетия. Чтобы хоть толика малая этих зерен сохранилась в людской памяти, передавая грядущим поколениям истину о том, кто они есть, славяне, на самом деле.

Светозар был здрав и крепок – пошло его сорок девятое лето – посему сил хватало на все: и на лечение людей, и на терпеливые ответы и объяснения тем, кто приходил с подозрением и сомнениями, и на то, чтобы рассказывать старинные предания и петь красивым сильным голосом древние «думы». К «буковицам» отца Велимира, переданным ему бабушкой после смерти деда, прибавилась еще не одна: Светозар кое-что записал сам, но больше выискивал, покупал, обменивал, да люди и сами охотно несли ему дощечки с письменами, белые кожи с «чаровными знаками», календари, травники и прочее, чего прежде много было в каждом славянском доме. Теперь хранить это и пользоваться дедовскими знаниями стало опасно: за подобное карали нещадно. Светозар собирал древние письмена в тайном укромном хранилище. Многое из того он знал наизусть и рассказывал новгородцам об истоках Руси великой, о Русколани, Сурожи, Волыни, Антии, Киеве, Нов-граде Таврическом и Дунайском, о Рароге, Арконе и Волине – славянских державах и градах могучих. И еще более древние предания о крае Иньском, зеленом Семиречье и отце Арии, о его сыновьях Кие, Щехе и Хориве, которые стали во главе трех славянских родов: киян-русов, чехов и хорват.

Еще рассказывал о Великом Триглаве, о Прави, Яви и Нави, из которых мир состоит, о пращурах славных и битвах великих за жизнь вольную. Повествовал о Русах-Ойразах, живших до Великого потопа у золотой горы Меру, когда ими правили боги живые и дали заветы, чтоб люди жили по справедливости. Как случилась беда – Великий потоп – и уцелевшие русы переселились в новые земли, как царь Сварог плавал в Египет и правил там тридцать лет и три года.

Через волхва Светозара сила эта перетекала в людей, внимавших ему. Слух о кудеснике, не берущем за лечение плату, разлетелся по всему граду.

Как-то, вправляя на деревянном настиле позвонок страждущему, Светозар ощутил на себе недобрый взгляд. Подняв глаза, увидел выступающего из толпы черноризца – христианского монаха, аскета с фанатично горящим взором.

– Захворал никак, человек божий, или какая иная нужда приключилась? – обратился к нему Светозар.

Волна ненависти плеснула от всего облика монаха.

– Дерзишь, поганый волхв, сатанинский приспешник? Люд новгородский охмурить удумал, от Христа верующих отвращаешь? – ядовито зашипел он. – Как смеешь ты, дьявольское отродье, крещеных лечить? Знаешь ли, что за это голову снести мало?

– Так ведь, человече, болезнь, она не разбирает, кто крещеный, а кто нет, кто боярин, а кто конюх…

В толпе послышался гул одобрения.

– Отчего ж вы, божьи избранники, священники и епископы, не ходите к людям и не лечите их, а мне, язычнику непотребному, приходится делать сие? Или, может, моя вера покрепче будет?

Черноризец покраснел, а потом побелел от ярости. Сжав крест на груди, он стал потрясать им, восклицая:

– Вот символ истинной веры! Господь наш Иисус Христос, принявший на кресте страдания за грехи человеческие!

– Кто ты? – вдруг спросил Светозар. – Грек? Славянин? Жидовин?

Черноризец запнулся, не поняв сути вопроса.

– Ежели ты грек, – продолжал Светозар, – то устремления ваши ясны: вы крестите Русь, как и другие народы, чтобы стричь с них дань и иметь власть. Ежели ты жидовин, то большинство вашего народа молятся Ягве, не признают Христа за бога и сами распяли его на кресте. Но ежели ты славянин, то должен чтить свои святыни и помнить князя Буса и семьдесят воевод наших, которых готы распяли на крестах. Погибший Бус с воеводами стали Божичами и получили чин в небесном войске Перуновом…

– Христос принял страдание за всех людей! – твердо сжав губы, повторил монах, не отвечая на заданный вопрос.

– Оно, может, и так, – не возражал Светозар. – Одначе, у нас, на Руси, издревле ведется, что каждый сам отвечает за свои поступки перед богами и пращурами. Негоже славянину за чужую спину прятаться, а тем паче – божескую, ибо они наши великие родичи. Пристало ли витязю прятаться за спину своего отца или деда? Вымаливать у них кусок хлеба насущного? Не пристало… Не по-людски это, и не по-божески. Ты вот лучше меня, поганого, просвети. Кто был Христос, если по-нашему, по-простому, сказать?

– Христос – сын Божий, – отвечал монах, уже почти овладев собой.

– И людей он лечил, и чудеса творил, я слышал, так ведь?

Черноризец не ответил, стараясь понять, куда клонит волхв.

– Так, – сам себе ответил Светозар. – А сие означает, что Христос был таким же волхвом, как я и другие кудесники. Мы ведь Перуновы дети, Даждьбожии внуки, и сила их в нас пребывает. И ты, человече, ежели являешься достойным жрецом своего бога, то и силу его должен иметь. А коли не имеешь, значит, ты самозванец…

Какие-то мгновения черноризец молчал, сраженный наглостью волхва настолько, что не мог говорить. Только кулаки его сжимались все сильнее, да жилы вздувались на шее.

– Иди к тем, кто тебя послал, – продолжал Светозар, – и скажи им, что я, Светозар, сын Мечислава, волхв славянский, сотворю те же чудеса, что творил Христос. И да не будет сие пустыми словами – нынче же перейду Волхов-реку на очах у всех, аки посуху.

Одновременный вздох радостного удивления пронесся над толпой. Черноризец, так и не проронив ни слова, весь напрягшийся, как тетива лука, резко повернулся, бросился прочь в расступившийся живой коридор и исчез в мгновение ока, будто подхваченный ветром.

Еще задолго до назначенного часа на пологом берегу Волхова стал собираться люд, от мала до велика. Переговаривались, вспоминали прежних волхвов, которые творили разные чудеса, большинство верило и поддерживало Светозара. Все новгородцы знали, что и название реки Волхов произошло от Волхва, так звали сына князя Славена, пришедшего в эти края со своими Родами с берегов моря Синего и с Дуная, откуда они были вытеснены готами, гуннами, обрами, уграми и греками. В сих местах и основал князь город Славянск, который позднее, после разорения уграми, был возобновлен, как Нов-град. «Волхв был великий волшебник. Он не только разъезжал по реке Волхову, названной так по его имени, а до того именовавшейся Мутною, и по Русскому морю, но даже плавал для добыч в Варяжское море. Когда же он был в Славянске, то при приближении неприятеля оборачивался в великого змея, ложился от берега до берега поперек реки, и тогда не только никто не мог проехать по оной, но даже спастись не было возможности».[37]37
  Г. Глинка «Древняя религия славян».


[Закрыть]

Когда Светозар, строгий и торжественный, в новой рубахе, пришел к берегу, люди, понимая важность момента, не затрагивали его. Спустившись к тому месту, где некогда стоял кумир Велеса, кудесник стал творить молитву богам.

Через время плотная стена новгородцев пришла в движение, загудела, и все повернулись в другую сторону.

– Гляди, никак сам князь с епископом едут!

– А с ними вся дружина…

– И монахов со священниками прихватили…

Князь Глеб Святославович со свитой и дружинниками, епископ со священниками и «черным воинством» направлялись к месту скопления народа. Люди притихли и стояли, молча, глядя, как они приближаются.

Епископ ехал в специально сделанной для него повозке с мягкими подушками, чтоб не трясло. Он был облачен, как на великий праздник: в златотканую ризу, на голове – венец с дорогими каменьями. Помимо креста на груди, в руках он держал еще один большой золотой крест с самоцветами, который он только в особо торжественных случаях доставал из кованого ларя, где под крепким запором хранилась прочая великолепная ценная утварь.

Князь Глеб ехал верхом на серой лошади в окружении крепких гридней, левой рукой держа уздечку, а правой то сжимал рукоять меча, то нервно теребил край своего красного плаща. Хмуро оглядев народ, князь спешился и подошел к епископу, который продолжал сидеть в повозке.

– Ну, что скажешь, отче? Почитай, весь Новгород на зрелище собрался. Что делать будем?

– Надо людей к кресту призвать, тут ведь все крещеные, не пойдут они за волхвом, – с некоторой дрожью в голосе отвечал епископ, что выдавало его крайнее беспокойство.

– А как перейдет он Волхов? – сузил глаза Глеб, – понимаешь ли, что тогда будет?

Отца Феодора бросило в жар.

– Все может быть, княже, – глухо ответил он. – Волхвы издавна прельщают людей и волхвуют научением дьявольским. Как в первом роду при апостолах был волхв Симон и волхвования делал, повелевал псам говорить человеческим голосом, а сам оборачивался то старым, то молодым, то иных превращал в другой образ, и делал это в наваждении. И Анний, и Амврий волхвованием чудеса творили против Моисея… Так и Кунон творил наваждения бесовские, как по воде ходить, и иные наваждения…[38]38
  ПВЛ.


[Закрыть] Люди про дела волхвов наслышаны. Гляди, сколько зевак! Не дай бог, озлобятся против нас, дружина твоя не устоит…

– Так что ж ты сидишь? – блеснул очами Глеб. – Ты пастырь, вот и приручи овец, чтоб все тихо, мирно было.

Преодолевая внутреннюю дрожь, вылез из повозки епископ и, пройдя вперед, выкрикнул:

– Люди! Новгородцы! Христиане праведные! Не губите душу свою, не слушайте волхва, не верьте, что сотворит он чудо. То только Богу нашему Иисусу Христу подвластно, а сей – посланец дьявола-искусителя. Опомнитесь, чада неразумные!

– А ежели сотворит волхв чудо, как тогда, отче? – крикнул кто-то из толпы сильным насмешливым голосом.

– А может епископ сам желает сотворить чудо? Так река – вот она! – прогудел еще кто-то басом.

Его поддержали смешками.

Чувствуя, как ускользает власть над людьми, епископ воздел сияющий на солнце крест и громко провозгласил:

– Кто хочет верить волхву, пусть за ним идет, а кто верует в крест, идите к кресту!

И разделились надвое: князь Глеб с дружиной своей стал возле епископа, а люди все пошли за волхва.[39]39
  ПВЛ.


[Закрыть] И стали у реки, враждебно поглядывая. Некоторые начали подбирать камни и палки, откуда-то появились вилы-трезубцы и кузнечные молотки.

Вдохновленные единством и поддержкой друг друга, тысячи людей слились в единую силу. Стали все громче раздаваться выкрики-протесты против кровавого крещения, насильственного огречивания, утрату Вече, против грабежей и голода… Назревал великий мятеж.

_{Светозар не принимал в этом участия. На берегу реки он собирал волховские силы, чтобы привычно слиться с синью сварожьей, стать таким же невесомым, как облака и ветер. Еще несколько замедленных дыханий и… Стук копыт рядом и звяканье сбруи заставили обернуться. Он увидел побледневшее лицо князя Глеба, кутающегося в пурпур своего плаща, словно ему было холодно. Небольшая свита всадников сопровождала его. Люди, уверенные в себе и могуществе Светозара, пропустили их, ожидая развязки.}

_{Внук Светозара Яромировича и внук князя Ярослава Владимировича встретились очами. Почти так же, как их деды в Суздали, и как глядели когда-то друг на друга волхв Мечислав и князь Владимир на Перуновой поляне в киевской слободе.}

– Ведаешь ли ты, волхв, что будет утром, а что – вечером? – глухо спросил Глеб.

– Все ведаю… – отвечал жрец.

Князь мешал ему сосредоточиться. Отвернувшись, он вновь стал входить в состояние легкости, могущей свободно понести его над волнами. И опять голос князя:

– А ведаешь ли, что сейчас будет?

– Чудеса великие сотворю, – ответил, как сквозь сон, Светозар, обретая удивительное ощущение освобожденности от всего земного. На миг его стать подернулась как бы маревом или легким туманом. Люди еще ничего не видели, только князь Глеб, стоявший рядом, заметил перемену в облике Светозара. Волхв сделал первый шаг и словно завис в воздухе, чуть оторвавшись от земли.

В сей миг над головой блеснула молния. Светозар только краем сознания успел удивиться, откуда средь ясного дня взялась молния, прежде чем извлеченный из-под княжеской полы топор – последний довод и жалких рабов, и грозных владык – со страшной силой опустился обухом на затылок.

Кровь горячим ключом хлынула из проломленного черепа на белую рубаху волхва, брызнула на пурпур княжеского плаща и сапоги. Кудесник на долю мгновения замер, затем тело его, лишенное сознания, стало клониться и безмолвно рухнуло на землю, как срубленное под корень дерево.

Князь опустил топор и попятился под прикрытие дружинников, которые выхватили из ножен мечи, готовые сечь первых приблизившихся.

Люди замерли, как парализованные. Прошло некоторое время, прежде чем кое-кто, убедившись, что волхв не подает признаков жизни, осмелился выразить вслух невероятную догадку: