Читать книгу "Королевская кровь. Медвежье солнце. Темное наследие"

Идеальная жертва.

– Прекрасный оркестр, ваше сиятельство, – тоном знатока проговорил Люк, сходясь с княгиней в сложном движении и приобнимая ее за талию, чтобы сделать поворот. – Пианист особенно хорош.

– Благодарю, – величественно сказала Диана, – рада, что вы оценили.

– Приятно встретить такого же любителя музыки, как я сам, – продолжал Люк, когда вернулся к ней после четырех шагов порознь. – Вы знаете, что эту музыку Оле́нев написал вместо военного марша, вдохновленный волнующимся морем у берегов Инляндии?

Взгляд княгини потеплел.

– Сейчас такого не создают.

– Соглашусь, – шепнул Люк и сжал ее руку. – Жаль, что боги не дали мне музыкального таланта, я, увы, только ценитель. Я слышал, вы превосходно играете и поете, ваше сиятельство.

Немного тепла, немного похвалы.

– Сносно. – Диана смотрела еще настороженно, но щеки уже окрасились румянцем.

– О, эта величественная скромность! Но, простите мне мою дерзость, как жаль, что титул не дает вам концертировать. У вас удивительно музыкальные пальцы.

И он погладил эти пальцы – действительно длинные и красивые, несмотря на общую сбитость княгини.

– Вы слишком много себе позволяете, не так ли? – несколько удивленно осведомилась его партнерша.

– Я просто очень ценю творческих людей, – не смутился Люк и дернул краешком губ. – В них чувствуются внешняя элегантность и внутренняя страстность. Даже опасность.

– В чем же опасность? – полюбопытствовала Диана.

– Во властителей душ слишком легко влюбиться, – тихо и хрипло сообщил Люк почти ей на ухо, – и остаться с разбитым сердцем, – заключил он и улыбнулся со странным облегчением. Вряд ли ее придется соблазнять. Она и так готова открыться любому, кто проявит хоть немного сочувствия.

Княгиня засмеялась и расслабилась. И превратилась в обычную симпатичную, не задерганную жизнью с развратником женщину.

– Судя по тому, что я о вас слышала, вам это не грозит.

– Кто знает, – сказал он вполне искренне, – кто знает. Надеюсь услышать вашу игру, госпожа княгиня.

– За Орители я подарю вам такую возможность, – милостиво ответила она. – Но потом не жалуйтесь.

– Разве я посмею? – галантно сказал Люк. Музыка кончилась, он отвел Диану к княжеской ложе, поцеловал ей руку, скользнул пальцами по ладони – стоящий там же, в ложе, Альфред Дьерштелохт свел брови, заметив это, – и ушел. Обернулся, якобы ненароком, – и увидел, что блакориец, склонившись сзади над креслом, что-то говорит княгине – и та раздраженно отмахивается, бросая на Дармоншира еще один любопытствующий взгляд.

В середине вечера, когда Люк перетанцевал со всеми оставшимися без пары девушками на балу, выпил немало алкоголя, с усмешкой отбивая атаки то и дело льнущих к нему охотниц, к его светлости подошел один из слуг.

– Его сиятельство князь предлагает пройти с ним в курительную комнату, – сказал он, поклонившись. Люк отставил бокал, кивнул. Конечно, он пройдет. Он этого весь вечер ждал.

Но сначала Дармоншир подошел выразить свое почтение княгине. Оставленная мужем – вопиющее нарушение этикета, – она сидела, выпрямившись, в своей ложе и наблюдала за танцующими.

– Ваше сиятельство, – Люк поклонился, – я вынужден удалиться. Жаль, я надеялся, что вы окажете мне честь и подарите еще один танец.

Она небрежно махнула рукой. Глаза снова были пустыми.

– Идите, герцог. Вас же ждут. Карты и выпивка для мужчин всегда предпочтительнее танцев.

– Я могу нанести вам визит завтра? – поинтересовался он.

– Зачем? – удивилась Диана. – Ах да, послушать мою игру. Лорд Дармоншир, если вам что-то нужно, не стоит тратить времени на обходные пути. Озвучьте сейчас.

– При всем почтении, – сказал он с едва уловимой насмешкой, – я не проситель, ваше сиятельство.

Княгиня печально и задумчиво посмотрела на него. Оценивающе даже.

– А кто же вы, ваша светлость?

– Ценитель прекрасного, моя госпожа, – ответил Люк, взял ее руку и поцеловал тонкую ткань перчатки.

– Ну что же, – медленно сказала она – щеки опять розовели, – приходите завтра к одиннадцати. Я музицирую в это время. Слуги вас проводят.

– Благодарю, – сказал Люк и улыбнулся ей. И пошел за терпеливо ожидающим слугой, успев увидеть слабый отблеск ответной улыбки на уставшем лице.

В курительной комнате, темной, небольшой, вокруг черного низкого столика сидели на диванчиках около полутора десятка аристократов. Еще несколько человек виднелись за балконной дверью. Дым стоял столбом.

Тут же были расставлены напитки – пьянка оказалась в самом разгаре.

– Как вам моя супруга? – Князь встретил его вопросом. – Мне говорят, вы любезничали с ней.

– Очаровательна, – убежденно ответил Люк. Тут же сидел и блакориец, Альфред Дьерштелохт, – он крутил в пальцах сигарету и слушал что-то рассказывающего ему соседа.

– Пустая корова, – фыркнул князь. Он был очень пьян. Люк едва удержал на лице невозмутимое выражение. Закаменел и блакориец.

– Скорее пышный цветок, – небрежно ответил Дармоншир, принимая от слуги бокал. – Я люблю все цветы, ваше сиятельство.

– Даже такой остролист, как Ангелина Рудлог, – хохотнул Филипп. – Без титулов, Дармоншир. Называйте меня по имени.

– И вы меня, прошу, – согласился Люк. – Принцесса остра, но и свежа, как хороший виски. Для меня удовольствие составлять ей пару.

– Мда, – помрачнел бывший жених. Люк внутренне угорал от пикантности ситуации – избранники Ангелины Рудлог в тесном кругу. – Покурим, Дармоншир? – Он махнул рукой в сторону балкона.

– С удовольствием, – согласился Люк, следуя за правителем Форштадта. Мужчины на балконе закончили разговор и удалились по кивку принца.

– Эта Рудлог… – с тоской сказал Лоуренс, выпуская дым. – Эта Рудлог… Вы счастливчик, Дармоншир.

Люк, держа руку в кармане сюртука и зажав сигарету зубами, кивнул и изобразил на лице вполне идиотическое выражение счастья.

– Какая она сейчас? – с пьяной настойчивостью спросил князь, повернувшись к Люку.

Люк подумал.

– Невероятно красива. И холодна как лед.

– Она и тогда такой была. – Рыжий Лоуренс облокотился на перила балкона. Язык его заплетался. – Рядом с ней… понимаешь, Дармоншир… – Он стряхнул пепел, но улетела вниз вся сигарета, и принц некоторое время пялился ей вслед. Люк протянул другую.

– Да, спасибо… С ней рядом хотелось говорить шепотом.

Люк сочувственно кивал и глядел на ночное небо. Ситуация его веселила донельзя.

– А потом мне подсунули эту, – со злобой плюнул Инландер-младший. – Черт, нет, конечно, сам захотел… забавным показалось. Чопорная дурнушка. Втрескалась в меня как кошка. Одна, другая… какая разница? – Он уже заговаривался. – Кто же знал, что меня к ней привяжут на всю жизнь?

– Трудно вам, Лоуренс, – с положенным участием проговорил Люк. Князь клевал носом, потом встрепенулся:

– Когда вы уезжаете?

– Завтра, – откликнулся Люк, – собирался завтра.

– Задержитесь на день. Вечером у меня вечеринка в клубе. Приглашаю составить компанию.

– Обязательно, – сказал Дармоншир, подхватил князя под локоть и повел в комнату. Правитель вошел, качаясь, обвел всех мутным взглядом.

– Ну что, карты?

Раздались одобрительные возгласы, и игроки расселись за столом. Игра шла в дыму сигарет и обильном возлиянии алкоголя, под скабрезные истории и анекдоты, обсуждение прелестей дам и постельных подвигов присутствующих мужчин. Все матерились, хохотали – и Люк, как всегда, мимикрировал и под это общество, настроился на общую волну так, что минут через двадцать его уже воспринимали как своего, пьяным и пошлым. Князь периодически задремывал, потом просыпался, клал карту невпопад – все делали вид, что не замечают этого. Даже начальник личной гвардии угрюмо наливался алкоголем – и чем дальше, тем откровеннее нехорошо поглядывал на Люка.

Где-то через час Дьерштелохт вышел на балкон. И Люк, чуть помедлив, пошел за ним. Встал рядом, покачиваясь – о, изображать опьянение у него всегда получалось превосходно. Барон покосился на него и отвернулся.

– Вечер – шик. Только женщин не хватает, – сообщил герцог спине блакорийца и мечтательно поцокал языком. – Мы ведь не встречались ранее, да, барон? – поинтересовался Дармоншир, прикуривая. Выругался матом, прислонился к стене, кое-как поджег сигарету.

– Нет, – буркнул блакориец, не поворачиваясь.

– Однако, – не отставал Люк с развязными интонациями в голосе, – я где-то слышал вашу фамилию. Сразу, как представили, подумал, что где-то слышал ее.

– Мой брат служит у ее величества Магдале́ны, – раздраженно пробурчал Дьерштелохт.

– Возможно, – согласился Люк. Выпустил дым, полюбовался на туманные завитки на морозе. – Но я не знал. Черт, – он засмеялся, – нет же, нет!

– Что такое? – напряженно поинтересовался блакориец.

– Глупости, – отмахнулся Люк и замолчал. Начальник охраны повернулся и в упор смотрел на него. Дармоншир покачал головой и доверительно склонился к собеседнику, стараясь, чтобы дым шел тому в лицо.

– Это секретная информация, понимаете? Я и забыл об этом. Дело в том, что, когда я переехал в Инляндию, меня пытались убить. Слава богам, что у меня был с собой пистолет! И, когда меня допрашивали, я никак не мог вспомнить, о чем переговаривались нападавшие. А сейчас мне кажется, что один произнес что-то очень похожее на вашу фамилию. Забавно, правда? – и он захохотал, запрокинув голову, и похлопал блакорийца по плечу. – Признавайтесь, дружище, вы заказали меня?

И снова захохотал, до всхлипов и слез на глазах. Блакориец растянул губы в улыбке.

– Не смешно, Дармоншир. Вам стоит меньше пить.

– Простите, Дьерштелохт, – отсмеявшись, покаялся Люк и вытер с уголков глаз настоящие слезы. – Говорю же, глупости. Вы правы, надо остановиться.

«Тем более все, что нужно, я уже сказал».

Барон мрачно посмотрел на него и вышел. Люк остался на балконе еще на несколько минут, выкурил вторую. А когда вернулся – блакориец поднимал что-то бормочущего принца с диванчика.

– …Нормально я, нормально! – бубнил тот. Распахнул глаза. – Играть! Где бабы? Женщину, Дьерштелохт! Отпусти!

– Вас ждет Корде́лия, ваше сиятельство, – твердо сказал барон, ведя Инландера-младшего к двери. Князь что-то забулькал, вырвался, захихикал. Жалкое зрелище.

– …Да, такие сиськи! А! Дармоншир! – Взгляд его сфокусировался на Люке. – Завтра жду! В пять! Смотрите!

– Я буду, ваше сиятельство, – пьяненько пообещал Люк.

– Смотрите! – выкрикнул снова Лоуренс, сделал шаг назад и чуть не полетел на пол. Его снова подхватил Дьерштелохт.

– По домам, господа, – ровно сказал блакориец. Мужчины понятливо закивали, подождали, пока выведут буянящее сиятельство из комнаты, и начали расходиться.

Глава 11

Четверг, 29 декабря, Иоаннесбург

Катя вернулась домой от Александра в четыре утра. Первым делом посмотрела почту за день – письма лежали на подносе в ее спальне, как и журнал записи звонков на домашний телефон от экономки.

Никто не пытался с ней связаться. Неужели что-то случилось и она им больше не нужна?

Она похолодела.

А вдруг девочек уже нет в живых?

Ни на что особо не надеясь, она вышла из спальни и побрела вниз, к почтовому телепорту. Маленький шар на двух ножках над чашей искрил, как обычно. Она пригляделась и трясущимися руками вынула из сферы плотное письмо без каких-либо надписей на конверте. Тут же, в свете телепорта, распотрошила его – на вспотевшую от ужаса ладонь вывалилось несколько фотографий и записка. Катя медленно пошла наверх.

Снимки дочек – улыбаются, играют в какой-то детской комнате. Сердце немного отпустило. Не похоже, что их обижают. Няня – нахмуренная, встревоженная. На фотографиях время – сегодняшний вечер. Тогда же она платила Александру собой за то, что принесет его в жертву. И записка с адресом. С двумя. Первый – бунгало в Эмиратах, на берегу океана. Второй, для Марины, – горнолыжный курорт в Блакории.

Катерину начало трясти, и она прислонилась к стенке прямо на лестнице. Тело ныло, помня крепкие мужские руки и прошедшие несколько сумасшедших часов, но, на удивление, Катя чувствовала себя бодро – будто не дремала какой-то час, а то и меньше, после последнего раза. Спать не хотелось вообще.

Тут же вспомнилось, что и как с ней делал Свидерский, – щеки запылали, и она опустила голову. Куда проще было бы, если бы он оказался таким же мерзавцем, как Симонов. Но нет. Увы. Пусть с ним не было так весело и немного безумно, как с памятным ей Инклером, чтобы ему хорошо было по жизни. Но в таком состоянии довести ее почти до беспамятства… да, дело свое он знал. И нежным быть умел. И, такое ощущение, вообще комплексами не страдал. И как хорошо, и как ужасно, что ей, понятия не имеющей, как соблазнять мужчин – а где бы она этому научилась? – это удалось так быстро. Хоть и тяжело было… и противно до мути. И сейчас противно – потому что на какое-то время она забыла обо всем.

Что же теперь делать? Что делать? Как она сможет его – который в ответ на ее молчание так стонал и так шептал горячие, возбуждающие, нежные слова – отдать тем людям?

Катя еще раз посмотрела на фотографии и заплакала. А что еще ей остается? Девочки важнее, и никто ей не поможет. Опять она одна. Совсем одна. Бессильная и жалкая. Не в состоянии даже защитить своих детей. Да и как защитишь, если не знаешь, где они?

Катерина вытерла влажную ладонь о платье и, держась за стенку, поднялась наверх. Сняла одежду, глядя на свое отражение в темном зеркале, и пошла в душ.

А через несколько минут выскочила оттуда, не вытираясь, накинула халат и побежала на чердак – босиком, тихо, оставляя за собой мокрые следы и стараясь не привлекать внимания слуг, чьи комнаты находились на третьем этаже. Наверху, среди вещей, перевезенных из старого дома и еще не распакованных, находилась и старая бабушкина шкатулка. В ней лежали и клятвенный камень, который она брала на встречу с Инклером, и другие запрещенные в Рудлоге артефакты.

Катя долго рылась в коробках и, когда наконец наткнулась на тяжеленькую черную деревянную шкатулку, перевела дыхание, чтобы успокоить сердце. Спустилась вниз, прижимая ее к себе, как сокровище.

В спальне Катерина первым делом откинула с пола ковер. Взяла из шкатулки черный мел и одну старую свечу, оплывшую, уже начавшую расслаиваться, зажгла ее. И в свете свечи, очень приблизительно, по памяти, стала быстро рисовать на полу карту Туры, точнее – двух материков, Рики и Манезии, делить Рику на страны.

Пока нет бумажной карты, попробует так. А если пойдет… если получится, то завтра купит и бумажную, и другие нужные ингредиенты.

Последними герцогиня достала из шкатулки толстую иглу и маленький, крепко связанный моток шерстяных ниток. Когда-то шерсть была белой, но сейчас клубок выглядел побуревшим, грязным. Катя прокалила иглу на свече, проколола палец и приложила его к ниткам. А затем зашептала тихо, прямо в клубок, чувствуя губами свою кровь, так, как учила бабушка.

– Поди найди кого хочу. Заклинаю, найди кого хочу. Заклинаю кровью своей.

«Пользуйся только в исключительных случаях, – учила бабушка, – нам нельзя увлекаться. Сойдешь с ума – потеряешь себя».

Заклинаю кровью своей… Найди кого хочу. Поди найди, заклинаю…

Горестный упрямый шепот и запах крови. Неправда, что она бессильна. Есть сила, есть. Только страшная, для нее самой прежде всего, поэтому и не пользовалась она ею даже во время жизни с Си́моновым. Кому нужна сумасшедшая мать? Но если выбирать… клубочек, клубочек… заклинаю тебя кровью своей…

Катерина медленно вытянула руку над нарисованной картой и, замирая от страха, перевернула ладонь с клубком. Ее начало тошнить, закружилась голова – но клубок не упал. Завис над рисунком, закрутился, как волчок, – Катя остро ощутила, как он тянет из нее силы, – и покатился кругом над картой, медленно, дергаясь, как машина у неумелого водителя, но захватывая все больше пространства.

Она наблюдала за ним, затаив дыхание, хотя желудок уже схватывало судорогой и желчь плескала в горло. Ждала и терпела. Но живот сжало, ее скрутило и вырвало – и клубок с мягким шлепком упал на пол.

Сил не хватило.

Конечно, когда крови только четвертиночка, да еще и младшая дочь, откуда возьмется достаточно силы?

«А ведь у тебя есть откуда взять, – пронеслось у нее в голове. – Нельзя, да, плохо может кончиться – но там энергии столько, что и дочек найдешь, и спасти их сможешь сама. А потом… главное, что они будут в безопасности и ты никого не предашь…»

Она поднялась, достала салфетки, вытерла рот, пол, тщательно затирая карту. И заперла клубочек с иглой обратно в шкатулку.

«Если используешь ритуалы, обязательно сразу принимай настойку, – говорила бабушка, – и в храм Триединого на следующий день иди, проси благословения. В нас живет зло, девонька, не выпускай его».

Старая ведьма, всю жизнь прожившая благочестиво и часто посещавшая храм, тем не менее не унесла семейные секреты с собой в могилу. Она начала учить Катю в двенадцать, когда у внучки пошла женская кровь. Мать и отец были озабочены старшими сестрами, которые начали выезжать, а Катя все больше оставалась у бабушки, матери отца. Внучке старушка и оставила свои вещи, когда умерла. Мать покопалась-покопалась, забрала несколько старинных шалей, почти все золото, а шкатулку не тронула, как и не увидела ее. Там помимо артефактов лежала тетрадка, исписанная сначала прабабушкой, потом бабушкой, с рецептами и ритуалами, которые они помнили еще с тех пор, когда семья жила в Блакории. Катя иногда листала ее и удивлялась: в себе она точно никакой силы не чувствовала. Но настойку варила регулярно, пила ее раз в месяц, по выработанной бабулей привычке.

Катерина заклеила кровоточащий палец пластырем и легла спать, не приняв настойку. И в храм она завтра не пойдет. Потом сходит. Если сможет.

Рано утром, когда не было еще и семи, Катерина Симонова позвонила на дом нотариусу, с которым работала после смерти мужа, и потребовала немедленно подъехать к ней с двумя поверенными. Дождалась, подписала все необходимые бумаги и направилась в университет, по пути заехав в магазин и купив карту. Теперь нужно было отсидеть на работе день. И как-то постараться без смущения глядеть в глаза Свидерскому. И не шарахаться от него, раз теперь она официально его любовница.

Катерина просматривала список звонков, полученных вчера ее сменщицей, параллельно договаривалась с деканами о вечерней встрече с ректором по вопросам свободной практики на зимних каникулах для особо усердных студентов. Вежливо объясняла редким посетителям, что Александр Данилович отсутствует, что будет он во второй половине дня, тогда и можно подходить. А внутри все болело от горя и страха за детей.

Александр появился только к обеду. Щелкнул динамик, и голос ректора произнес:

– Добрый день, Екатерина Степановна.

– Добрый день, – ответила она как можно спокойнее. – Да. Мне зайти?

– Пожалуйста, – сказал он и отключился. Катерина привычно посмотрела сначала в маленькое зеркальце, потом в большое на дверце шкафа. В строгом темно-фиолетовом, почти черном, платье ниже колен она выглядела безупречно. Ничего вызывающего, ничего провоцирующего. Взяла список звонков и, внутренне холодея, пошла к начальству.

Свидерский, не успев прийти, уже ухитрился начать телефонный разговор. Кивнул Кате, застывшей от неловкости, взглядом показал положить список на стол и сделал умоляющие глаза и жест, как будто подносит ко рту кружку.

– Да, Всеволод Игнатьевич, думаю, экскурсия для гостей из Инляндии по университету вполне возможна.

Катя чуть улыбнулась – видимо, звонил Всеволод Игнатьевич Машко́в, министр образования, – и направилась к маленькой кухоньке, чтобы сварить кофе.

– Да, конечно, Екатерина Степановна может сопровождать нас, – уверенно сказал Александр и чуть хмыкнул. Катя обернулась – он с усмешкой смотрел на нее, и ее отпустило и от неловкости, и от стыда. – Конечно, я тоже считаю, что она украшение нашего университета. Да и сам не знаю, как мне так повезло.

Кофе она сварила с запасом. И вернулась с двумя чашками.

– Теперь вы не только студентам сердца разбиваете, но и министрам, – весело сказал Алекс, пока она шла к его столу. – Мне позвонили, исключительно чтобы спеть вам дифирамбы. Думаю, экскурсия – повод снова увидеть вас, но зато под это дело нам выдадут немалую сумму на благоустройство территории.

– Рада, что оказалась полезна вам, – отозвалась Катя, аккуратно наклоняясь рядом со Свидерским и поставив на стол одну чашку.

– Порезались где-то? – Ректор погладил ее по ноге – от коленки вверх по внутренней стороне бедра, накрыл рукой ладонь с уколотым вчера пальцем, и Катя дернулась, стремясь отстраниться, – чашка взлетела вверх, и кофе россыпью окропил стол со всеми бумагами. Алекс вскочил, тряся обожженными пальцами. А Катерина отшатнулась, сжалась от ужаса, согнулась, закрыв руками голову. Однажды такое случилось с мужем.

– Боги, Катя, – растерянно проговорил Свидерский, приближаясь к ней, – да что ты… Да ты что, думаешь, я бы ударил тебя?

Он обхватил ее, прячущую от стыда глаза, прижал к себе – и она разрыдалась, ощущая, как изливаются из нее и переживания за детей, и постыдный, липкий ужас. Никогда и никому не могла бы она рассказать, что закрыть голову, живот, согнуться инстинктивно – это еще не самое страшное. Стыдно и страшно, когда после побоев приходится менять белье, когда сорван голос, когда в соседней комнате дети, и ты зажимаешь себе рот, чтобы не кричать. Когда за какую-нибудь провинность муж начинает бить девочек, и ты кидаешься наперерез, с боем вытягиваешь их из-под кулаков – и получаешь и за них, и за себя. Когда после этого терпишь тирана на себе, потому что его это возбуждает.

Катя плакала и плакала, выплескивая с солью и горечью все пережитое, все эти семь лет, превратившие ее в психического урода, который может жить и делать вид, что у него все в порядке, но это никогда так не будет. И которого жизнь никогда не оставит в покое, ударяя по самому ценному, что у него есть.

– Все, Катюш, все, – проговорил Свидерский минут через пятнадцать, когда она стала затихать, уверенно гладя ее по спине и крепко придерживая второй рукой, – все, клянусь, я не буду тебя трогать больше. Прости. Я не хотел тебя пугать. Что же ты… если я настолько тебе неприятен. Забудем, Кать. Было и было.

Эта доброта и то, что он, не шевелясь, стоял так долго, кольнули ее, заставили дрожать и прижиматься ближе в поисках тепла.

– Нет, нет, – лихорадочно проговорила она и обняла его, потянулась к губам, заговорила прямо в них, – мне надо, Саш, надо. Саша, Саша… пожалуйста!

– Кать, – сказал он терпеливо, глядя ей в глаза и не отстраняясь, – тебе не надо. Это откат после срыва. Я, конечно, люблю секс, но пользоваться тобой в таком состоянии – это слишком. Пойдем умоемся, я за тобой поухаживаю. У меня в холодильнике торт стоит, глюкоза – самое то после слез.

– Теперь ты меня не хочешь, да? – сказала Катерина и опустила голову. Тело отходило от страшного напряжения, но она никак не могла заставить себя сделать шаг назад – очень тепло рядом было. А то, что отказывается, – понятно: конечно, кому нужны истерички?

Свидерский невнятно выругался.

– Женщины! – пробормотал он с досадой, взял ее на руки и понес в ванную. – У нас с вами, Екатерина Степановна, уже традиция вырабатывается – я постоянно ношу вас на руках.

– Извините, – прошептала она, и он снова выругался.

– Убил бы урода! Почему не ушла от него, Кать?

– А куда бы я ушла от детей? Узнавал про меня, да? – грустно сказала Симонова. Он поставил ее возле раковины, включил воду. Катя посмотрела на себя в зеркало. Да уж. Красная опухшая жаба с глазами-щелочками, потекшей тушью и размазанной помадой. Чисто привидение из фильма ужасов. Такую и захочешь – не захочешь.

– Да если бы и не узнавал, – резко сказал Александр, – все бы и так понятно было. Умывайся. А лучше иди в душ, я буду снаружи. Заблочу кабинет, чтобы никто не вошел.

– Не уходи, – попросила Катя жалобно и вцепилась ему в рубашку. – Мне надо, чтобы кто-то рядом был.

– Две секунды, – сказал он. – Подожди две секунды.

Конечно, отсутствовал он дольше – она успела и умыться, и стянуть платье и чулки с бельем, и зайти в душ. И когда Свидерский появился в ванной, позвала сипло:

– Иди ко мне. Я уже успокоилась. Иди, Саш.

Он нахмурился. Но начал расстегивать пиджак. И через минуту уже стоял рядом с ней. Прижал к себе спиной – она откинула голову ему на грудь, закрыла глаза – и стал медленно гладить по телу вверх-вниз. Очень целомудренно и спокойно, как ребенка. И эти движения и исходящее от него тепло привели ее в совершенно сонное состояние. И льющаяся вода шумела мерно, омывая тело горячими струями, и было ощущение, что они не в университете – а где-то далеко, только вдвоем. Было так хорошо, что Кате снова захотелось плакать. И она повернулась, обняла Свидерского за шею, ткнулась губами куда-то в ключицу, лизнула.

– Ты просто недоласканная, – сказал он глухо ей в макушку, руки его так же спокойно гладили ее по спине, по ягодицам, – вот оно что. Пуганая и недоласканная маленькая девочка. С тобой не сексом надо заниматься, а баловать и сладким кормить. Какая из тебя любовница, Кать?

– Мне вчера было хорошо, – лениво возразила она, подняла голову и поцеловала его в губы. Он был таким горячим, что хотелось вжиматься, впитывать это тепло. Забросила ногу ему на бедро, потерлась. – А тебе разве нет?

– Было, – сказал он после небольшой паузы, заполненной ее поцелуем – Александр не отвечал, но и не отталкивал, а рука его прошлась по бедру, придержала ее за коленку и мягко опустила ногу вниз. – Но я чувствую себя чудовищем. Зачем ты вчера пошла со мной, Кать?

– Захотела, – сказала она как можно честнее. Свидерский чуть напрягся, но кивнул.

– Хорошо, – ответил он задумчиво.

Несмотря на внешнее спокойствие, глаза его темнели, но он все так же размеренно двигал руками, оглаживая ее, правда, поднимался теперь и до плеч, и до груди, и от поцелуев не отказывался. Но, когда она потянулась ладонью вниз, покачал головой.

– Откат, – повторил он сухо.

– Вместо сладкого, – шепнула Катя и заглянула ему в глаза, – Саш, пожалуйста… правда нужно.

Ей было очень важно, чтобы ее не отталкивали, чтобы сделали то, что хочет она. И очень-очень хотелось сейчас зарядиться от него силой, уверенностью, спокойствием. Внутри было холодно и пусто, и Катерина тянулась к единственному источнику тепла и почти снова готова была заплакать от разочарования, что он ей отказывает.

– Тебе домой сейчас нужно, – возразил он и откинул голову назад, сглотнул: она все-таки добралась до цели.

– Середина рабочего дня. – Катя прижалась к его плечу лбом и завороженно смотрела на движение своей руки и на его пальцы, судорожно вытянутые по бедрам. – Саш… Саша… неужели правда больше меня не коснешься? Считай, что это терапия…

Он рвано вздохнул, подхватил ее под ягодицы, сделал несколько шагов и прижал к стене. И застонала она сразу – хоть двигался он медленно, аккуратно, очень бережно. И правда, лечебная процедура, а не секс. Впрочем, какая разница, если через несколько минут пришла разрядка и стало так же пусто в голове и хорошо, как вчера?

Потом, когда Катерина сушила волосы и наблюдала, как Александр одевается, и пока он ходил за ее сумкой, где была косметика – нужно было привести себя в приличный вид, – она окончательно поняла, что никак и никогда не сможет отдать его тем страшным людям. И утвердилась в своем решении. Все равно ей не жить нормально. Зато она сможет сама спасти детей и дать возможность им нормально жить.

Волосы пришлось убрать в узел, зато лицо выглядело теперь как обычно, хотя красные глаза портили все впечатление.

Они все-таки выпили кофе и съели торт, а испорченные бумаги она забрала с собой – переделать, исправить. Александр не возражал – он внимательно наблюдал за ней, и опять не по себе становилось от этого взгляда, хотя говорили они о вещах нарочито отвлеченных.

Катерина задержалась до конца рабочего дня. Свидерский проводил совещание с деканами, и оно грозило затянуться надолго. Герцогиня собралась, спустилась на первый этаж. И, поколебавшись, открыла дверь в подвал.

Там было темно, и по стенам вниз шли волны энергии, накопленной за день. Катя постояла несколько минут, решаясь. Вспомнила девочек и то, что у нее осталось каких-то два дня. И приложила ладони к стене.

Только бы получилось.

Несколько минут ничего не происходило. А затем она почувствовала, как зарождается внутри ледяной голод, очень похожий на тот, что она испытывала днем рядом с Александром – но гораздо сильнее, – как стена начинает казаться горячей, и заурчала, когда между мерзлой пустотой внутри и напоенным энергией зданием рухнула перегородка и внутрь хлынула бодрящая, играющая, как штормовое море, энергия. Некоторое время Катерина держалась, а затем глаза ее закатились, воля рассыпалась в пыль, и она растворилась в этой энергии, жадно захватывающей ее.

По первому этажу пронесся гул. У каменов синим цветом засветились глаза и потухли. Стражи университета застыли, замолкли разговоры – словно разом все умерли. А в подвале Катерину вдруг отбросило от стены – она отлетела на пол и осталась лежать там. К ней приблизились два сияющих шара, переплавились в тонкие призрачные тела.

– Жива, – сказал один.

– Как не уследили-то, Арик? – спросил другой. – Много взяла-то?

– Сейчас, – ворчливо ответил первый, склонился над лежащей Катериной и легко подул ей на лоб. – Много, Полик. Ой, быть беде… Данилыч прибьет девку, не посмотрит, что ласкался недавно.

– А мы ему не скажем? – предложил Ипполит.

– Сам узнает, – отмахнулся Аристарх. – Вон, спускается уже. Почуял неладное. Боевик хренов. Ты что делаешь?

– Помочь хочу, – огрызнулся Ипполит. – Хоть немного контроль ей вернуть. Сорвет, конечно, но вдруг справится? Сча-а-ас… из зала энергии зачерпну… Не лезь под руку!

– Да у тебя и рук-то как таковых нет, – философски заметил соучастник преступления. – Мне что делать?

– Данилыч наш далеко?

– Да на втором этаже уже.

– Быстрый, паразит. Открой Зеркало. Я увидел, где ее дом. Ну, помоги ей боги…

Александр Свидерский торопливо обошел первый этаж. Поинтересовался у каменов, что за перебой в привычном стихийном фоне здания был недавно.

– А это Арик чихнул, – глумливо сказал Ипполит. – Скажи спасибо, что Университет на воздух не взлетел. Вот не моют нас, Александрушко, ноздри не чистят – того и гляди, катаклизма случится.

– Распоряжусь, – коротко ответил Свидерский и с сомнением посмотрел на каменов. Но те глядели честно и немного недоуменно.

Он открыл Зеркало и вернулся к себе в кабинет. Деканы уже разошлись. Катерина тоже ушла – и как-то ему было тревожно и очень не по себе. Алекс вышел в приемную, выглянул в окно и нахмурился. Катина машина была на парковке. Набрал ее номер. Но телефон не отвечал.