Читать книгу "Королевская кровь. Медвежье солнце. Темное наследие"

Макс поднял глаза к потолку.

– Я тоже пойду. Работа не ждет. Вик, ты останешься здесь?

Виктория посмотрела на фон Съедентента и неуверенно кивнула.

– Правильно, – безэмоционально проговорил инляндец. – Тоник, конечно, способствует восстановлению, но от такого перенапряжения могут быть судороги. Не уходи далеко.

Виктория с подозрением посмотрела на друга, но Тротт встретил ее совершенно прозрачным и правдивым взглядом голубых глаз.

– У меня медицинское образование, – напомнила она.

Макс усмехнулся, пожал плечами и ушел в Зеркало.

* * *

Настоятель монастыря, отец Виталий, встретил Александра и девочек с няней радушно, кратко рассказал, что выделил герцогине самый большой домик, который у них имелся, снабдил сменной одеждой, накормил и оставил отдыхать.

Служитель посмотрел на девочек, погладил младшую по голове и благословил на поселение.

Выполнив долг вежливости, Свидерский перенесся к Катерине. И застал ее крепко спящей в маленькой гостиной, в одежде явно с чужого, мужского плеча, с недопитой чашкой чая у дивана.

– Ой, госпожа, – со слезами запричитала няня, – исхудала-то как! И синяков сколько!

– Мама, мамочка!!! – закричали девочки, и Катя сонно заморгала, завертела головой, резко села и распахнула объятия, в которые влетели ее дочери. Няня стояла рядом и всхлипывала, а Алекс смотрел на визжащий-пищащий клубок и чувствовал, как хорошо ему становится.

Он оставил девочек переживать встречу, решив осмотреть дом. Тот был простым и бедным. Минимум обстановки, хозяйская спальня на крошечном чердаке, теплая детская на первом, маленькая кухня и небольшая гостиная. И для прислуги – пристроечка на три крошечные комнатки. Да, тут штат слуг держать не получится.

Чуть позже, когда он спустился вниз, няня уже начала обживать кухню и вызванивать повариху и горничную, дети – смотреть детскую, и они с Катей наконец-то остались одни. Александр, усмехнувшись ее настороженности и ошалевшему от счастья взгляду, подошел к ней, коснулся губами губ и присел рядом.

– Ну привет, – сказал он.

– Привет, – улыбнулась герцогиня и замолчала.

– Как тебе здесь? Ты, наверное, не привыкла к бедности, Кать.

Она огляделась.

– Мне здесь спокойно, Саш. Это главное. Я больше не испытываю дикого голода. И не хочу к тебе присосаться, когда ты так близко. А ведь знаю, что бывали случаи, когда и монастырь не помогал.

– Бывали, – согласился он мрачно. Взял ее за руку, поцеловал теплые пальцы. – Теперь я тебе не нужен?

Катя вздрогнула, опустила глаза.

– Прости, – прошептала она. – Что я втянула тебя во все это. Мне так стыдно, Саш, за то, что я делала. Ты, конечно, можешь идти, я сама здесь справлюсь.

– Катя, – сказал он с насмешкой, – из всех возможных вариантов, как можно было понять мою фразу, ты выбрала самый неправильный.

У него зазвонил телефон, и Свидерский встал, погладив ее по бедру. Катерина тревожно и чуть испуганно смотрела на него. Пришла няня, принесла две кружки чая, печенье и через несколько секунд пошла с подносом в детскую – там тоже намечалось чаепитие.

Александр, закончив разговор, сел рядом с Катей на диван, отпил немного чая.

– Звонил Тандаджи, – сказал он, – просит твоего согласия на то, чтобы сюда приехали пообщаться следователи. И он настойчиво советует, чтобы ты пока не связывалась с Мариной Рудлог и не говорила с ней, даже если она сама будет звонить.

Герцогиня побледнела.

– Меня посадят в тюрьму, да?

– Никто тебя пальцем больше не тронет, – отчеканил Алекс так резко, что она как-то сразу поверила. – Просто любая информация может помочь защитить королевский дом. Поговоришь с ними? Я буду рядом.

– Сегодня? Я так устала, Саш.

– Сегодня, – сказал он сочувственно. – Это не так страшно, как бродить по подземельям вместе с духами смерти. Кстати, эту историю я хотел бы услышать лично.

Катя молчала, закусив губу и что-то обдумывая.

– Саш… – Он поднял брови. – А зачем ты помогаешь мне сейчас? Когда все закончилось?

– А вы подумайте, ваша светлость. – Александр легко щелкнул ее по носу. – Вроде мы договорились: ты моя любовница, я тебя балую и защищаю. Но, – он увидел, как она нахмурилась, – даже если ты больше не хочешь меня в своей постели, Катерина, я все равно продолжу тебя баловать и защищать. Похоже, это вошло у меня в привычку.

– Я же темная, – сказала она беспомощно.

– У всех свои недостатки. – Свидерский иронично пожал плечами. – Я похож на твоего мужа.

– Совсем нет, – пробормотала герцогиня убежденно.

– А я, кажется, прикипел к тебе, – признался он, положил руку ей на спину, погладил. Катя прикрыла глаза и вздохнула.

– Будешь приходить сюда?

– А какая мне разница? Здесь очень уютная спальня, – тихо сказал Алекс, забираясь ладонью под рубашку и гладя теперь уже прямо по худенькой спине. Катерина почти замурлыкала, потянулась за лаской поближе, но все еще была напряжена. – Котенок ты напуганный. Чего ты боишься, Кать? Ты же знаешь, я никогда не обижу тебя.

– Знаю, – с трогательной честностью ответила Симонова и продолжила расстроенно: – Но что я могу дать тебе? Ты сам видишь, у меня ничего не осталось. И дети всегда будут на первом месте. Я не смогу… угождать тебе, Саш.

– Это ничего, это правильно, – проговорил он мягко. – Угождать – моя задача. Позволь заботиться о тебе. И о твоих девочках. Мне этого хочется.

– Я тебя использовала, – сказала Катерина через силу и едва заметно отодвинулась, напряглась.

– Мне понравилось, – заверил Свидерский с усмешкой. Катя укоризненно взглянула на него.

– Я тебя подставила. И переспала только из-за детей. Чтобы заманить в ловушку.

– Только из-за этого? – спросил он внимательно, и она опустила глаза.

– Первый раз… да…

Голос у нее дрожал, и Алекс обнял ее крепче, прикоснулся губами к уху.

– Не гони меня, Кать, – попросил он тихо. – Мне хорошо с тобой. Дай нам шанс.

– И теперь у тебя нет секретаря, – продолжила она сквозь слезы.

– Я уже позвонил Неуживчивой, котенок. А через годик ты вернешься в университет студенткой.

– А еще я в любой момент могу сорваться снова.

– Поздравляю, – его смешок защекотал ей ухо, – я один из немногих людей, которому ты вряд ли навредишь и который всегда сможет тебя остановить.

Герцогиня беспомощно посмотрела на него.

– Не понимаю, – сказала она, – зачем я тебе. Жалеешь меня?

– Жалею, – согласился Александр. – Но дело не в этом. Все на самом деле очень просто. – Он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. – Похоже, я всю жизнь ждал именно тебя, Кать.

Она долго и недоверчиво вглядывалась в него.

– Дай мне время, – попросила Катерина жалобно. – Слишком это неожиданно, Саш.

– Сколько угодно, – ответил он легко. – А сейчас подумай, что и кого тебе нужно перевезти из дома. Магический извоз к вашим услугам, госпожа.

* * *

Виктория, оставшаяся в доме фон Съедентента, посидела еще немного после ухода друзей, вздохнула, поднялась, запустила формулу левитации и потянула барона в спальню. Виктор, выглянув из кухни, тихо спросил, не желает ли госпожа Лыськова позавтракать. Она кивнула, уже поднимаясь по лестнице. Март летел перед ней, как дирижабль.

Виктория опустила его на кровать, стянула с него ботинки. Затем штаны и рубашку. Укрыла. И забралась с ногами в кресло.

Мартин спал, а волшебница смотрела на него и думала о том, как же она его когда-то любила. За необузданность, злость – он всегда был готов сорваться в драку, и это будоражило ее кровь. За совершенно животную притягательность и наглость. За взгляд, который становился голодным каждый раз, когда он смотрел на нее.

Она так любила его, что не замечала никого и ничего вокруг. Принимала его постоянные отлучки куда-то на работу, ничего не спрашивала и безоговорочно, безумно доверяла. А он ревновал ее к друзьям, к преподавателям и даже к каменам. Утверждал, что она флиртует и кружит всем головы. Обижался, а затем сам хохотал над собой. Так увлеченно рассказывал о чем-то новом в магической науке – размахивая руками, встряхивая головой, отчего темные волосы постоянно падали на глаза, – что у нее во рту пересыхало и хотелось снять с себя одежду и тут же отдаться ему.

Виктория – хорошая, залюбленная родителями девочка из благополучной семьи – продержалась не больше полугода. И в конце концов, когда родители уехали на прием к друзьям, позвала Мартина к себе.

– Ты уверена? – спрашивал он, словно не понимая, что она говорит. Спрашивал, а сам стаскивал, срывал с нее одежду, только иногда замирал на мгновение, прикрывая глаза. И набрасывался, целовал так жадно, с таким напором, что она стонала от боли.

В ее девичьей спальне среди шелка и кружев он сделал ее женщиной. Было ужасно больно, и Вики кричала, отталкивая его:

– Март, не надо, убери его, убери!!!

Он почти рычал, остановившись, и лицо его было таким диким, что она вздохнула и снова притянула своего первого мужчину к себе. А потом просто распласталась на кровати и смотрела, как Мартин двигается на ней – в тенях и полосах света от уличных фонарей, на фоне атласного балдахина, с диким перекошенным лицом. Любовь захлестывала ее так, что Вики захлебывалась в этом шторме и не понимала, что происходит. Внутри горел сосуд с чудесным огнем, с пламенной эйфорией, и так много ее было, что счастье лилось слезами и выходило дрожью и жаром.

Боль была забыта после – когда он кружил Викторию по спальне и орал как безумный:

– Вики, как я люблю тебя, как же я тебя люблю-ю!

Потом бросил обратно на кровать и зацеловал всю. С пальцев на ногах до макушки. Полечил там, где саднило, и долго лежал на ее животе, поглаживая бедра и аккуратный лобок. И что-то шептал по-блакорийски – кажется, это были стихи.

 
Не клянусь, но люблю и любить всегда буду тебя,
Хоть огонь, хоть потоп – в этой жизни ты только моя.
Искушай хоть Сирены Морской дочерьми,
Нет и не будет вовек для меня бесконечней любви.
 

Потом она возненавидела эти стихи. Так, что заставила себя забыть имя поэта, который их написал.

«Ко́нрад Лампре́хт-Ва́ссер», – шепнула память.

Мартин ушел вечером, и только потому, что должны были вернуться родители. А Виктория осталась дома на выходные и провела субботу с родными.

Но утром в воскресенье она пришла к нему – сутки без Марта показались удушающей вечностью. Добрые студентки шепнули ей про вечеринку, кто-то обмолвился, что фон Съедентента можно найти у Стефа́ны, где вроде как пили до сих пор.

Знали ли они, что она там увидит? Злорадствовали ли?

В холле все еще продолжалась вялая пьянка, кто-то наигрывал на гитаре. Кто-то заржал ей вслед. Сильно пахло сигаретами и кислым алкоголем, и Вики, досадуя, распахнула дверь комнаты.

Она увидела совершенно голую То́мскую с сиськами, мотыляющимися, как вымя у коровы, и Марта позади нее. И почему-то эта пошлая поза, и его пьяное лицо, и расфокусированные глаза, и идиотская нежная улыбка, когда он увидел ее, и визг первокурсницы вызвали такое отвращение к самой себе, что Викторию затошнило и повело. Она оперлась на дверной косяк, глядя, как губы, которые позавчера целовали ее, шептали ей стихи, двигаются, как Март пьяно мычит что-то типа: «А, Вики, это ты-ы…» Кажется, он был так пьян, что даже не понял ничего.

И она сбежала.

С тех пор стоило ей подумать о нем – и ее тошнило. Стоило увидеть – и разбитый сосуд внутри впивался в ребра и сердце с такой болью, что она задыхалась. Обожающая весь мир за то, что Мартин был в нем и рядом с ней, девочка умерла и рассыпалась пеплом.

Виктор принес завтрак тихо, чтобы не пугать уставившуюся в одну точку волшебницу, сервировал столик и неслышно удалился. Он старался не смотреть на нее: по бледным щекам прекрасной женщины непрерывным потоком лились тяжелые слезы, и при этом она не моргала, не шевелилась и, кажется, не дышала.

Боль стала источником злости. Заставила высоко держать голову. Общаться с Максом, Александром и Михеем. Заставила учиться так, что Вики чуть ли не в обморок падала от перегрузок.

Боль требовала причинить ему еще больше боли. Отомстить. И Вики стала встречаться с парнями, демонстративно, упрямо. Смеяться ему в лицо или цедить оскорбления, когда он пытался поговорить. Не отворачиваться, когда он начал появляться с другими студентками.

Но время лечит. Да и Алмаз Григорьевич, как-то сказавший ей: «Не обмани моих надежд, Лыськова», тоже стал отличным лекарем. А совместные испытания на боевках, отдельные занятия для их пятерки так сплотили друзей, что Виктория чувствовала себя почти шизофреничкой: с одной стороны, она доверяла ему безоговорочно, с другой – ненавидела.

И стало ей казаться, что он меняется. И – дура дурой – она снова стала подпускать его к себе. Мартин не прикасался к ней. Не пытался взять нахрапом. Как-то незаметно опять начались прогулки и разговоры. И то, что было разбито, казалось, навсегда, стало робко греть изнутри.

Наступало время последних экзаменов.

Впереди была целая жизнь. Которую она не мыслила без Мартина.

И на осторожный вопрос, пойдет ли она с ним на выпускной, Вики настороженно ответила «да». Мартин просветлел лицом.

– Ты не пожалеешь, – сказал он сипло. – Спасибо, Вик. За второй шанс.

После был странный разговор с Михеем, который пришел к ней в родительский дом подвыпившим. Мялся, рассказывал о том, как хочет уйти в армию, и внезапно предложил ей стать его женой. Она так удивилась, что рассмеялась. Нет, она знала, что все – и Макс, и Алекс, и Михей – немного влюблены в нее, но это все было несерьезно. Почти шутливо.

– Ты думаешь, Кот женится на тебе? – с пугающей трезвой злостью спросил друг. В груди закололо, и она начала задыхаться. – Да он поспорил на тебя. Давно поспорил, Вик. На то, что ты будешь с ним. А Март такой человек, сама знаешь, он не может уйти из драки проигравшим.

– Убирайся, – проговорила Виктория севшим горлом. – Уходи, Михей. Уходи.

– Это правда, – рявкнул он, – ты можешь посмотреть. Я покажу тебе. – Он постучал пальцем себе по виску. – Вик, родная, зачем он тебе? Я всегда буду любить тебя. Всегда.

Он едва успел выставить щит – Вики ударила Тараном. И заорала:

– Пошел вон!!!

Михей убрался, а она осмотрела разрушенную гостиную совершенно сухими глазами. Ее снова мутило, и снова, как тогда, свежесодранная рана резала сердце льдом. Было так больно, что ей казалось, она сейчас умрет.

То, что он сказал, не было ложью.

А назавтра случился выпускной.

Потом Михей, трезвый, серьезный и виноватый, уговаривал ее, убеждал, каялся. Орал, что он идиот и предатель. Просил простить. Сжимал кулаки и твердил, матерясь: тебя он любит, тебя одну, а я сука последняя, Вик, черт попутал, не слушала бы ты меня! Ну что ты! Да давно это было, да он жить без тебя не сможет!

Он смог. И она смогла. Так и жила – вопреки. Постепенно равнодушие стало привычным, работа вышла на первое место, дороги с друзьями разошлись.

Со временем Виктория поняла, что больше не вынесет боли. Что третий раз станет для нее последним. И что единственный способ избежать этого – бить первой. Она и била, и относилась к Мартину словно к так и не выросшему мальчишке, с его тупыми шутками, подколками, бесконечными женщинами и разгульным образом жизни.

Но сейчас перед ней лежал человек, которого она, кажется, не знала. Не знала, насколько он силен: вряд ли кто-то другой мог бы хоть пару секунд продержаться против огненной смерти. Не знала, как он может быть тих и беспомощен, когда настолько измотан. И еще. В ней совсем не осталось злости.

Слезы текли и текли – а Виктория тяжело вздыхала и жалела и себя, и его, и прошедшую жизнь, и тех, кем они были и кем так и не стали. И, скорее всего, уже не станут.

Глава 6

Суббота, 31 декабря, Иоаннесбург

Алина

Пятая принцесса дома Рудлог научилась предчувствовать надвигающиеся кошмары. Цветные картинки спокойных снов словно подергивались мутной пленкой, замирали и рассыпались чернотой. А Алину затягивало в пустоту. Она будто бы с размаху падала с огромной высоты в беспамятство и безразличие. А потом постепенно включались органы чувств. И принцесса начинала ощущать окружающий мир.

Мокро. И вязко. Теплая грязь.

Вонь. Как от застоявшегося болота летом. И страшная жажда – так хочется пить, что можно умереть.

Головокружение. Никак не получается сфокусировать взгляд. Тяжелый спертый воздух, которым трудно дышать.

Стальное небо над тобой – или чуть фиолетовое, с праздничными всполохами озона, если попадаешь сюда ночью. И две луны. Далекие, идущие одна за другой и не круглые, похожие на ноздреватый белый картофель. За одной из лун тянется светлый хвост, и звезды видны очень плохо – наверное, спутник успел намотать вокруг планеты пылевую вуаль.

Непривычно неуклюжее тело. Руки словно выворачивает назад, если пытаешься встать, ноги не слушаются. Зато глаза, когда зрение восстанавливается, работают великолепно. Ночью ты видишь так же хорошо, как и днем, – на несколько километров вокруг. И – куда ни глянь – ровная, словно стол, луговина, с кочками из какой-то острой травы.

Трава режет по-настоящему. И боль настоящая – Алина проверяла, вытянув пальцы и попытавшись сорвать пучок сизой растительности.

Далеко впереди, насколько ты можешь видеть сквозь былье, – странный гигантский лес, похожий на тропический, с высокими деревьями. Не лиственными, не хвойными… скорее огромные древовидные папоротники. Сбоку – низкая гора со столбом дыма над ней. Вулкан. Ночами он освещает небо красным пятном, и, если присмотреться, можно увидеть на облаках еще несколько таких же далеких пятен. Рядом с вулканом видна полоса беловатой воды, словно там очень соленое озеро или меловой карьер размером с море.

Дожди здесь жестокие, страшные. Настоящие тропические грозы. И молнии бьют низко – один раз принцесса попала в кошмар во время такой грозы и лежала, сжимаясь в грязи, закрывала голову руками и ловила ртом воду.

Ты голая. Нет никакой одежды. Но это неважно, потому что двинуться ты все равно не можешь.

Иногда ты слышишь, как над тобой проносятся огромные существа или кто-то тяжело проходит рядом. Или видишь на горизонте огромные силуэты, похожие на гигантских насекомых, сбившихся в стадо.

Каждый раз ты просыпаешься на одном и том же месте, в грязевой колыбели, и замечаешь следы от своих рук, примятую траву там, где в прошлых кошмарах пыталась перекатиться и встать.

Очень страшно. Тело не справляется с нутряным ужасом из-за беспомощности и ощущения, что это место с ненавистью пытается вытолкнуть тебя отсюда. И лишь иногда словно кто-то касается тела ласковым и любящим взглядом, от которого проще дышать и мысли приходят в порядок.

А как только начинаешь двигаться, пытаясь приподняться, и выбиваешься из сил – тут и просыпаешься у себя, в своей кровати, и нет ничего желаннее этого пробуждения.

Вот и в ночь с пятницы на субботу, ближе к утру, принцесса Алина снова почувствовала приближение кошмара. Как всегда, запаниковала, стала дергаться, пытаться проснуться, но сон не отпускал, рассыпаясь чернотой, а затем одним ударом выкинул ее под стальное небо – так быстро, словно бездна сделала бросок, будто кобра, и заглотила ее.

Очнулась Алина днем, под ослепительно-белым солнцем, так нещадно палящим, что от окружающего полуболота поднимался дурно пахнущий пар, создавая мутноватое марево. Вдали, от горы и полосы моря, шли грозовые тучи – низкие, фиолетовые, гулко рокочущие. В равнину били молнии, и косой ливень за какую-то минуту плотной пеленой закрыл обзор на вулкан.

На сей раз все было как-то непривычно. Очень быстро восстановилось зрение – раньше принцесса долго лежала, наблюдая только цветные пятна перед глазами. И слышала сейчас куда четче. И, самое главное, увереннее ощущала тело.

Алинка попробовала пошевелиться – и достаточно легко перевернулась на живот. Плечи заныли, будто она вывихнула их.

– Ну, – пробормотала пятая Рудлог и сама испугалась звука своего голоса, потому что раньше здесь говорить не удавалось. – Смелее. Если хочешь домой.

Она оперлась о кулаки, которые тут же ушли в грязь. Приподнялась, по плечам что-то скользнуло – принцесса скосила глаза и с изумлением увидела светлые волнистые пряди, испачканные в грязи.

В грязи была и она вся. Алина с трудом поднялась на колени и осмотрела себя.

Тело было чужим. Грудь меньше, острее, бедра другой формы, и кожа светлее. И волосы такие длинные, что в них путались руки.

Гроза гремела уже совсем близко, принцесса испуганно заозиралась в поисках укрытия и заметила то, чего не видела ранее, пока лежала. Прямо на нее неслось, убегая от ливня, стадо огромных насекомых, похожих на тха-охонга, которого Алина видела на записи из бального зала. Под их лапами брызгали комки грязи и травы, и бежали они к лесу, впиваясь в землю передними ногами-лезвиями, похожими на зазубренные ножи.

Принцесса пискнула, попыталась встать, но слабые ноги заплелись, подвели, и Алинка неуклюже взмахнула руками и свалилась боком в чвякнувшую жижу, лицом к надвигающимся чудовищам. Скорчилась, обхватила себя и заплакала от страха.

Мимо пронеслась первая тварь размером с грузовик – принцесса отчетливо увидела и муравьеподобную башку, и панцирь, и сочленения суставов, – и тут же раздались свист и грохот. Мимо нее проносилось стадо инсектоидов, втыкая в болотистую почву лапы, и Алинка только вздрагивала и плакала беззвучно, когда страшные лезвия пролетали прямо над ней.

Когда все затихло, когда она уже подумала, что все, спаслась, один из убегающих вернулся. Она не видела его, но слышала – и застонала, пытаясь отползти от посвистывания и щелканья, заглушаемых звуком первых капель ливня и грохотом молний. Алина, с трудом волоча тело по острой траве, уперлась в выросшую перед лицом кочку, замерла и затаила дыхание, тихонько поскуливая. В нос ударил мощный запах муравьиной кислоты, свист раздался, казалось, прямо у макушки – и тут разверзлись небеса и ударила гроза.

Существо в спешке убегало, оглушительно топая. А над принцессой из низких туч били бесконечные молнии, и воздух щипал электричеством, и луг поплыл, покрылся водой – она заливалась в ухо, добралась до ноздрей, и Алина, леденея от собственных движений, повернулась лицом к бушующему небу и открыла рот. Жажда оказалась сильнее страха.

Вода здесь была с кисловатым привкусом, словно в нее брызнули сок лимона. Но главное, что она была и ее можно было пить – и Алинка глотала, размазывая ее по грязному лицу, и с ужасом смотрела прямо на тучи, по которым паутинкой пробегали белые разряды, вдавливая принцессу в землю оглушающим громом. И твердила себе, как молитву: «Это сон. Ничего случиться не может. Я сплю. Сплю».

Гроза уже вечность выла и терзала землю – от вспышек и жестких струй заболели глаза, и холодно стало, а вода все прибывала и прибывала. Но наконец грозовой вал ушел в сторону леса и снова выглянуло солнце. И потянулись вверх, к серым прозрачным небесам, острые языки тумана.

Алина снова приподнялась, всхлипывая, – еще никогда кошмар не длился так долго. В животе заурчало – то ли от страха, то ли от голода. И она чуть не сорвалась в истерику – настолько настоящим все казалось на этот раз.

Опять попыталась встать, увязая в жидкой грязи, скользя по ней коленками и локтями. Наконец и это удалось, и принцесса выпрямилась, расставила руки для равновесия и глубоко вдохнула плотный воздух, чувствуя, как стекают по телу потоки грязи.

Что-то щекотало спину, слишком жесткое для волос, и Алинка, стараясь не упасть, кое-как завела руку за плечо, нащупала странную мокрую тряпку, потянула ее – и взвизгнула от боли. Изогнулась, попробовала дотянуться сбоку. Зажала в кулак, удивляясь непривычным ощущениям – она будто касалась своей кожи сквозь и чувствовала прикосновение пальцев. И вытащила пойманную «тряпку» вперед.

А потом долго и тупо смотрела на то, что оказалось в руке.

Там был пух. Грязный, длинный, тонкий, рыжевато-черный пух. Он покрывал длинное сжатое крыло – и это крыло совершенно точно было частью ее тела, потому что вдруг прострелило плечо, и от этой боли крылья – ее крылья! – захлопали суматошно, забили по спине, по бокам, и принцесса не удержала равновесие, снова свалилась, подвернув под себя новообретенную конечность и взвыв.

– Да что же это такое! – пробормотала она, отдышавшись. Зажмурилась, смахнув слезы, и пожелала проснуться. Поскорее.

Но ничего не получилось.

Пришлось встать и брести к лесу, увязая в болоте и чувствуя, как яростно печет солнце, как нагреваются макушка и плечи, несмотря на длинные волосы. Надо было идти, потому что еще немного, и она здесь точно изжарится.

Алина кое-как натянула на голову уголочек крыла – мышцы были непослушными, как бывает в занемевшей ноге, и приходилось придерживать его рукой. А когда она пыталась им пошевелить, получалось только беспорядочное дерганье и хлопанье, как у испуганной курицы. Словно у птенца, учащегося летать.

Пятая Рудлог шла по вспаханному тха-охонгами затопленному лугу, а лес был все так же далеко и почти не приближался. В голову то и дело ударяло какое-то далекое жужжание, и перед глазами снова все плыло. А жужжание приближалось… и вдруг будто струна лопнула, и принцесса отчетливо услышала:

– Госпожа, госпожа, просыпайтесь… завтрак скоро… Да как же добудиться-то? Госпожа… Ваше величество, как хорошо, что вы здесь! Простите, что попросила позвать… вот… Разбудить не могу.

У Алины резко закружилась голова, и она остановилась, покачнулась от странных, почти безумных ощущений.

Ко лбу словно прикоснулась теплая рука – окружающее потемнело, поплыло. И пятая Рудлог распахнула глаза, увидев склонившуюся над ней обеспокоенную Василину, и потянулась к ней, схватилась за ладонь, задыхаясь от крика и боясь, что ее снова утянет обратно. Потому что одновременно со своей спальней она видела ослепительное белое солнце и далекий тропический лес и ощущала грязь под ногами. Тело прошило теплом – и кошмар выпустил ее и тут же подернулся дымкой, забываясь, уползая за эмоции, за счастье, за облегчение.

– Какая ты холодная, – встревоженно сказала Василина. Выглядела она очень усталой. – Заболела, Алиш?

– Нет, – жалобно ответила принцесса, подползла к краю кровати и прижалась к сестре, обхватив ее за бедра. – Кошмар приснился. Опять. Мне почему-то часто стали сниться плохие сны, Вась.

Королева присела на кровать, кивнула горничной, отпуская, и крепко обняла вцепившуюся в нее Алинку. И пятая принцесса затихла, постепенно согреваясь. И перестала плакать.

А королева долго гладила ее по спине и не могла, не имела сил оторвать от себя этого испуганного ребенка. А нужно было: фамильное чутье, тревожившее ее уже более часа, вдруг оформилось в осознание, что Марина здесь, рядом. Что она вернулась.

Марина

Рана в боку ныла и дергала, но все оказалось не так страшно, как я думала. Горячий душ смыл мои слезы, оставив голову пустой, и я, стараясь не шевелить левой рукой и не тревожить бок, яростно терла себя губкой, убирая сажу и копоть. Вода на пол лилась черная, грязная, оставляя жирные следы, и я почти заснула там. Очнулась от того, что стала сползать вниз. Пошатываясь и зажимая рану ладонью, вышла из душа и оперлась о мраморную плиту перед зеркалом. И только потом решилась осмотреть себя.

От вида разорванной кожи замутило, и вдруг ударила боль.

Вода сняла засохшую корку, и кровь текла по бедру, капала на плитку пола. Летающее чудовище прихватило своим крюком кожу, порвало мышцы, но, слава богам, несмотря на мою худобу, не задело внутренние органы и не проникло в брюшную полость.

Нужно было сразу идти к врачам. Я разогнулась – страшно кружилась голова, – потянулась к красному полотенцу с нашим гербом и, кое-как укутавшись, вышла в спальню.

Меня уже ждали, и лица старших сестер не предвещали ничего хорошего.

Василина и Ангелина шагнули ко мне одновременно, сжали в объятиях – и я охнула от боли. Вася заплакала, Ани так вцепилась в плечо, что еще немного – и проткнула бы не хуже «стрекозы».

Отпустили. Я стояла, глядя на них, они смотрели на меня – и тишина становилась звенящей, и очень хотелось опустить глаза.

– Ты даже не подумала зайти и сказать, что все в порядке, – сквозь слезы, очень зло произнесла Василина.

Я села на кровать и обхватила голову руками. В боку разгорался пожар.

– Ты подставила всех нас. Нарушила свое слово.

– Вась, я… Прости.

– Детский лепет! – крикнула она и глубоко вздохнула, чтобы остановить рыдания. Вот от кого я не ожидала. Стоящая рядом Ани смотрела так, что хотелось спрятаться, но именно от нее я ждала разноса.

– Детский лепет, – повторила Василина твердо. – Как ты могла, Марина? Как ты могла? Как теперь доверять тебе? Ты поставила под удар не только себя, но и всю семью!!! Я думала, в твоей голове есть хотя бы немного ответственности!

Она сжимала кулаки и повышала голос, а я нехотя косилась на нее. Сказать, что ранена, – точно убьют.

– С этого дня, – сказала Василина яростно, – никакой работы. Никаких выездов. Ты сидишь во дворце до тех пор, пока мы не будем уверены, что ситуация с темными разрешилась. И, видят боги, если мне понадобится запереть тебя в камере, я это сделаю! В твоей голове больше глупости, чем у Каролины!

Я начала злиться.

– Ты забыла, что я не маленькая девочка, чтобы ставить меня в угол, Вась, – очень четко проговорила я.

– Я, – жутким тоном ответила она, – имею право решать, что ты можешь, а что нет, Марина.

– Не имеешь. – Голос мой сипел и срывался. – Ани оговаривала, что мы можем жить как хотим.

Василина как-то нехорошо сощурилась, но тут Ангелина взяла ее за руку. И шагнула ко мне. Я едва удержалась, чтобы не поежиться от светлого взгляда ее ледяных глаз. Сестра подавляла, несмотря на то что была ниже меня.

– Я, – проговорила она с таким презрением, что мне захотелось орать и кусаться, – крайне разочарована в тебе, Марина. И я поддержу Василину.

Я начала задыхаться. Вскочила, забыв про боль и пережитый страх. Меня – под домашний арест?!

– Мне двадцать три года, – рявкнула я, – и пока за эти годы семья не давала мне ничего, кроме понимания, что я у вас кривое колесо! Я с шестнадцати лет зарабатываю себе на жизнь, и мне на хрен не нужны ни этот статус, ни ваша опека! Идите к черту, сестрички! Вы даже не дали мне объясниться!

– Марина. Закрой рот, – сухо процедила Ани.

– А то что? – внятно и с вызовом спросила я и увидела, как она дернула рукой, словно хотела влепить мне пощечину.

Воздух похолодел.

– Катя – одна, ей никто не пришел бы на помощь. – Я попыталась дышать глубоко, потому что на язык уже просились слова, которых мне не простят. Рана стреляла болью. – Я не могла ее оставить. Да как вы не понимаете! Я бы не простила себе, если бы ее убили!!!

– Катя – не член семьи, – тяжело проговорила Ани. Она даже отошла на несколько шагов – видимо, боролась со своими искушениями. – А ты – не боец и не спецназовец и можешь только помешать в таких ситуациях. Ты ответственна перед семьей, перед страной, перед нашими предками. И в таких случаях приходится принимать нелегкие решения. И… да, – она повысила голос, и он сорвался в конце, – нести ответственность за последствия этих решений всю жизнь! Всю жизнь, Мари, – добавила она убежденно. – Василина этим занимается каждый день, от ее решений каждый день зависят жизни людей! А ты – разве ты настолько глупа, чтобы не понимать этого? Или Катерина для тебя ближе родных?