Читать книгу "Королевская кровь. Медвежье солнце. Темное наследие"

– Вам премию надо за улучшение взаимодействия в отрядах, – сказал Стрелковский северянке в спину.

– Выпишите, – весело согласилась она. – Укатали меня эти патриархальные медведи, Игорь Иванович. Сил нет.

– Вы им понравились, – проговорил он сухо.

– А то я не заметила, – легко отозвалась Люджина. – А не заметила бы, так мне доходчиво и прямо все предложили.

Она открыла дверь, вошла в темную комнату – и он, шагнув следом, притянул ее к себе, коснулся губами шеи, ногой захлопывая дверь. Провел языком по коже, чувствуя все тот же острый вкус и ощущая, как зародившееся еще внизу, в зале, возбуждение нарастает, поднимается жаркой волной, – и забрался рукой под майку, под белье, сжал грудь… оказывается, его пальцы хорошо запомнили эту грудь и этот объем…

– Это я, – напомнила Люджина тихо. Она не шевелилась, не отталкивала его и голову чуть склонила – чтобы удобнее и слаще было целовать.

– Знаю, – хрипло сказал Игорь, нетерпеливо поднимая ее майку вверх и руками чувствуя влажную от пота кожу. Снял бюстгальтер, повернул напарницу к себе и прислонился к двери, удерживая северянку за плечи и осматривая. Капитан стояла прямо, почти вызывающе, и тяжелая грудь ее так и манила – а в синих глазах разгорался жаркий огонь из удивления, неприятия, нежности и желания. От огня этого прервалось дыхание и вязко, тяжело стало в голове, и полковник снова привлек Люджину к себе, поцеловал – сильно, без лишней деликатности, уверенно оглаживая спину и сжимая крепкие ягодицы.

Губы у нее были мягкие, податливые, удивительно нежные для такой сильной женщины, дыхание горячее – он ощущал, как с каждым выдохом оно становится все жарче, все тревожнее. Напарница закинула руку ему на шею, прижалась сильнее, сминая грудь о грубую ткань его кителя, – от ее податливости вожделение полыхнуло еще сильнее, и Игорь застонал, чуть прикусил ей губу, почувствовав, как до боли сжимаются ее пальцы на коротких волосах на затылке, и стон перешел в рычание, а поцелуй – в обжигающую любовную схватку, пока им не перестало хватать воздуха.

– Мне ополоснуться бы, Игорь Иванович, – сказала Люджина ему в губы, тяжело дыша.

– Потом, – пробормотал он нетерпеливо, стягивая с нее штаны вместе с бельем. – Вместе в душ сходим.

Ждать не было никаких сил – и он целовал ее, лихорадочно расстегивая китель, ремень, и опускал на узкую армейскую кровать, такую скрипучую, что вся казарма будет слышать и знать – и хорошо, и правильно! – и вдыхал женский острый, терпкий запах, и чувствовал влажность бедер, и от груди оторваться не мог никак – все мял, сжимал, посасывал, пока Люджина не начала вздрагивать и едва слышно выдыхать со стонами. Теперь Игорь точно знал, что она готова его принять. Но все равно двигался потом, сдерживаясь, вглядываясь в нее, прислушиваясь к реакции, – и наконец капитан начала подаваться навстречу, а после и сжиматься вокруг него. Только тогда Игорь отпустил себя в горячую, лихорадочную пустоту, поднялся на колени, схватил северянку за бедра и сорвался в исступленную скачку, слушая, как стонет и кричит Люджина под ним, и сам зарычал, утыкаясь губами ей в плечо и сжимая зубы от резкого, жгучего, ослепляющего наслаждения.

Сколько они лежали так, тяжело дыша и вздрагивая от легких движений друг друга? Минуту? Десять?

– Умеете вы удивить, полковник, – сказала напарница хрипло, прямо глядя ему в глаза.

– Вы, – проговорил он с трудом и еще раз провел языком по щеке, вдыхая ее запах, – сами требовали, чтобы я нашел любовницу, капитан. Я хочу вас.

Напарница хмыкнула, пошевелилась, и Игорь скатился на бок, наблюдая, как она встает, направляется к душевой.

– Так точно, господин полковник, – в ее голосе звучала ирония, – приказы начальства не обсуждаются.

Верная, прямодушная Люджина. Кто бы мог подумать, что в ней столько страсти. Стрелковский лениво пошевелился, чувствуя во всем теле расслабленность и легкость. Заставил себя встать и пойти за ней. В конце концов, побудка только в шесть. Есть еще время.

В душе порозовевшая от пара капитан задумчиво и довольно бестолково водила по крутому бедру мыльной губкой, и пена стекала вниз по ноге вместе с потоком воды. Пахло теплым мятным ароматом, смешанным с чем-то травяным, влажным. Обернулась, когда он вошел, молча подвинулась к стенке, давая Игорю место, – но он встал вплотную, под горячие струи, обнял сзади, прикасаясь губами к полному плечу, снова провел руками по ее груди. Люджина не отталкивала его. Очень мягко подалась назад, поцеловала его пальцы, коснувшиеся рта.

Боги, какая же она вся белокожая, сочная, сколько упругого, крепкого, очень женственного тела. И волосы отрастит, и платьев он ей купит сколько понадобится… только бы удержать это ощущение яркости чувств, вкуса к жизни.

– Как вы себя чувствуете, Люджина? – все же спросил полковник, уже вжимая ее в скользкую стену.

– Готова… к несению… службы… команди-и-ир… – Стрелковский кусал ее за плечо, лаская рукой, и капитан задыхалась и скользила пальцами по мокрой плитке.

Его организм, после памятной ночи вспомнивший, что принадлежит мужчине и что есть желания, которые невозможно игнорировать, требовал еще и еще. И если бы не опасения, что Люджине опять будет больно… хотя нет, не выдержал. Сильнее вжал ее в стенку, оттянул на себя бедра – и потом только хрипел и запрокидывал голову, глотая льющуюся сверху горячую воду, потому что видеть, как двигается она навстречу под низкие, резкие стоны-всхлипы, как выгибается и как смотрятся его руки на больших, действительно больших и совершенных ягодицах, было абсолютно невозможно.

– Люджина, – сказал Игорь сипло, когда снова выровнялось дыхание, в глазах посветлело немного и он ощутил, что прижимается к ней всем телом, удерживая трясущимися руками, – вы смело можете меня побить. Я веду себя словно дикарь.

Северянка повернулась к нему, неуверенно обхватила за шею, потерлась щекой о подбородок, настороженно глядя темными от минувшей страсти глазами: не оттолкнет ли за это проявление нежности, не усмехнется ли? И в груди его кольнул стыд, заставил потянуться навстречу, обнять крепче. Так они и стояли, прижавшись друг к другу, слушая, как льется вода, и ощущая тихое, домашнее умиротворение.

– Я вас потом побью, можно, шеф? – проговорила Дробжек ему в шею и подняла голову. Синие глаза стали мутными, сонными. – Очень спать хочется.

– Да, – согласился Стрелковский, но не отпустил ее. От этой груди никак было не оторваться, и он одной рукой водил по телу напарницы губкой, а второй лениво сминал, ласкал тяжелое полушарие, иногда наклоняясь и касаясь губами большого соска, отчего глаза ее снова темнели. – Завтра буду договариваться о прибытии пополнения, капитан. Видимо, придется нам воевать. Свенсен сказал, что на замок готовятся напасть.

– Повоюем, – равнодушно сказала Люджина. – Какие-то инструкции будут?

– Завтра. – Он все-таки усмехнулся, коротко поцеловал ее. Обсуждать дела, одновременно чувствуя в руках женщину, было необычно. – А сейчас спать, капитан.

Дробжек, выйдя из душевой, спокойно направилась к своей аккуратно заправленной постели и забралась под одеяло.

– Спокойной ночи, шеф, – ровно произнесла она и отвернулась к стенке.

– И вам, Люджина, – отозвался он. Послушал ее дыхание, покачал головой. Ни вопросов, ни упреков, ни лишних слов. Он и сам-то не очень понимал, что делает. Знал только, что там, в зале, не позволил бы ей уйти с кем-то из берманов. Хотя разве Дробжек ушла бы? Полежал еще немного, глядя на спину северянки, встал, захватил подушку и лег рядом с ней, мгновенно согревшись.

– Кровати узкие, неудобно будет, – пробормотала она невнятно, не поворачиваясь.

– Спите, капитан.

– Угу…

Он прикоснулся губами к ее затылку, обнял за талию.

– Вы будете со мной, Люджина?

Северянка молчала – и будь он проклят, если не ждал ее ответа! – наконец повернулась к нему, уткнулась лицом в плечо и очень сонно и неразборчиво прошептала:

– Столько, сколько вам будет нужно, Игорь Иванович.

Полковник задремал, проснулся через какое-то время – женщина, живая, горячая, пахнущая теплой мятой, дышала ему в плечо, и руками он обхватывал ее как надо – и снова задремал. Сил думать не было.

Утром, еще до звонка, объявляющего побудку, Стрелковский очнулся от панического, острого чувства вины. Нечем было дышать, нечем оправдывать себя. Люджина спала рядом, открытая, прижавшаяся к нему, – и он некоторое время смотрел на нее, расслабляясь от ее умиротворения и теплоты, прежде чем встать, распахнуть окно в ночной замковый двор и начать судорожно вдыхать свежий холодный воздух, от которого отступали и презрение к себе, и ощущение повторного предательства – уже двух женщин, – и мягкая, удовлетворенная телесная слабость, и ярость за то, что позволил себе отвлечься, окунуться в краткое бездумное счастье.

Игорь почувствовал, как она проснулась, обернулся – капитан Дробжек сонно и понимающе смотрела на него, и улыбка ее в темной комнате казалась горькой и нежной одновременно.

– Не терзайте себя, шеф, – сказала она хрипло и села, спустив ноги на пол, прижимая к себе одеяло, – я не упрекну вас. Не нужно жалеть меня.

Внутри стало еще муторнее, и Люджина усмехнулась его молчанию, встала, обернувшись одеялом – чтобы не давать лишнего повода для неловкости, – и пошла в ванную. А Игорь последовал за ней, чтобы разбить это молчание, чтобы не иметь повода после называть себя еще и трусом. Капитан умывалась, придерживая одеяло одной рукой. Подняла голову и перехватила его взгляд.

– Я не жалею ни вас, ни о том, что было ночью, Люджина, – честно сказал Стрелковский, глядя на напарницу в зеркало. Коснулся плеча, погладил затылок – и северянка замерла, губы ее дрогнули. В спокойных синих глазах он вдруг отчетливо увидел мольбу оставить ее, дать время прийти в себя. – Вас трудно жалеть – настолько вы цельный человек. И я, честно сказать, не понимаю, чем заслужил вас и зачем я вам нужен со всей той дрянью, что я сделал, и со всем моим прошлым, которое меня не отпустит.

– Я уже говорила, Игорь Иванович, – ответила Люджина с трудом. На последнем слове голос напарницы сорвался, и она задержала дыхание, отвела взгляд, наклонилась и несколько раз плеснула себе в лицо водой. Ледяной – до него долетели брызги, окропили обжигающей моросью, заставив вздрогнуть, схватить ее, напряженную, сжавшую зубы. Развернуть, прижать к себе, утихомиривая ее теплом бурю в душе: прости меня, прости, что ты смелее и сильнее меня. Что я делаю тебе больно, что я пропадаю в болоте из нежности, и вины, и горькой любви к другой, и предательства. Что я пользуюсь тобой, чтобы жить, и не понимаю, как я могу хотеть жить. Тебе все это нести, если ты захочешь, и нет никакой надежды, что я смогу когда-то стать твоим. И страшно, что ты все это понимаешь и все равно нет в тебе ни злости на меня, ни сомнений.

– Я хочу вас, Люджина, – тяжело сказал Игорь, глядя в синие глаза, – хочу, чтобы вы были со мной, жили в моем доме, но я не стою вас, понимаете? Вы заслуживаете, чтобы вас обожали. Вы, с вашей стойкостью и вашей красотой, заслуживаете, чтобы мужчина принадлежал только вам, одевал вас в шелка и дарил драгоценности и чтобы вы и только вы составляли его счастье. Я же могу предложить вам лишь свою дружбу и уважение, свое желание. И не знаю, способен ли я на большее и сколько это продлится. Сможете ли вы вынести меня?

– Да зачем мне ваши драгоценности, Игорь Иванович, – сказала капитан с досадой. – Какая мне разница, как вы это называете. Если я нужна вам, я буду с вами. Это мое решение, и я запрещаю вам винить себя.

От этого категоричного «запрещаю» его отпустило – и Стрелковский криво улыбнулся, внимательно глядя на нее.

– Зачем, Люджина?

– Потому что, Игорь Иванович, – произнесла она строго и бесстрашно, словно недоумевая, отчего он не понимает таких простых вещей, – гораздо больше, чем ваша любовь, мне нужна ваша жизнь.

На утреннее построение они вышли вовремя. В их сторону никто не косился, хотя лица у всех были невыспавшиеся, каменные и немного злые, и ноздри раздувались – берманы принюхивались помимо воли и тихо, утробно ворчали. И когда Ирьян Леверхофт сорвался в пробежку по промерзшему, покрытому разводами инея плацу, а сводный берманско-гвардейский отряд понесся за ним, к бегущему Стрелковскому присоединился подполковник Свенсен.

– Переезжай-ка ты в замок, Игорь, – сказал он с едва уловимым предостережением, – не надо дразнить ребят. Ночью никто не спал, я сам чуть к жене не сорвался. Да и всех семейных, как жены подъедут, поселим на первом этаже напротив казарм. У меня тут больше половины неженатых, а вы еще вчера гормонов добавили. Как бы отбивать к тебе не полезли, хоть ты и чужак. У нас, пока женщина не замужем, можно за нее биться.

– Пусть попробуют, – ровно отозвался Стрелковский. – Перееду, подполковник.

Свенсен некоторое время молча бежал рядом с ним.

– Иногда я думаю, – проговорил он, – что наши народы не так уж разнятся, как нам кажется. Мы верим в одних богов, любим одних женщин, уважаем силу и верны чести.

– Зависит от человека, Хиль.

– Или от бермана, – задумчиво сказал Свенсен, вспоминая, видимо, тех, кто собирался сейчас предать своего короля. – Я пойду к королеве в девять утра. Поприсутствуешь?

– Да, Хиль. Обязательно.

Подполковник Свенсен после пробежки связался со старшим группы охраны, которую отправил к своему дому в пригороде Ренсинфорса сразу, как пришла информация о состоявшемся в замке Ольрена Ровента собрании глав кланов. Для организации сопротивления отступникам требовалось время, и маловероятно, чтобы Тарье что-то угрожало, но он едва заставил себя отказаться от идеи разбудить ее посреди ночи и немедленно перенести Зеркалом к себе, в безопасность.

Второй месяц беременности у нее протекал тяжело, с утренним токсикозом, а после того, как они однажды воспользовались порталом, дабы попасть к врачу, ее рвало так, что он зарекся водить супругу через Зеркала до тех пор, пока не родит.

– А что вы хотите, – сказала врач, – беременность первая и поздняя, организм привыкает к новому состоянию, а пространственный переход – существенная нагрузка на вестибулярный аппарат. Но жена ваша крепкая и здоровая, опасаться нечего, к четвертому месяцу состояние должно наладиться.

– Я все же попрошу вас вести ежедневное наблюдение, – резко ответил Свенсен, – я хорошо заплачу, только приезжайте к нам каждый день. Тарья, – супруга смотрела на него с легким удивлением, – тебя ведь не утомят посещения врача?

Женщины обменялись понимающими насмешливыми улыбками. Он видел эти улыбки и сам где-то в душе смеялся над собой – но решения своего не изменил.

Старший группы ответил, что госпожа Свенсен еще спит и по периметру все спокойно. И как только проснется – тут же, не сомневайтесь, господин подполковник, со всем удобством доставим леди к вам.

Последнюю неделю Свенсен возвращался домой поздно, дожидаясь результатов поисков шамана и докладывая о них королеве, и Тарья, чуть пополневшая за прошедшее время, обычно тихая и взирающая на него с легкой снисходительностью – все же дочь линдмора, потомственная баронесса, – вдруг стала теплее и нежнее. И обнимала его по возвращении, послушно подставляя губы для поцелуя, и слушала о том, что происходит в замке, и кормила, и спать укладывала, и сама ложилась рядом.

Свенсен до сих пор не мог сказать, любит ли она его. Но супругой ему Тарья стала настоящей, и в первый же день, когда он ввел ее хозяйкой в свой дом, разделила с ним супружескую спальню. Пусть страстной Хиль видел жену только на исходе полнолуния, в остальное время она была тихой и податливой – но его любви и жара хватало на двоих.

Когда почти три недели назад Хиль очнулся в источнике Белой Обители, ему показалось, что он бредит. Но женщина рядом была реальной, и боль в теле – ощутимой. И затягивающиеся раны на руках щипало, и в голове шумело. Но главное – Тарья, его Тарья, лежала у него на груди, а вокруг стелился пар, и маленькая богиня, то возникающая, то пропадающая в этом плотном мареве, смотрела на него ласково и чуть насмешливо.

– Я виновата перед тобой и перед Синей, – сказала Тарья тихо, не пытаясь вырваться из его объятий. Чуть пошевелилась – заколыхалась вода, заплескалась, и горячий туман над источником пошел волнами, а Свенсен все поверить не мог, что вот она, рядом. – Я беременна. Соврала тебе… прости. Я буду тебе женой, Хиль.

– Но почему? – не мог не спросить подполковник.

– Мне было страшно, – так же тихо призналась она.

– Меня боишься? – Такое удивление прозвучало в его голосе, что она усмехнулась мягко, неуверенно покачала головой.

– Тебя – нет, Хиль. Уходить отсюда. Здесь все просто и спокойно. И совсем нет боли. И не будет во мне вины, что я предала память мужа.

Как он мог не простить ее? Свенсен ночь не спал – уходящее полнолуние тревожило его, заставляло задерживать дыхание и глухо ворчать, но Хиль сопротивлялся обороту и цепко следил за женщиной, которую уже не отпустит. А утром, когда Тарья проснулась, чуть ли не рычал от нетерпения – и одновременно трепетал от тревоги в ее взгляде, пока они завтракали. Не дав собраться, спеша, чтобы не надумала себе еще чего, вывел во двор обители – легко одетую, с непокрытой головой – и потянул к воротам. А если не откроются, не выпустят?

Во дворе им встретилась матушка-настоятельница. Окинула бермана насмешливым взглядом:

– Куда бежишь, ненормальный? Тебе еще неделю лежать, восстанавливаться.

– Я здоров! – рявкнул он. И тут же устыдился. Взял себя в руки, как полагается, поклонился статуе Синей Богини, поцеловал настоятельнице руки. Пообещал привезти и богатый выкуп за свою невесту, и дары божественной покровительнице монастыря.

– Говорила же, бешеный, – тепло сказала матушка и обняла и его, и уходящую из общего дома сестру. – Слушай, мужчина: лучший дар Богине – твоя любовь. Самый драгоценный. Иди. Благословляю вас.

Ворота открылись. И в промерзшей машине Хиль надел на руку невесте обручальную пару, накинул на плечи шубу, поцеловал. Сел за руль и погнал до ближайшего храма так быстро, как только мог: вдруг передумает? Но Тарья куталась в шубу, молчала и смотрела на проносящийся мимо мир удивленными золотыми глазами, словно вспоминая все, что находилось за пределами монастыря.

Берман все же остановил машину у первого попавшегося придорожного храма и там попросил удивленного священника провести обряд венчания. Успокоился Свенсен только тогда, когда были произнесены последние слова обряда и на запястье жены защелкнулся браслет венчальной пары. Поцеловал ее, прижал к себе – и снова погнал к Ренсинфорсу, в свой дом, который наконец-то не будет пустым.

Столица была далеко, а они все неслись по шоссе, останавливаясь ненадолго, чтобы пообедать и отдохнуть. Вот и ранний вечер начал вступать в свои права: на небе светила полная луна, восходя на последнюю ночь полнолуния, вокруг лежал заснеженный, окутанный голубоватым сиянием густой лес, и только где-то вдали горели огни поселения. Там можно будет снять номер или домик, дать Тарье отдохнуть.

Она дремала, и Хиль, растревоженный полной луной, вдыхал женский аромат и чувствовал, как зверь вновь входит в силу, и телу становилось жарко, и хотелось рычать, скинуть одежду, пробежаться по морозной земле. Большой салон его машины казался тесным, и запахи металла и масла резко били в ноздри. Тарья, словно почувствовав что-то – или полная луна подействовала и на нее? – приоткрыла сонные глаза, заворчала, как большая, сильная, здоровая медведица, потянулась – во рту блеснули клыки, и запах ее стал сильнее. Свенсен сжал руль и прибавил еще скорости.

Супруга напряженно поглядывала на него. Затем посмотрела в окно и задумчиво сказала:

– Хороший лес, Хиль. Остановишь?

Он свернул на ближайшую проселочную дорогу так резко, что их занесло, и ехал, пока машина не стала проваливаться в снег. Остановился – Тарья легко вышла из машины. И он тоже открыл дверь и вышел за ней. Прислонился к крылу автомобиля, наблюдая, как принюхивается она к лесу, с наслаждением касается коры холодных сосен, совсем по-звериному, мягко кружит по поляне, и глаза ее светлеют, становясь из золотых желтыми. А потом скидывает шубу, сапоги, платье, остается в одном белье. Но снимает и его – и опускается на снег уже большой бурой медведицей. И под лапами ее скрипит сыпучий снег, и она тыкается в него носом и чихает, валится на бок, с наслаждением катаясь по хрустящему белоснежному покрову с горловым ревом, а затем вскакивает, оглядывается на мужа и уносится в лес.

Свенсен медленно разделся. Холода он уже не чувствовал – так жарко было телу от яркой голубоватой луны и от запаха зрелой самки. И пальцы его подрагивали от нетерпения, но он давал ей время уйти подальше. Так правильно. Все равно догонит.

Через несколько минут рядом с тяжелым автомобилем встал мощный черный медведь. Повел головой, зарычал так, что по лесу пронесся шорох и с ближайших елей посыпался снег – и Тарья точно должна была его услышать, – и, ускоряясь, побежал за женой, принюхиваясь и поглядывая на следы.

Она петляла, прыгала в стороны, как заяц, забавляясь, пытаясь запутать его. Вот тут с пригорка скатилась кувырком, тут лапой цапнула сухостой, и торчала желтая щепа из четырех поперечных борозд, тут нарочно отерлась о камень – он провел мордой по этому камню, закатывая от наслаждения глаза, и, уже не сдерживаясь, понесся за ней. И догнал, распаленную, ворчащую, убегающую, – и там же, в заснеженном лесу, залитом призрачным свечением, наконец-то она приняла его как мужа и господина.

Не могла не принять. Женщины берманов любят силу, а мужчина, пришедший за ней в Обитель, действительно был сильным. А уж во второй ипостаси – таким подавляющим и мощным, что ни одна медведица не смогла бы от него отказаться.

После они вдвоем бродили по лесу, охотясь на пугливых зайцев и кабанчиков, рвали горячую плоть, сходя с ума от запаха крови, и снова любили друг друга – самка привыкала к нему, принимала его, и уже и ластилась, и мирно трусила следом, и с удовольствием подставляла холку под крепкие зубы.

Утром, когда луна пошла на убыль, они, сытые и пищей, и любовью, вернулись к машине. Оделись, забрались на заднее сиденье, укутались во все, что было теплого в салоне, и, обнявшись, заснули, согревая друг друга.

Домой Хиль ее привез только к вечеру следующего дня. И несколько дней не мог от супруги оторваться, пока не позвонил Демьян – не как король, а как друг – и насмешливо сказал: очевидно, Свенсена можно поздравить с женитьбой, но все же когда комендант замка собирается приступать к своим обязанностям?

На службу подполковник выходил нехотя. Вечерами спешил домой, зная, что встретит его там хозяйка с золотыми глазами и русыми косами, оплетенными вокруг головы. Когда приходилось оставаться на ночь в казарме, маялся и думал о ней. Чувство, тлеющее долгие годы, сейчас пылало так, что он ощущал себя влюбленным мальчишкой, и, пожелай супруга, он бы на коленях перед ней ползал и ноги целовал. Слава богам, что ей это оказалось не нужно. И слава богам, что по какой-то прихоти они все же привели его к Тарье.