Читать книгу "Деревянная книга"

Впереди неутомимо трудился Микула с верными соратниками, и время для них укладывалось в промежутки между взмахами меча или топора. Поэтому никто не знал, сколько прошло времени – сражались они несколько минут, час или втрое дольше, когда с другой стороны лога послышался гик и топот. Это замыкающая печенежская сотня, пройдя по боковому руслу, обошла с тыла и теперь двигалась к месту рубки. Лучники почти все погибли, поэтому редкие стрелы успели уложить лишь нескольких кочевников. Сотня с победными воплями скатывалась в лощину, устремляясь на горстку оставшихся храбрецов.

– В Коло! – сиплым басом прокричал Микула.

Его соратники, прорубившись сквозь врагов, сомкнулись в круг, чтоб принять свою теперь уже верную смерть не поодиночке, а плечом к плечу, не давая врагу ударить в спину. Их осталось немного – не более трех десятков – и печенеги с торжествующими возгласами набросились на сопротивляющееся последними усилиями коло. Многие уже не вступали в битву, а начали строиться в боевой порядок, чтобы двинуться в степь на помощь своим.

Зазвенели, скрестившись в смертельных ударах, мечи и сабли. И в этот миг еще более сильные и дружные возгласы потрясли воздух – к месту сражения во весь опор мчалась личная сотня боярина Кореня, блестя на солнце начищенными доспехами. Это были рослые отборные воины, к обучению которых боярин относился особо ревностно. Они могли разметать не только эти три-четыре сотни печенегов, но с такой же решимостью выступить и против тысячного отряда, и неведомо, на чьей стороне была бы победа.

С криками: «Ра-ва! Рр-а-ва», которые сливались в единое волнообразно колеблющееся «У-рр-а-а!», конная кавалькада разделилась на две части и с ходу окружила растерявшихся печенегов, которые не знали, сколько их осталось и сколько рассеялось в лесу. В живых не было ни Тураган-бея, ни многих других военачальников, поэтому степняки сразу ослабили тугое кольцо вокруг Микулы и начали отходить. Разметав начавшую разбегаться и сдаваться в полон вражескую силу, дружинники во главе с сотником Лютым пробились к окруженным воям, которые, завидев подмогу, разразились радостными криками. Их силы будто удвоились, и они ожесточеннее заработали мечами, избавляясь от последних врагов.

Но Светозар уже не видел конца сечи. В тот миг, когда он услышал торжествующий крик Прави-Рави, слившийся в единый воинственный клич-рык: «У-рра-а!» и, обернувшись, узрел летящую на выручку русскую конницу, он одновременно почувствовал, как сильно сжались мышцы спины, не желая пропускать чужого зловещего жала, которое вошло вовнутрь, обжигая горячей сталью. Черно-красные круги пошли перед глазами, так что он едва успел ослабевшей вдруг рукой парировать удар печенежской сабли. Но сделал это вяло, и сабля, едва не задев голову, скользнула по щеке и рассекла рубаху на груди, ударившись о Перунов знак. Светозар начал сползать с седла. Печенег вновь занес оружие, чтобы добить, но одна из сабель Микулы в своем бешеном вращении как бы вскользь прошла мимо занесенной для удара руки, и та вместе с зажатым в ней клинком отделилась чуть выше кисти и упала вниз. Печенег заверещал и смолк навеки. Натиск врагов, узревших русскую сотню, ослабел.

– Держи Светозарку! – крикнул Микула пожилому вою, – гляди, чтоб на землю не упал, затопчут! – а сам встал грудью перед ним, отражая сыплющиеся удары.

Когда дружинники разогнали печенегов, и он понял, что выполнил свою работу, силы оставили Микулу. Он едва держался в седле.

– Соберите раненых и убитых, – тихо вымолвил он посеревшими от усталости губами. Но люди уже занимались этим, им помогали дружинники. Микула тяжело слез с коня и опустился на побитую траву. Из лесу показались повозки, едущие за ранеными.

Боярин Корень стоял у поля сечи, с которого выносили на щитах раненых, а убиенных складывали на огромные кострища, чтобы сжечь их в очищающем огне, а прах развеять по этому полю. И хотя теперь уже возбранялось так делать, боярин решил поступить по прежнему обычаю, так как жаркий день скоро коснулся бы разложением прекрасных лиц верных соратников и простых мужиков, которые дрались как львы, и в этот миг не было между ними различия, как и не будет такового на небе.

Печенегов же оставляли валяться, чтоб их поганые тела жрали дикие звери, и вороны выклевывали очи, позарившиеся на русскую землю.

Златоликий Хорс клонился к земле, освещая розовыми лучами страшное поле, где сама Смерть-Мара бродила между тел, касаясь их костлявой рукой, а мерзкий Яма пил их кровь и отнимал их жизнь. Многие раненые, но еще живые воины прикладывали к своим ранам землю, чтоб после смерти предстать перед Мором и Марой, и Мара сказала бы:

– Не могу взять того, кто наполнен землей, ибо он теперь неотделим от нее.

И чтобы боги также сказали:

Ты русич и пребудешь им, ибо взял землю в раны свои и принес ее в Навь.[26]26
  Велесова книга, дощ. 37-Б.


[Закрыть]

И тогда слетала с небес Перуница, и несла рог славы погибшим за родное Отечество.

Ибо каждому павшему на поле битвы Перуница дает испить воды живой, и испивший ее отправляется в Сваргу на Белом Коне. А там Перунько его встречает и ведет в благие свои чертоги, где он пребудет до часа Оного, пока не обретет новое тело. И так будет жить, радуясь, присно и во веки веков.[27]27
  Велесова книга, дощ. 26.


[Закрыть]

А Жаля с Кариной[28]28
  Жаля, Горыня и Карыня – сестры-плакальщицы («жалеющая», «горюющая», «укоряющая»), божества похоронного обряда у древних славян (Прим. авт.).


[Закрыть] стенали над убиенными и плакали так горько, как, может, никогда еще не рыдали. Ибо они видели не только смерть русов на этом поле, но и ослабление Руси, и многую кровь, пролитую в междоусобицах, когда брат восстанет против брата и будет заключать союзы со злейшими врагами против собственных сыновей, отцов и сородичей. И те, павшие, уже не услышат плача Жали и стенаний Горыни, и Перуница не принесет им питья бессмертия, ибо падут они в войнах неправых, братоубийственных, и имена их забудутся, либо станут упоминаться потомками, как хула.

Костры догорали. Микула еще раз пошевелил веткой жар, сгреб тлеющие головешки на средину, и огонь сразу набросился на предложенный корм, облизывая древесину горячими языками.

– Завтра поутру снимаемся, отче, – вопросительно утвердительно произнес он. Старый Велимир молча кивнул. Микула встал.

– Пойду, стражу проверю…

Обойдя два поста и направившись к третьему, он услышал голоса. Дозорные не пропускали кого-то, а показавшийся знакомым голос требовал вести его «до главника Микулы».

– Кто там? – окликнул Микула.

Приблизившись, он различил в темноте силуэты человека и лошади.

– Это я, Вьюн, не признаешь? – отозвалась тень усталым голосом. Луна вышла из-за облаков, и Микула увидел Вьюна, который едва стоял на ногах, держа под уздцы великолепную белую лошадь в богатой сбруе с двумя переметными сумами позади седла.

– Ну, пошли, обопрись на меня, – Микула подставил крепкое плечо. – И почто ты в лесу шастаешь, печенеги еще могут тут ховаться, какие поразбегались, люди лихие, а ты еле живой… Отлежаться надо, горячая твоя голова, – мягко выговаривал он.

– Затем и приехал… – слабо отозвался Вьюн и закашлялся, с трудом превозмогая боль в ушибленной груди и спине. После напряженного пути его подташнивало, и кружилась голова.

Вернувшись в лагерь, Микула поручил Вьюна женщинам, ухаживавшим за ранеными, и они стали поить его отваром трав. Через некоторое время Вьюну полегчало, и он подозвал Микулу.

– Сниматься думаете? – он кивнул на уложенные телеги.

– На заре, – ответил Микула, – а что?

– А то, что надобно коней забрать, повозки, припасы кой-какие, у вас же женки, дети, скот домашний…

Микула вопросительно поднял бровь.

– Боярина Кореня повеление, отблагодарить вас за помощь, за смелость вашу, за то, что столько жизней положили ради дела святого.

– Лепшие мужики полегли… – Микула прикрыл глаза рукой.

– Печенежских коней после битвы целый табун насобирали, и телеги обозные, – продолжал Вьюн. – Вот и посылает Корень вам все необходимое для пути долгого…

Микула молчал, осмысливая услышанное. Он уже забыл, когда в последний раз ему или его людям оказывалась боярская милость, да и не любил он милостей с чужого плеча, поэтому к словам Вьюна отнесся настороженно.

– А я, коли дозволишь, с вами поеду, – добавил тот.

Микула удивился еще более:

– Так что ж это, прогнал тебя боярин, или как? Ты ж всю сечу, почитай, спас…

– Да кто тебе речет, что прогнал? Напротив, отблагодарил, – вон коня какого дал, и в сумах кое-что имеется, – лукаво подмигнул он.

– Тогда я ничего не разумею. Совсем ты меня запутал, Вьюн, одним словом! – досадливо воскликнул Микула.

– Погоди, я растолкую. – Вьюн собрался с мыслями. – Я у боярина давно служу, – начал он. – Однажды их дружина в Нов-граде стояла. Я тогда мальцом еще был, дружинником мечтал стать. Да все смеялись надо мной: мал я был, худ, да еще и скрюченный, как стручок перечный. Понимал, что такого меня не возьмут на службу, потому возле дружинников вертелся, чтоб хоть коней их погладить, чтоб накормить их, почистить дозволили, а всадникам седло или шелом подать. Некоторые прогоняли, подзатыльники отвешивали, а я все равно приходил. А потом как-то боярин Корень меня заметил, порасспросил кое о чем и велел меня с собой на учения брать. Дружинникам потеха – покатываются, глядя, как я меч двумя руками едва поднимаю, а большой щит меня и вовсе с ног валит. Но, видя, с какой охотой я за все брался, стали кой чему подучивать, а боярин все за мной зорким оком следил, видать, узрел нечто, одному ему ведомое. В общем, оставил меня при дружине и всерьез за мое обучение принялся: бегать заставлял в полном снаряжении, в воде плавать, с тростинкой на дне реки часами сидеть, ужом ползать, через канавы-ручьи перепрыгивать. И, надо сказать, выправился я, из тощего да скрюченного в нормального человека оборотился, хоть ростом невелик и в плечах неширок. Однако многие не умели делать того, чему я выучился. Потому и в изведатели меня боярин определил: прост, неприметен, везде пройду, все разузнаю.

– Отчего ж тогда отпускает тебя Корень? – отозвался Микула.

– А то, что смерти он ищет. А меня любит ну, почитай, как сына родного и погибели моей не желает.

– С чего это боярину смерти искать? – недоверчиво переспросил Микула. – Он же при власти, деньгах и почете, чего еще надо?

– Эх, простой ты человек, Микула, хоть и вдвое моего на свете прожил. А в княжеских покоях тебе, видно, бывать не приходилось…

– Да уж, не довелось… – слегка обиделся Микула.

– То-то и добре, что не довелось. Тяжко там вольному человеку: от богатства и роскоши завсегда смрадным духом тянет, лестью, завистью, злобой потаенной. Вкруг князя теперь много варягов и греков, не только воинов, но и купцов, и советников, каждый норовит поближе к светлейшему быть, а других отпихнуть подальше.

– Как свиньи у корыта, – заметил Микула.

– Пожалуй, почище волков будут, родного отца и брата не щадят из-за проклятого злата и власти. А теперь и из-за новой веры. А боярин Корень воин, он еще Святославу служил. Не любит он суеты придворной, да и его там не любят, до поры до времени терпят только. Кто лучше его с печенегами либо хазарами справиться может, он битву чует, как мать дитя кровное. Да только завтра может послать князь землю какую крестить, таких вот, как вы, излавливать да наказывать по всей строгости, непокорные грады и селения жечь. Знает об этом Корень, вот и ищет смерти в честном бою, в сече с ворогом, а не со своими же братьями-русами. Вино стал греческое пить в премногих количествах. И сам меня сюда отослал, пойду с вами в Нов-град, вернусь на отцовщину. У вас мужиков мало осталось, может, сгожусь по пути…

– За тобой самим глядеть надо, – буркнул Микула.

– Дело поправимое, – ответил Вьюн, – чуток отлежусь только, и буду опять как новый.

Далеко за полночь беседовали Микула с Вьюном. Потом Вьюн уснул, а Микула все лежал, обдумывая предстоящий нелегкий путь, перебирал в уме, все ли сделали, ничего не забыли. Убиенных предали огню, их прах повезут с собою в новую землю. Справили Малую Тризну, а живым пора в путь-дорогу. Коней и припасы боярские, пожалуй, надо взять, сгодятся. Корень-то, выходит, наш воевода, свойский…

Светозар застонал во сне, и Ивица метнулась к нему, поправляя повязки с наложенными травами. Отец Велимир сказал, что юноша поборет недуг, но она все равно тревожилась. После смерти Жилко и ранения Светозара отец Велимир нагружал ее работой, чтоб не затосковала, но девушка и сама не отходила от раненых.

На одном из возов, привязанный за лапу, сидел, нахохлившись, сокол Рябого. Он тоже остался один, без хозяина. Многие жены лишились мужей, дети – отцов и братьев. Тяжелы и горьки были эти дни, но надо находить силы жить дальше.

Микула глядел в небо, туда, где по бескрайнему черному полю тянулся Большой Воз, а Малый Воз ходил за ним по колу, словно привязанный к небесной коновязи.

– А зори, выходит, тоже вкруг одного места вьются, как бджолы вокруг матки, – засыпая, подумал Микула.

Глава девятая. Живой огонь

«Тяжкие грядут времена, на Русь опускается Ночь Сварога, и токмо с помощью перуновой силы волхв сможет отстоять, защитить и донести людям древние пращурские знания и святыни. Жрец-просветитель и жрец-воин должны слиться в одно, как сливаются Перун и Даждьбог в едином лике Сварога».

Волхв Велимир

Лето 991

Вечерняя Заря разлила по небу густые багрянцы, лес напитался ее отражением и стал розовым.

Светозар в последний раз широким взмахом опустил топор, вогнав его в колоду, и вытер пот со лба. Сегодня мужчины не позволили себе даже обычного перерыва для дневной трапезы: старались сделать как можно больше, чтобы успеть к празднику. Еще бы, ведь завтра впервые за три лета они справят Купальские Свята, как положено. Наконец-то очаги от Священного огня будут зажжены в каждом доме, пахнущем свежим деревом и смолой, а не в тесных землянках или наскоро срубленных длинных бараках, которые теперь станут амбарами для хранения припасов, конюшнями и стойлами для скота.

Светозар опустился на бревно, растирая занывшую спину со шрамом, и, отдыхая, стал наблюдать за уменьшающейся полоской Зари, будто кто-то там, за лесом, тянул с неба красное покрывало.

Вспомнилось, как после долгих и опасных скитаний, сражений и потерь, их табор, превратившийся, по сути, в полувоенный лагерь, наконец, оказался в этих глухих местах.

Остановившись на отдых у ручья, все были очарованы безлюдьем и первородной тишиной здешних краев. Старшие, посовещавшись с Велимиром, решили, что где-то поблизости можно поселиться, но как выбрать подходящее место?

Принесем жертву у ручья и поглядим на кобь[29]29
  Кобь – у др. славян – гадание по птичьему полету.


[Закрыть], – ответствовал старый волхв.

Кликнув Светозара, отец Велимир прошел выше по течению и, проговаривая слова молитвы-обращения, излил из кувшина в воду немного сурицы. Затем повелел Светозару бросить взятые с собой цветы и хлебные колосья. Ручей подхватил приношение и увлек его вдаль, не прибив к берегу. Отец Велимир остался доволен.

– Теперь, Светозарка, принеси-ка сокола. Верным другом он был нашему Рябому, пущай теперь и нам службу сослужит.

Светозар сбегал к повозкам, на одной из которых сидел привязанный за ногу сокол. Юноша надел на руку перчатку из толстой кожи, взял на нее птицу и вернулся к ручью.

Старик несколько раз погладил сокола, который от этого притих, перестал нервно оглядываться, а потом и вовсе как бы уснул.

– Эх, стар я, чтоб самому соколом ясным в небо взлететь, – посетовал отец Велимир, – оглядеть все окрест и место пригожее сыскать. А ты еще молод, Светозарка, для такого волхвования. Посему пусть Птица Вещая нашими очами будет.

Старик еще раз коснулся рукой головы птицы, что-то быстро и непонятно приговаривая. Потом дал знак, и Светозар подбросил посланца вверх. Сокол, описывая круги, стал подниматься, как по невидимой спирали, все выше над лесом. Наконец, он поднялся очень высоко и почти замер в одной точке, свободно распластав крылья. Люди, задрав головы, наблюдали за ним, и только седой волхв опустился на камень, глядя перед собой немигающим, ушедшим внутрь себя взором. Вдруг птица быстро заскользила с огромной высоты вниз. Светозар, ждавший этого момента, вместе с несколькими молодыми юношами устремился в ту сторону, куда полетел сокол.

Вещая Птица вновь стала кружить уже над самым лесом, а затем полетела дальше и скоро скрылась из глаз. Походив некоторое время, Светозар понял, что просто так, наугад, найти птицу невозможно. Он остановился, присел на коряжину и заставил успокоиться свое разгоряченное сердце и шумное дыхание. Затем постарался раствориться в тонкой паутине невидимых взору ощущений-связей между живыми существами, населяющими данную местность, и мысленно вызвал образ сокола. Он вспомнил взгляд круглых, окаймленных светлым ободком глаз птицы, темные «усы», тянущиеся с обеих сторон от загнутого клюва, серое брюхо и красно-рыжие «чулки» на ногах. Вспомнил свое прикосновение к голове и спине птицы, покрытой черными перьями, какие они одновременно мягкие и упругие. Наконец, образ ожил, и Светозар почувствовал невидимую нить, которая связывала его с соколом. Стараясь не упустить ее, юноша поднялся и начал пробираться сквозь чащу. Через некоторое время лес расступился, и Светозар остановился, восхищенный открывшимся взору очарованием. Могучие вековые ели стояли, образовав большое коло, будто древние богатыри собрались на важный совет вокруг поляны, поросшей нетронутой травой. А голубая чаша-братина лесного озера была приготовлена им для скрепления вечного союза в битве с врагами и дружбе верной, незыблемой.

Слева, с полуночной стороны, откуда прилетают самые холодные ветры, поднимались небольшие горы, достаточные, однако, для защиты укромной поляны и части леса у своего подножия. С гор, тихо бормоча, сбегал по каменистому ложу чистейший ручей, впадавший в озеро.

Светозар поискал глазами птицу, но не нашел, хотя ощущал ее совсем близко. Тогда он вышел на поляну, протянул вперед полусогнутую руку в перчатке и призывно свистнул. Сокол, будто серая молния, тут же обрушился откуда-то сверху. У самой руки он расправил крылья и мягко опустился на свое место, крепко вцепившись когтями в толстую бычью кожу.

Лебеди, отдыхавшие на озере, насторожились. Вожак вытянул гордую шею и чутко завертел головой, потом издал гортанный клич, замахал крыльями и, пробежав несколько шагов по воде, взлетел, оставив за собой длинный расходящийся след. За ним устремилась вся стая. Птицы поднялись ввысь, выстроились в «походный» строй, будто хорошо обученные ратники и мерно замахали широкими белыми крылами, удаляясь к полудню.

– Добрый знак, зело добрый! – радостно отметил Светозар. – Двойное знамение! – и он поспешил оповестить всех о чудесном месте, указанном Вещей Птицей.

Вспомнилось, как стали наступать «на запятки» скорые холода, как второпях рыли землянки и рубили длиннющие бараки. Как голодно и холодно было пережить первую зиму, как болели дети и животные, а взрослые валились с ног от недоедания и усталости. Как дрались с Марой за каждую человеческую жизнь, за каждого теленка и ягненка. За животными смотрели, как за детьми малыми, коров берегли, не резали, потому как молоко, масло и творог – первое питание, особенно для детей. Потом наступила весна, полезла первая трава, стало легче, веселее и теплее. Но тут случилась новая беда. В землянку, где хранились неприкосновенные запасы провизии и драгоценные зерна для посева, забрался медведь. В то время почти все мужчины вместе с Микулой и Светозаром были на охоте. А отец Велимир с дедом Славутой ушли в лес обмерять срубленные и подготовленные за зиму деревья. От правильного выбора места и времени сруба зависело, простоит ли будущая постройка не одну сотню лет, либо окажется недолговечной, сгниет, да поточат ее на труху древесные жуки и черви. Потому самым подходящим деревом было зимнее – вымерзшее, высохшее, без лишней влаги.

Может, именно потому, что в селении было тихо, исхудавший и оголодавший за зиму зверь со свалянной тусклой шерстью и злобными глазами появился из леса. Принюхавшись, он безошибочно определил место поживы, взломал дверь-заслонку и влез в яму, пожирая и разбрасывая и без того скудные припасы. Дети первыми заметили лохматого разбойника и подняли крик, на который сбежались в основном женщины, старики и только двое мужчин покрепче, оставшихся в селении. Один из них, схватив топор и длинную толстую жердь с острым наконечником из обломка косы, подоспел первым. Зверь заметил противника и одним легким прыжком выбросил свое могучее тело наверх. Удар самодельного копья, метившей в сердце, пришелся ему в левое плечо, откуда заструилась темная кровь. Второй удар, направленный в шею, зверь отбил махом огромной лапы и, угрожающе зарычав, кинулся на человека. Толстое древко хрустнуло, как сухая веточка. Топор, мелькнувший в руках мужика, лишь вскользь чиркнул по лапе сноровисто увернувшегося животного, а затем отлетел прочь, выбитый мощным ударом второй лапищи. Человек и зверь сошлись врукопашную. Дети и женщины кричали, бросали в зверя камни и палки, кололи остриями копий, но это только больше разъяряло его. Силы были неравными – у человека не осталось никакого оружия, он только изо всех сил упирался в землю, стараясь удержать многопудовую махину. Но зверь ловко подставил подножку и опрокинул человека на спину, навалившись на него всей огромной тушей, и стал рвать зубами и когтями, давя плоть и ломая кости. Пронзительный женский крик перекрыл на миг все звуки – и лютое рычание зверя, и возбужденные голоса бегущих на подмогу людей, и детский плач, и последнее стенание жертвы.

Когда к месту схватки подоспели вернувшиеся охотники, все было уже кончено. Исполинский зверь лежал на подтаявшем, перемешанным с грязью и кровью, снегу. Брюхо медведя было вспорото, из него вывалились кишки, которые зверь пытался запихнуть обратно, но так и испустил дух, прижимая к животу левую лапу. Правая лапа, вонзившись в снег острыми, как ножи, когтями, застыла подле окровавленной пасти. На шее, морде и боках зверя виднелись многочисленные раны.

Второй участник схватки, молодой мужик, заваливший-таки хозяина леса и вспоровший ему брюхо ножом, глухо стонал, привалившись к стволу лиственницы. Глаза его были мутными от боли в сломанных ребрах и пальцах на руках. Кожух на спине разодран, и на теле остались кровавые следы когтей. Женщины хлопотали подле него. Обезображенный труп погибшего уже унесли, обмыли и накрыли чистым покрывалом.

Еще несколько человек получили раны: кто-то лишился уха, кто-то лоскута кожи на плече. Баба Ганна отделалась порванной юбкой и ссадинами на руках.

Микула подошел к зверю и, по давнему охотничьему обычаю, стал раздавать всем раненым по ковшику еще дымящейся на морозе медвежьей крови, чтобы сила лесного исполина перетекла в них, восстановила здравие и скорее заживила увечья.

Отец Велимир, подсобив раненым, тоже подошел к поверженному зверю и неожиданно для всех поклонился ему, промолвив:

– Прости нас, лесной владыка, за смерть твою. Ты сам пришел и хотел лишить нас последнего, потому и убили тебя, защищаясь, по крайней необходимости, а не из пустой прихоти. Будь же теперь защитой тем, кого осиротил и обидел…

По просьбе Велимира Микула отрезал у медведя передние лапы, одна из которых тут же была прибита на дверях коровника, чтоб отныне дух лесного владыки оберегал домашних животных, а вторая – на дверь осиротевшей нынче семьи. Им же была отдана и медвежья шкура, чтоб было чем согревать детей. Тушу разделали. По внутренностям отец Велимир определил, что более суровых морозов не будет и дело пойдет к оттепели.

– Вишь, селезенка вся гладкая и ровная, а печень посредине утолщена, – показывал он Светозару, – значит, зима прошла, как следовало, с самыми лютыми морозами в середине. А раз края утончаются, значит, и весна будет дружная, теплая…

После жертвы Велесу мясо поделили между всеми по справедливости, а голову зверя насадили на кол и поставили у тропы, ведущей в лесную чащобу.

Той же весной началась работа, по которой так истосковались руки за время вынужденных скитаний. Невдалеке от поляны, которая лепше всего подходила для места всяких празднеств и собраний, на взгорке, освобожденном от леса, стало расти поселение. Стволы получше шли на дома. Ветки и нестроевой лес – для дров. Мужчины не выпускали из рук плотницкого снарядья, женщины обустраивали жилье. На обналичниках, крылечках и коньках крыш расцветали резные узоры солнца, растений, животных, и, конечно, обережные знаки от недобрых сил. За лето и осень была сделана большая часть работ по строительству, а также заготовки на зиму. Но как только запела ручьями следующая весна, Микула, Вьюн и еще десятка полтора холостых мужчин решили уйти. Ратных дел не предвиделось, а воинам, привыкшим к сражениям и опасностям, сидеть на одном месте было тягостно, о чем Микула и сообщил Велимиру.

Светозар был при том тяжком разговоре. В ответ на слова Велимира о том, что предстоит еще много работы, Микула тряхнул своим оселедцем и выдавил хрипло:

– Спору нет, отче, что наши руки тут надобны. Та вдесятеро больше они надобны там, где землю нашу поганят, веру и волю исконную отбирают. Не годится нам в такой час по лесам отсиживаться! Прости, отче, мы воины…

Светозару стало трудно дышать. Разные чувства раздирали его изнутри, как невидимые безжалостные звери. Он тоже воин, он давал клятву Перуну, значит и его место рядом с Микулой. В то же время он понимал, что отец Велимир уже совсем стар, и случись с ним что, люди останутся без волхва… И еще Ивица, баба Ганна, дед Славута – все они, как родные… Однако он ученик славного Мечислава и уже доказал, что способен владеть мечом.

Превозмогая почти телесную боль, он встал и, передвигая налитые тяжестью ноги, подошел к воям.

– Отче… – только и смог вымолвить, не узнав собственного голоса. Старый волхв неожиданно быстро вскинул голову и взглянул на юношу, тут же отведя глаза. Светозару стало холодно и жарко одновременно, хотя старик не произнес ни слова. Вместо него заговорил Микула, положив свою тяжелую длань на плечо юного друга.

– Не думай, что прогоняю тебя, друже, однак, право слово, ты тут больше надобен… Кто малых учить будет Прави Перуновой? А как отца Велимира без опоры оставить? Подумай, друже, перед тем, как принять решение…

Микуле тоже было тяжко, он прикипел к Светозару душой.

Светозар не смог удержать слез и убежал прочь, спрятав разгоряченное лицо в ладонях.

Потом был долгий разговор со старым Велимиром. Они беседовали всю ночь напролет в деревянной храмине волхва, где горел Неугасимый огонь.

– Я должен стать жрецом Перуна, как тому обучал меня Мечислав, и быть среди воинов, – в голосе юноши впервые слышалось упорство.

– Перун – часть Великого Триглава, одна из ипостасей Сварога, как Даждьбог или Световид, – терпеливо отвечал отец Велимир. – Все это равновеликие силы, в которых проявляется Всевышний. Отличие их в том лишь состоит, что Перун – больше сила воинская, ратная, сила действующая и даже убивающая. Даждьбог – сила светлая, сотворяющая; сила жития, любви, ведовства. И посему наука Мечиславова, тобой усвоенная, не токмо наука воина, а и понимание Поконов Прави, устройства мира явского, ведовство тайное, зелейное и звездное, целительство и кудесничество. Да и воины Перуновы сражаются не во имя самого боя, а во имя защиты Света, Добра и Правды. Я сие реку, чтоб уразумел ты: быть жрецом Даждьбога не значит оставить или изменить Перуну. Я сам давеча посвящал вас, молодых, в его воины. И все, чего ты достиг на этом пути: силы, выносливости, стремления к защите справедливости, как нельзя лучше способствуют пути Ведовства, пути Истины. Тяжкие грядут времена, на Русь опускается Ночь Сварога, и токмо с помощью перуновой силы волхв сможет отстоять, защитить и донести людям древние пращурские знания и святыни. Жрец-просветитель и жрец-воин должны слиться в одно, как сливаются Перун и Даждьбог в едином лике Сварога.

Ты волен уйти сейчас, и станешь, без сомнения, славным воином. Только помни, что решение должно пройти не токмо через сердце, но и быть взвешенным на весах разума, и лишь тогда станет окончательным…

Светозар молчал, понурив голову. Завтра на рассвете Микула со товарищи уходят. Слова Велимира мудры и справедливы. Но молодая буйная кровь требует не мирной жизни в лесной глуши, а жарких схваток плеч-о-плеч с верными соратниками. Лязг мечей и брони звучал в его юном сердце.

– Силы мои на исходе, – продолжал Велимир, – давно уж пора мне отправляться к Пращурам, да, вишь, земные дела все удерживают. А уйдешь, кому передам я то, чем владею? Одначе, повторяю, выбор за тобой, – видя едва сдерживаемое напряжение Светозара, сказал старец. – Давай-ка посидим лучше, просто побеседуем. Как знать, может, в последний раз…

Юноша, успокоенный тем, что никто не станет принуждать его против воли, вдруг увидел, насколько, в самом деле, стар уже отец Велимир, и сердце в который раз сжалось щемящей болью.

– Я хочу поведать тебе то, о чем еще никогда не рассказывал, – глядя ясными очами на Вечный жертвенный огонь, неторопливо продолжал старик. – Так вот, боле века тому назад на Волыни, в месте первейшего нашего Рода, собралась Рада Старших кудесников. Это были известные на Руси волхвы, отличавшиеся особой силой ведовства…

Внимая словам отца Велимира, Светозар задумчиво глядел в огонь, постепенно перетекая мыслями в прошлое, где точно так же билось желтое пламя, и Огнебог, весело потрескивая, щипал кору деревьев, обнимал ветки красной рукой, превращая их в серую золу, вертелся на бревнах, тут и там полыхая багряной мантией, а его золотые волосы струились по ветру, завихряясь звездными искрами. То не малый жертвенный костер горел в храмине, а огромными огненными языками лизало небо Святое кострище, раздуваемое Стрибогом на вершине Лысой горы. Она называлась так потому, что здесь из тела земли выходили одни голые камни, и место будто самими богами предназначалось для безопасного возжигания Живого Огня.

Вокруг священного кострища, полыхавшего в широкой каменной чаше, сидело несколько сотен людей. Одни выделялись поблескивающими доспехами воинов, праздничные наряды других привлекали взор злато-серебряным шитьем, иные одеты были просто, но чисто.

Собрались они не на ежегодное празднество и волхвование, коим всегда служила Лысая гора, на сей раз тут проводилась Верховная Рада старейшин, князей и кудесников, сошедшихся с разных концов Руси от многих Родов и Племен, тех, кого больше всех тревожили грядущие перемены.

Сосредоточенно слушали они каждого, кто держал речь на этом Коло.

Поднялся седоусый высокий старейшина из полян, оглядел людей.

– Новый враг явился на землю нашу – варяги-нурманы. Аскольд убил Дира, уселся на киевском престоле и правит нами, как непрошеный князь…